Бремя истории

Современному западному взору Китай предстает мо­нолитным Джаггернаутом, готовым завладеть Восточной Азией и превзойти Запад в богатстве и объеме производ­ства за считаные годы. В действительности Китай - это хрупкая конструкция, которая может легко обрушиться в хаос, как это много раз случалось прежде.

Китай - это самая длинная непрерывная цивилиза­ция в мировой истории, включающая 12 крупных дина­стий, множество мелких, сотни правителей и политиче­

ских режимов. Будучи далеко не однородным, Китай со­стоит из бесчисленных культур и этнических групп, объединяя в себе тесную, сложную сеть регионов, круп­ных и мелких городов и деревень, связанных торговлей и инфраструктурой, которая избежала периодических раз­рывов последовательности других великих цивилизаций, от ацтекской до зимбабвийской.

Основной вклад в долговечность китайской цивили­зации внес колеблющийся характер правления, состоя­щий из периодов централизации, за которыми следовали периоды децентрализации, а затем восстановление централизации и так далее, тысячелетие за тысячелети­ем. Эта история напоминает движение меха аккордеона, расширяющегося и сокращающегося в ходе исполнения одной и той же песни. Тенденция к децентрализации с политической точки зрения дала китайской цивилизации прочность, необходимую, чтобы избежать полного краха центра, характерного для Рима и инков. Напротив, спо­собность к централизации с политической точки зрения предотвратила тысячи локальных узлов от превращения в аграрную мозаику, хаотичную и разъединенную. Китай переживает взлеты и падения, но так и не исчезает.

Знание китайской истории централизации, дезинте­грации и вновь возникающего порядка необходимо для понимания сегодняшнего Китая. Западные финансовые аналитики часто подходят к Китаю с преувеличенным до­верием к рыночным данным и недостаточной историче­ской перспективой/справкой для того, чтобы понять культурную динамику Китая.

му началу»^:?б:.[э7; Учитывать эту точку зрения по-прежне­му важно и сегодня.

Централизованные древние династии включают Чжоу (примерно с 1100 г. до н. э.), Цинь (с 221 г. до н. э.) и Хань, которая следовала сразу за Цинь и длилась до 220 г. н. э. В средний период китайской цивилизации пришли централизованные династии Суй в 581 г. н. э. и Тан, которая последовала за Суй в 618 г. Следующее ты­сячелетие характеризовалось скорее политической централизацией, чем беспорядком, под властью четырех великих династий. Первой была легендарная династия Юань Хубилая ^[98 в 1271 г., затем Мин в 1378 г., Цин в 1644 г. и коммунистическая династия в 1949 г.

Знаменитые эпизоды децентрализации и раздора включают Эпоху воюющих царств примерно в 350 г. до н. э., когда 14 царств отражались за власть на территории между реками Янцзы и Хуанхэ. Шестьсот лет спустя, в 220 г. н. э., началась еще одна фаза децентрализации: Эпоха троецарствия Вэй, Шу и У, за которой последовало соперничество между теряющей свои позиции династией Цинь и возвышающейся Цзинь. Периодическая неста­бильность длилась в VI в. н. э., когда сражались дина­стии Чэнь, Северная Чжоу, Северная Ци и Западная Лян, а затем наступил еще один период объединения с дина­стией Суй. Финальный период разрозненности возник

’б Цит. по переводу Яна Хин-Шуна.

97 Тао Те Ching, translated by Stephen Addis and Stanley Lombardo, Indianapolis, Hacket Publishing Company, 1993.

⁹³ Также известного как Кублай-хан.

около 923 г. н э., когда восемь царств сражались за власть в Восточном и Центральном Китае.

Однако раздор не ограничивался долгими периода­ми децентрализации. Даже периоды централизации включали стадии нарушения общественного порядка, иногда их подавляли, а иногда они отмечали беспорядоч­ную смену династий. Возможно, самым опасным из этих эпизодов было восстание тайпинов с 1850-го до 1864 г.

К 1850 г. местная религиозная секта Хуна преврати­лась в сплоченную военную силу и начала одерживать значительные победы над войсками Цин. Было провоз­глашено «Тайпинское небесное царство» со столицей в Нанкине. Небесное царство осуществляло власть над бо­лее чем 100 миллионами китайцев на юге и в августе 1860 г. отправилось на штурм Шанхая. Атака на Шанхай была отбита войсками Цин, командирами и советниками которых на этот момент были европейские военачальни­ки, и пополненными западными войсками и вооружением. К 1864 г. восстание потерпело крах, но цена была вели­

ка. Ученые оценивают количество убитых в ходе восста­ния в 20-40 млн чел.

Сходный период хаоса возник в так называемую Эру милитаристов с 1916-го по 1928 г., когда централизован­ное управление в Китае существовало только номиналь­но. За власть боролись 27 группировок, возглавляемых милитаристами, которые заключали и разрывали альянсы в различных сочетаниях. И только когда Чан Кайши и Национально-революционная армия наконец победили мятежных милитаристов в 1928 г., установилось подобие единства. Даже тогда Коммунистическая партия Китая, в которой Чан провел безжалостную чистку в 1927 г., умуд­рилась выжить в южных анклавах, перед тем как предпринять Великий поход, стратегическое отступление от атакующих националистских войск, наконец укрыв­шись в провинции Шэньси в Северо-Западном Китае.

Наиболее недавний период политического хаоса де­централизации возник в середине правления коммуни­стической династии, в ходе Культурной революции 1966­1976 гг.

Мао, очаги культурного и экономического разрушения были окончательно уничтожены.

Историческая память об этих тревожных эпизодах глубоко засела в умах лидеров Китая. Она объясняет же­стокое подавление наций (Тибет), культур (уйгуры) и ре­лигиозных сект (Фалуньгун). Коммунистическая партия не знает, где может возникнуть следующее Небесное ца­рство, но боится его появления. Расстрел студентов и остальных демонстрантов на площади Тяньаньмэнь в 1989 г. вызван той же неопределенностью. Протест, ко­торый на Западе взяли бы под контроль при помощи сле­зоточивого газа и арестов, для коммунистической госу­дарственной власти был движением, которое может вый­ти из-под контроля, и, таким образом, оправдывал огонь на поражение для подавления.

Дэвид Ле, высокопоставленный князек, современ­ный потомок коммунистических революционных героев, недавно сказал в Шанхае, что главный страх современ­ных лидеров Китая - это не военные силы США, а крити­ческое стечение рабочих-мигрантов и мобильные прило­жения Twitter'a - S9. в Китае более 200 млн рабочих-ми­грантов, которые живут в крупных городах без офици­ального разрешения на это, и по приказу коммунистиче­ской партии их могут насильно вернуть в село. Китай осуществляет жесткий контроль над Интернетом, но мо­бильные приложения, передающиеся через беспровод­ные мобильные широкополосные 4С-каналы, не менее опасны в глазах официальных лиц, чем фанатизм несо­стоявшегося чиновника-мандарина, который верил, что он брат Иисуса Христа. Этот потенциал нестабильности -

” Замечания Дэвида Ле, старшего внука Чжана Сюэ Мина, мэра Тяньцзиня, в разговоре с автором в Шанхае 6 июня 2012 г.

причина того, что экономический рост имеет перво­степенную важность для лидеров Китая: рост - это про­тивовес появляющемуся инакомыслию.

До 1979 г. экономика оперировала принципом «же­лезной чаши риса». Власти не сулили высокого экономи­ческого роста, рабочих мест или возможностей; вместо этого они обещали достаточно продовольствия и удовле­творение основных жизненных потребностей. Колхозов, подневольного труда и центрального планирования было достаточно, чтобы выполнить эти обещания, но не более того. Целью была стабильность, а рост экономики счи­тался второстепенным.

Начиная с 1979 г. Дэн Сяопин разбил железную ча­шу риса и заменил ее экономикой, мотивированной к ро­сту, которая не гарантировала пищи или товаров первой необходимости, предоставляя людям возможность найти их самостоятельно. Это был никоим образом не свобод­ный рынок или ослабление контроля Коммунистической партии. Однако этого оказалось достаточно, чтобы позво­лить местным руководителям и иностранным покупате­лям использовать как дешевую рабочую силу, так и им­портированные технологии для создания сравнительного преимущества в широком спектре конкурентоспособных промышленных товаров.

Результатом стало «китайское чудо». ВВП Китая вы­рос с 263 млрд долл, в 1979 г. до 404 млрд в 1990 г., 1,2 трлн в 2000 г. и более чем 7,2 трлн в 2011 г. - порази­тельное увеличение в 27 раз всего за 30 лет. Общий объ­ем производства Китая составляет примерно половину экономики США. Эти высокие темпы роста привели к мно­гочисленным экстраполяциям и расчетам срока в не столь отдаленном будущем, когда китайская экономика

превзойдет североамериканскую в общем объеме произ­водства. В этот момент, говорят прогнозисты, Китай вер­нет свою роль в первом эшелоне мировых сил; позицию, которую он занимал в давно прошедшее время династии Мин.

Экстраполяция - это обычно плохой советчик в во­просах будущего, и эти предсказания могут оказаться преждевременными. Пристальное изучение процесса эко­номического роста с низкого уровня показывает, что та­кой рост - вовсе не чудо. Если бы взвешенные политиче­ские меры наподобие используемых в Сингапуре и Япо­нии заменили хаос «культурной революции», высоких по­казателей можно было бы достигнуть несколькими деся­тилетиями раньше. Сегодня такое же аналитическое ис­следование порождает сомнения в возможности Китая продолжить рост в бурном темпе грядущих лет.

Динамические процессы, такие как экономический рост, подпадают под действие резких изменений к луч­шему или худшему, основанных на использовании или ис­тощении факторов производства. На это указывает клас­сическая статья 1994 г. профессора Принстонского уни­верситета Пола Кругмана под названием «Миф об азиат­ском чуде» (The Myth of Asia's MiracCe)-¹⁰^. Сразу после публикации статья подверглась широкой критике за предсказание снижения темпов развития Китая, но оказа­лась пророческой.

Кругман начал с базового положения о том, что рост любой экономики - это результат увеличения доли рабо­тающих и производительности. Если в экономике будет

io® Krugman, Paul, «The Myth of Asia's Miracle», Foreign Affairs, November/December 1994, p. 62.

одно и то же количество трудящихся, работающих с по­стоянным уровнем производительности, это приведет к постоянному объему производства при отсутствии роста. Основные движущие силы увеличения числа работающих - это демография и обучение, в то время как основные движущие силы производительности - это капитал и тех­нологии. Без этих затрат производственных факторов экономика не может увеличиваться. Однако когда эти затраты производственных факторов доступны в изоби­лии, быстрый рост вполне по силам.

К 1980 г. Китай был готов усвоить крупный приток отечественных трудовых ресурсов и иностранного капи­тала с предсказуемо положительными результатами. Та­кой переход требует профессионального обучения, кото­рое начинается с основной грамотности и в перспективе включает развитие технических и трудовых навыков. Тот факт, что в Китае было более полумиллиарда крестьян в 1980 г., не обязательно означает, что эти крестьяне за одну ночь могли превратиться в заводских рабочих. Переход к рынку также требует жилищной и транспорт­ной инфраструктуры. На это нужно время, но к 1980 г. процесс начался.

По мере того как рабочая сила перемещалась в го­рода в 1980—1990-х гг., капитал был мобилизован для облегчения производительности труда. Источниками это­го капитала стали иностранные частные инвестиции, международные организации, такие как Всемирный банк, и накопления участников внутреннего рынка. Финансо­вый капитал был быстро обращен в производственные площадки, оборудование и инфраструктуру, необходи­мую для максимального использования увеличивающего­ся резерва рабочей силы.

Как указывает Кругман, эта модель затрат производ­ственных факторов рабочей силы и капитала - палка о двух концах. Когда факторы в изобилии, рост может быть высоким, но что случается, когда эти факторы в дефици­те? Кругман отвечает очевидным умозаключением: если производственные затраты трудовой силы и капитала снижаются, так же поведет себя и экономический рост. В то время как анализ Кругмана хорошо известен ученым и высшим должностным лицам, он менее известен заводи­лам Уолл-стрит и СМИ. Экстраполируя высокий рост далеко в будущее, они игнорируют неизбежное снижение затрат производственных факторов.

Например, ручное изготовление товаров силами пя­терых рабочих выразится в определенном уровне произ­водства. Если затем прибудут пятеро крестьян из села и присоединятся к существующей на фабрике рабочей си­ле, используя ту же технологию ручного изготовления, производство увеличится вдвое, поскольку рабочих, вы­полняющих ту же работу, стало вдвое больше. Теперь предположим, что владелец фабрики приобретает маши­ны, которые заменят ручной труд автоматическим, затем обучает рабочих использованию машин. Если каждая ма­шина увеличивает производство по сравнению с ручным трудом вдвое и на каждого рабочего приходится по од­ной машине, производство опять же вырастет вдвое. В этом случае производство на фабрике достигло 400 %, сначала из-за увеличения вдвое трудовых ресурсов, за­тем из-за автоматизации процесса. Как объясняет Круг­ман, это не «чудо». Это понятный процесс наращивания трудовых ресурсов и производительности.

Но этот процесс явно имеет границы. Со временем из села перестанут прибывать новые рабочие, и даже ес­ли рабочие будут, могут возникнуть физические или фи­

нансовые ограничения в возможности задействовать ка­питал. Когда у каждого рабочего будет машина, дополни­тельные машины не увеличат производство, если их мож­но использовать только поочередно. Экономическое раз­витие более сложно, чем предполагает этот пример, и существует много других сил, которые влияют на траек­торию роста. Но основная установка, что меньшие произ­водственные затраты равняются более низкому росту, не­преложна.

Китай сейчас приближается к этой точке. Это не значит, что рост экономики исчезнет, он просто снизится до устойчивого уровня. Китай поставил себя в такое по­ложение из-за политики «один ребенок на одну семью», принятой в 1978 г., и с тех пор усиленной абортами и убийством миллионов девочек. Этот спад роста населе­ния, начавшийся 35 лет назад, влияет сегодня на состав занятого взрослого населения. Результаты подытожены в недавнем отчете, сделанном МВФ:

«Китай находится накануне демографических изменений, которые будут иметь далекоидущие по­следствия для экономической и культурной карти­ны. За несколько лет население трудоспособного возраста достигнет исторического максимума, а за­тем начнется стремительный спад. Основная часть населения трудоспособного возраста, те, кому ис­полнилось 20-39 лет, уже начала уменьшаться. Вви­ду этого обширный приток низкооплачиваемых ра­ботников - основной двигатель китайской модели роста - начнет исчезать, с потенциально далекой-

дущими последствиями как в самой стране, так и за рубежом»-¹⁰¹]

Важно, что когда уровень участия рабочей силы1 снижается, технологии остаются единственной движущей силой роста. США также сталкивается с демографически­ми сдерживающими факторами из-за снижения уровня рождаемости, но все еще способны увеличивать трудо­вые ресурсы на 0,5 % ежегодно, частично за счет имми­грации, и сохраняют потенциал даже еще более быстрого роста за счет технологического совершенства. Напротив, в Китае нет испытанных специалистов по изобретению новых технологий, несмотря на успехи в краже существу­ющих. Сдвоенные двигатели роста: трудовые ресурсы и технологии - оба в Китае начинают глохнуть.

Все же официальная статистика говорит, что эконо­мический рост Китая превышает 7 % в год - уровень, на который развитые экономики могут только с завистью смотреть. Как увязать эти заоблачные темпы роста со спадом затрат производственных факторов трудовых ре­сурсов и капитала, которые Кругман предсказал почти 20 лет назад? Для ответа на этот вопрос надо принять во внимание не только затраты производственных факто­ров, но и состав роста. Как определено экономистами, ВВП состоит из потребления, инвестиций, бюджетных расходов и чистого экспорта. Увеличение одного или всех этих компонентов вносит свой вклад в рост экономи­ки. Каким образом Китай, кажется, увеличивает эти составляющие, когда затраты производственных факто­

ров снижаются? Китай делает это с помощью заемных средств, долга и дозы жульничества.

Чтобы понять, как это сделано, рассмотрите состав ВВП Китая по сравнению с развитыми экономиками, таки­ми как Соединенные Штаты. В США потребление обычно составляет 71 % ВВП, тогда как в Китае доля потребле­ния 35 %, меньше половины цифры по США. И наоборот, инвестиции в США обычно составляют 13 % ВВП, тогда как в Китае это огромные 48 % от общей суммы. Чистый экспорт составляет около 4 % в экономике и США, и Ки­тая, за исключением полярности знаков. В Китае стои­мость экспорта превышает стоимость импорта, что добав­ляет Л % к ВВП, тогда как в США превышение импорта над экспортом отнимает Л % от ВВП. Короче говоря, двигатель экономики США - потребление, а двигатель экономики Китая - инвестиции.

Инвестирование может быть разумным способом подрастить экономику, поскольку оно имеет двойную от­дачу. ВВП растет, когда инвестиции делаются в первый раз, и затем снова растет от повышения производитель­ности, которую первоначальные инвестиции обеспечива­ют на будущие годы. Однако этот вид определяемого ин­вестициями расширения не автоматический. Многое за­висит от качества инвестиций; от того, добавляет оно в действительности производительность или тратится впу­стую - так называемое неэффективное инвестирование. Свидетельства недавних лет говорят, что инвестирование в инфраструктуру в Китае сопряжено с огромными поте­рями. Что еще хуже, это инвестирование финансируется с помощью долга, не подлежащего погашению. Это соче­тание бесполезно потраченного капитала и грозного без­

надежного долга превращает китайскую экономику в пу­зырь, который вот-вот лопнет.