Прообразы невидимой руки рынка
А что делать с существующим в обществе злом? Настойчиво и последовательно за него наказывать и искоренять его ограничениями и законами?
Решение предлагает Томас Гоббс, для многих – крупнейший политический философ Нового времени.
По его мнению, человек рождается уже инфицированный злом, и именно поэтому его поведение надо жестко контролировать и регулировать. Такое решение предполагает наличие твердой руки правителя‑тирана, использующего исполнительную власть для подавления любого зла[580].Если этого не произойдет, то для свободных людей наступит время безудержного произвола, вскоре начнется война всех против всех (bellum omnium contra omnes ), а значит, и хаос. Не стоит даже говорить, насколько большое влияние имеют эти рассуждения на концепцию экономической свободы индивида вне зависимости от степени его вовлеченности в экономическую жизнь.
Концепция Фомы Аквинского кардинальным образом отличается от подобных рассуждений: «…Каждое зло заложено в некоем добре»[581]. Зло само по себе (само для себя) не существует[582]. Невозможно представить, чтобы кто‑то причинял зло или совершал нечто недоброе, если он при этом не стремится делать некое добро[583]. Никто специально не предполагает послужить злому делу, такое может случиться только помимо замысла[584]. Хотя зло (плохие, неправильные поступки и решения) и существует[585], оно претит главному, на что ориентирован человек в его естественном состоянии[586]. А он тяготеет к добру. И Сократ, в конце концов, имел подобные взгляды: «…Все, делающие постыдное и злое, делают это невольно»[587].
Во избежание недоразумений: я лишь хотел сказать, что «природа» человека добра, или, если хотите, добро заложено в него Богом при сотворении. У людей добрая сущность, они были созданы добрыми, но что‑то их совратило, и они начали творить зло[588].
Однако человек склонен к добру, испорчен не до конца, даже самых «худших» еще можно, по‑христиански говоря, спасти. Если в нем нет ничего, ну абсолютно ничего доброго, то зачем его спасать?[589] Как раз к этой доброй сути может обращаться Бог, адресовать ей Свой зов и крик. Я хочу сказать, что если зло и происходит, то оно есть подмножество добра. Человек может замыслить зло (убийство), но на самом деле он не думает, что совершает нечто неправедное (хочет отомстить, например, что конкретно для него есть простая справедливость, то есть добро). И наибольшее зло (холокост, сжигание ведьм) происходило под знаком стоявшего за ним большего добра (у нацистов – необходимое для процветания немцев Lebensraum , жизненное пространство; у инквизиторов – освобождение мира от зла [!]). Именно таким образом человек ошибочно совершал самые немыслимые преступления, но он всегда действовал в (искаженном) стремлении к некоему добру. Оказывается, для того чтобы творить добро, одного намерения мало, необходимы еще и знания.У зла в этом мире есть своя роль. Фома Аквинский в буквальном смысле слова указывает: «Вещи содержат в себе много добра, которому там не было бы места, если бы не было зла»[590]. И в целом:
Божьим провидением, таким образом, зло не должно быть полностью отлучено от вещи… добро целого превосходит добро части. Мудрому хозяину надлежит не обращать внимания на некий недостаток части добра, чтобы мог наступить рост всего добра в целом… Если убрать зло из некоторых частей космоса, то исчезнет многое из его совершенства, красота коего заложена в упорядоченном соединении доброго и злого, поскольку злое происходит из исчезающего добра, но ведь из зла, благодаря провидению правящего, поднимается некое новое добро, так же как музыка является приятной, если ее играют негромко. Зло, таким образом, Божьим провидением не должно было быть отлучено от вещей[591].
А вот это уже начинает напоминать тезисы, из которых позднее родилась «Басня о пчелах» Бернарда Мандевиля[592].
Данную взаимосвязь хорошо отметил Ф. А. Хайек в своей книге «Новые очерки по философии, политике, экономике и истории идей», в которой он вполне ясно указал на неоригинальность рефлексии автора басни: «Разве не должен был даже сам Фома Аквинский признать, что multitudae utilitates impedirentur si omni peccata districte prohiberentur – много полезного не произошло бы, если бы совершать любые грехи было строго запрещено?»[593]Идея невидимой руки рынка, то есть когда несистематические и часто направленные на совершение недобрых дел усилия отдельных членов общества приводят к общему благу, была известна еще с античных времен. Ни Адам Смит, ни Бернард Мандевиль, ни даже Фома Аквинский не были первыми, кто выразил в своих работах данный принцип.
Концепция Фомы, однако, уводит нас в несколько ином направлении. Даже если Сам Бог никому ничего плохого не желает[594], само наличие зла Аквинский приводит в качестве доказательства существования Бога и Божьего провидения, возражая тем, кто в злодеяниях, наоборот, видит доказательства отсутствия Господа. Для достижения общего блага должно существовать парциальное зло[595]. Благо целого имеет преимущество перед благом отдельной его части. Для подтверждения этой идеи Фома Аквинский приводит две цитаты из Писания:
Я образую свет и творю тьму, делаю мир и произвожу бедствия; Я, Господь, делаю все это[596].
И в другом месте:
Трубит ли в городе труба, – и народ не испугался бы? Бывает ли в городе бедствие, которое не Господь попустил бы?[597]
Если бы могло существовать абсолютное добро, то оно, безусловно, совпадало бы с нашим представлением о Боге. Из цитированного выше тем не менее мы видим, что взгляд иудеев на все это был более сложным. По их мнению, Бог хотя и приносит мир и покой, но также и «творит зло». Ведь именно Бог посадил в Раю древо познания добра и зла, а когда люди откусили от плода его, «сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло».
С другой стороны, мы уже показали, что Сатана, олицетворение зла, играет и положительную роль: совершаемые им черные дела способствуют некоему благу. Так как о морали мы можем говорить лишь в контексте свободы выбора, то для появления понятий «добро» и «зло», «нравственность» она (свобода) должна существовать в обязательном порядке. В этом смысле добро не может быть без (хотя бы возможности наличия) зла. Ведь и в совершенном Эдеме, как оказалось, зло было допустимо.Так что зло в этом мире неискоренимо, да и вообще уничтожать его нежелательно. Такой подход не легитимизирует идею laissez‑faire , но значительно ее обогащает. Частично это уже было нами показано на примере притчи о плевелах. Во всяком случае, мы таким образом уходим от жесткой и последовательной борьбы с пороками господствующей силы. Божье провидение не исключает зла: «Но не подобает общему благу быть уничтоженным ради того, чтобы можно было избегнуть частного зла, тем более что Бог столь всемогущ, что может любое зло обратить во благо»[598]. Или еще более выразительно: «Отвечаю. Должен сказать, что подталкивать человека к греху не позволено ни в коем случае, использовать, однако, чужой грех для дел добрых разрешено, так как и Бог использует все грехи для некоего добра, то есть любое зло превращает в некое добро»[599].
Чем тратить огромную энергию для войны со злом, лучше использовать его энергию для достижения своих целей: поставить на бурной реке мельницу или, как это сделал чешский святой Прокопий, запрячь черта в плуг. Гораздо мудрее и выгоднее силы хаоса и стихии обратить на пользу дела, чем, подобно Сизифу, тщетно пытаться их одолеть. Речь идет о том же самом проклятии зла, известном нам благодаря словам Мефистофеля из трагедии Гёте:
Я – часть той силы,
что вечно хочет зла
и вечно совершает благо.
Подпитывающая сама себя энергия хаоса меняет направление своего действия на обратное и тем самым преобразует причинную взаимообусловленность событий во времени. Достаточно ее, как это сделал вышеупомянутый святой, контролировать и направлять, чтобы она служила нашим целям. Вместо тщетных попыток успокоить море силой экономика должна была бы овладеть искусством управления судном. Она должна была бы воспринимать хаос свободных желаний (хотя он и кажется бурным морем), воспринимать не как препятствие, а лишь как средство достижения цели. Очень интересно об этом пишет известный американский экономист Майкл Новак в своей книге «Дух демократического капитализма». Из всех существующих исторических систем, утверждает он, только демократический капитализм постиг, насколько глубоко «грех» пустил корни в человеческой душе, и осознал, что его ничем не искоренить. И потому такая система принимает «падший мир» как факт, из которого и надо исходить; более того, она пытается «направить силу первородного греха на достижение полезных целей»[600].
В конце концов, Бог тоже «пахал на дьяволе». Он использовал этого представителя сил зла как Своего (судя по интерпретации отрывка из Книги Иезекииля, мятежного[601]) служителя, коим, собственно говоря, изначально тот и был.