Социально-экономическая база сталинизма
Нелегко разобраться в перипетиях идейно-политической борьбы в России первой трети XX столетия. Для этого надо ответить на несколько чрезвычайно острых вопросов: возможно ли было реализовать принятую модель индустриального развития страны? Возможна ли была индустриализация без коллективизации сельского хозяйства в тех формах, в которых она прошла в России? На эти вопросы можно ответить, только опи-раясь на конкретно-исторический подход, не затрагивая в данном контексте вопроса о верности или неверности самого социалистического эксперимента. Будем исходить из факта совершившейся революции. Объяснять последовавшие после смерти В.И. Ленина деформации линии нэпа лишь лич-ными качествами тех или иных лидеров - это сильное упрощение. Политико-экономический подход к проблеме предполагает поиск более существенных причин, прежде всего анализ социально-классовой структуры общества первых послереволюционных лет. Мы не без опасений предлагаем свою версию: главной причиной деформации и даже грубых, антигуманных извращений является крестьянское мировоззрение большинства населения страны, в которой осуществлялась большевистская власть. Расставим акценты: мы не будем обвинять крестьянство в деформациях и не склонны морализировать по поводу крестьянского или пролетарского сознания. Речь идет лишь об объективных различиях в социально-экономическом положении рабочих и крестьян. При этом надо учитывать следующее: если правящий класс составляет 10%, а крестьянство - почти 80%, то естественно предположить, что крестьянский фон может означать и своеобразное влияние на выработку экономической политики государства. Тем более что российский пролетариат к тому времени еще отнюдь не оторвался от своего деревенского корня. Крестьянство никогда не было однородной массой. Классовое расслоение деревни нака-нуне периода индустриализации было таково. Более трети деревенского населения сос-тавляли бедняки, ведущие, так сказать, отрицательно воспроизводящееся хозяйство, и сельские пролетарии-батраки, вовсе безземельные. Эти люди весьма восприимчивы к идее всеобщего благосостояния и готовы достичь его ценой недолгой, но решительной борьбы, ценой мгновенного напряжения сил, политической атаки на богачей, к которым они приписывают и просто "справных" середняков. Взять у богатых, экспроприировать собственников крупных капиталов и установить царство уравнительного счастья, в ко-тором никому не позволено выделяться из общей, хотя и серой, но сытой массы. Такой бедняк, разоряющийся или уже разорившийся под ударами рынка, враждебного ему, пойдет за Троцким. Ему понятны леворадикальные идеи красногвардейской атаки на капитал и национализации. Он склонен к левому экстремизму, он и есть социальная база троцкизма, а троцкизм есть его идеология и практика. На другом полюсе социального спектра деревни мы видим действительного богача, ка- питалиста-кулака. Собственно кулаков в деревне было немного, их хозяйства составляли всего около 4%. Но экономическая сила хозяйств, рассмотренная "по капиталу", несрав-ненно большая: именно они были главными нанимателями бедняцкой рабочей силы и арен-даторами земли с того времени, как это было разрешено. Эти люди удачливы в хозяйст-вовании и в рыночной борьбе, им нежелательно вмешательство властей в рыночную игру. Для них бедняк - всего лишь неудачник и лентяй, который сам виноват в собственных несчастьях. К тому же бедняк не прочь прибрать к рукам нажитое им, кулаком, богатс-тво. Такой крепкий хозяин чутко прислушивался к идеологам правого реформизма, ему нравились статьи и речи "позднего" Бухарина, который с 1925 г. с небольшими отклоне-ниями выступает с требованиями "нормального" воспроизводственного процесса, созда-ющего "равные"условия для всех. И наконец, основная масса российских крестьян - середняки. В 1924 г. доля середняцких хозяйств составляла более 61 %. Середняки - самая большая и самая нестабильная часть крестьянства. Осуществляя простое воспроизводство, середняк хочет, но не может разбогатеть и очень боится пролетаризации. Он мечется между ультрареволюционностью батрака и основательностью богача. Середняк может объединиться с бедняком против богача, монополизировавшего местный рынок. Но он может объединиться и с кулаком, против притязаний бедняков, сельских пролетариев и деревенских люмпенов12. Перспективы середняка туманны, настоящее неустойчиво, именно поэтому он склонен искать "сильнуюруку", крепкую власть, "вождя", особенно такого, который пообещает, что не позволит ему разориться, поможет в случае крайней опасности, защитит от несправедливых притязаний и кулака, и бедняка. Этот крестьянин пойдет за тем "вождем", который, похоже, уверен в своей правоте, "успешно" побеждает, а потом и уничтожает одного за другим своих противников слева и справа. Отсюда недалеко до вывода, что такой "вождь " и есть самый правильный и самый крепкий правитель. Он не угрожает экспроприацией земли, как троцкистские сторонники "первоначального социалистического накопления", и не поддерживает кулаков, как бухаринцы. Он пока еще что-то не вполне понятное говорит о коллективизации, о привычном, почти общинном житье и твердо обещает, что жить станет лучше и веселей. Внешний политический результат, сплошные "победы вождя" сбивали с толку основную часть населения, не очень грамотную и не имеющую опыта политической жизни. И хотя, в общем-то, было неизвестно, куда он поведет, ему, "вождю”, хотелось вверить свою судьбу, а вместе с тем и заботу о стабильности государства и народного хозяйства. Слишком упрощенно и примитивно объяснять сталинизм некими личными качествами и даже болезнями "вождя". Полувековое господство сталинизма (продолжавшееся и после смерти Сталина) без социальной базы - это теоретический абсурд. Сталинизм опирался на двоякого рода социальные силы. Левая антибуржуазная и антикулацкая демагогия привлекла бедняцкую часть деревни и люмпен-пролетарские слои. Не следует забывать, что из-за неразвитости промышленности разоряющиеся крестьяне отнюдь невсегда становились пролетариями, они пополняли ряды деклассированных элементов города и деревни. Они жили лишь с одной мыслью: у богатых взять, а бедным раздать. Их потребительская идеология находила отзвук в сталинской пропаганде, которая обещала, по крайней мере, "уничтожить кулачество как класс". Но и среднее крестьянство в своей основной массе надеялось на "вождя", как раньше надеялось на царя, на то, что он поможет крестьянам прекратить внутридеревенскую борьбу. К тому же Сталин вроде бы обещал неплохие перспективы: жить артелью, хозяйствовать самостоятельно, выполняя лишь определенные налоговые обязательства перед государством, использовать государственные трактора и другие машины. Бедняки войдут в колхоз и не будут больше враждовать, кулаков экспроприируют и вышлют, они тоже не будут мешать. Можно будет жить под опекой государства, в стороне от крайностей рыночной конкуренции. Кто же знал, что эти "программные обещания" обернутся столь неисчислимыми бед-ствиями? Вряд ли кто из крестьянской массы обратил внимание на то, что в 1925 г., когда в деревне, казалось бы, раскрепостили нэпманские силы, руководство во весь голос заговорило о необходимости ускоренной индустриализации страны. И тут же встал на практике вопрос о накоплениях. Троцкисты рубили с плеча: экспроприировать крестьянство, осуществить "первона-чальное социалистическое накопление" и провести мгновенную индустриализацию. Позиция троцкистов была абсолютно неприемлема. Будучи реализованной, она оттолкнула бы крестьян, а это 80% населения. Позиция "позднего" Бухарина противоположна. Да, рассуждал он, для индустриализа-ции необходимы накопления. Накопления имеются у зажиточного крестьянина, кулака. Середняк едва обеспечивает простое воспроизводство, у бедняка воспроизводство отри-цательное. Передача кулацких накоплений в казну через налоги возможна лишь в одном случае - в случае нормального расширенного воспроизводства кулацкого хозяйства. Кулака нельзя трогать, ведь он источник накоплений. Сам же ход индустриализации должен осуществляться по классической схеме - от легкой промышленности к тяжелой, от про-изводства предметов потребления к производству средств производства. Но и позиция Бухарина оказалась неприемлемой. Во-первых, он не учитывал того, что бедняцко-середняцкая масса крестьян без восторга встретила бы перспективу несколько десятилетий трудиться на кулака. Во-вторых, он не учитывал политическую необходи-мость ускорения процесса индустриализации: страна неминуемо должна была столкнуться с окружением в военной схватке. Сталин выбрал простой путь, практически близкий к троцкистскому, тем более что так или иначе успел совершить колхозизацию, фактически обманув крестьян в их ожида-ниях. Думается, что одна из причин этого явления заключается в том, что многие деятели, не согласные с линией Сталина, легко отступали от своих взглядов, не смогли организовать оппозицию и в запале идеологической борьбы предавали друг друга, предоставляя Сталину карт-бланш для бесконтрольных действий. Итак, политика ускоренного продвижения по пути индустриализации стала преобла-дающей. Организация колхозов теперь рассматривалась не как самостоятельная задача, а как способ выкачивания средств из деревни. Рост промышленности, развитие произво-дительных сил не сопровождались формированием действительно социалистических производственных отношений. Уже не в первый раз в России производительные силы не смогли получить адекватную социальную форму (как, например, при Петре I развитие мануфактурной промышленности осуществлялось на базе ужесточения крепостничества). Естественно, что результат такой политики не мог быть ни долговечным, ни стабильным. 5.
Еще по теме Социально-экономическая база сталинизма: