УИЛЬЯМ СТЕРН — МИРОВОЙ РЕКОРДСМЕН ПОБАНКРОТСТВУ

Приходится за ним гоняться и просить его знакомых намекнуть ему, что он, наверно,

просто не слишком хочет, чтобы его застали.

Он родился в Венгрии в 1935 году.

семьей в нацистский лагерь Берген-Бельзен. До семнадцати лет он воспитывался в Швейцарии,

потом учился в Нью-Йорке и Бостоне, где получил степень бакалавра. Затем стал гражданином

США и получил диплом юриста в Гарвардском университете.

При первой встрече он производит впечатление холодного и даже чопорного человека,

который с нескрываемым подозрением относится к каждому, кто имеет при себе магнитофон и

хочет нарушить его уединение.

Но если он все-таки согласится рассказать о себе, то вы сразу попадаете под власть его

знаменитого обаяния. Он отличный собеседник и при этом весьма умен и совсем не скрытен.

«Я познакомился со своей женой и женился на ней в 1957 году. После того как в июле

1960 года меня приняли в нью-йоркскую коллегию адвокатов, мы с женой вернулись в Лондон и

я начал работать в тогда еще небольшой компании «Фрэшуотер груп». Этим самым я выполнял

свое предсвадебное обязательство, данное мной моему, ныне уже покойному, тестю, Осин

Фрэшуотеру, который хотел, чтобы в его компании работали свои люди. Я начал карьеру с

самого низшего звена управления — заполнял бухгалтерские книги, вносил собранную

арендную плату на банковские счета, осматривал котельные, следил за текущим ремонтом

сдаваемых внаем квартир В 1964 году я стал заниматься финансовой стороной нашего бизнеса.

Я отвечал за финансовые дела компании, пока в 1970 году не оказалось, что два более молодых

члена семейства уже стали взрослыми, и тогда я решил, что для всех нас будет лучше, если

каждый из нас займется своим делом. Мы разделили капитал, и в конце 1972 года я основал то,

что позднее стало известно как «Стерн холдингз».

А меньше чем три года спустя его империя недвижимости «Уилстар секьюритиз лтд.»

рухнула вместе со всей Лондонской биржей недвижимости, и он остался в долгу на обшую

сумму 142 978 413 фунтов стерлингов.

Между 1979 и 1985 годами ему принадлежала достаточно сомнительная честь быть

зарегистрированным в Книге рекордов Гиннесса в качестве самого крупного банкрота.

Сегодня, освободившись наконец от долгов, он рассказывает о своем феноменальном

взлете и еще более феноменальном падении как человек, у которого было достаточно времени

взглянуть на все это со стороны.

«С 1961 и по 1971 год английский бизнес сдачи помещений внаем подвергался

бесконечным и вполне произвольным ограничениям того или иного рода, которые накладЗивал

«Бэнк оф Ингленд».

кредитования национальной экономики. Поэтому любой, кто мог расширять свое дело в

шестидесятых годах, имел свой потолок, независимо от того насколько прибыльным было его

дело. Управляющий банком обычно говорил: «Мне бы очень хотелось вам помочь, но размер

нашего кредита ограничен 5% той суммы, которую вы получили в прошлом году. Поскольку

уровень инфляции составляет именно 5%, то это означает, что наши кредитные способности

остались на том же уровне, а поскольку мы уже выдали кредиты другим нашим клиентам, то

для вас у нас ничего нет». Раздобыть деньги можно было, только обхаживая одновременно

десять или двенадцать банков, пока не найдется такой, у которого при всех искусственно

навязанных ограничениях еще остались кое-какие запасы. Поверьте, я мог бы рассказать

бесконечное множество историй о великолепных сделках, не осуществленных только потому,

что не оказалось возможным найти под них кредиты».

В то же самое время, в середине шестидесятых, четыре крупных банка решили

расширить свои операции и создали сеть филиалов. Они выделили этим малым банкам по

121

пятьдесят или по сто тысяч фунтов и пустили их в свободное плавание. Но вскоре управляющие

банками стали жаловаться, что не могут выдавать кредиты, потому что им не разрешается брать

вклады, превышающие искусственно установленные ограничения.

Затем наступил 1971 год.

«Бэнк оф Ингленд» решил снять все ограничения и предоставить всем полную свободу

действия. Тактика ограничения кредитов была предана забвению. Согласно новой финансовой

политике рынок должен был сам диктовать условия, при которых объем кредитов

устанавливался бы естественным путем и каждый, у кого есть деньги, мог бы давать взаймы

кому угодно.

«Наступила новая эра. Теперь согласно новому подходу любое финансовое учреждение

могло искать себе вкладчиков на конкурентной основе. И пусть себе небольшой коммерческий

банк предлагает на полпроцента больше, чем «Барклиз».

выдает их в виде займов для каких угодно целей, до тех пор пока на них есть спрос. В

результате этого в сектор недвижимости было влито несколько свежих миллиардов

фунтов,стерлингов. И естественно, ограниченное количество товара при практически

неограниченном количестве денег привело к резкому скачку цен. Вдобавок свободное

кредитование создает в обществе ощущение богатства и люди гораздо легче тратят деньги. А

кредиты выдавались щедрой рукой. И в промежутке между декабрем 1971 и летом 1973 года

стоимость недвижимости и аренды невероятно выросла. Это было похоже на какую то

бесконечную спираль».

Что касается Стерна, то он был известен в Сити как начинающий, но уже опытный

торговец недвижимостью.

«Моей собственной компании было всего полгода или год от роду. И тем не менее

представители банков буквально ломились в мою дверь: «Можпо нам поговорить с вами? Не

хотите ли вместе пообедать? Не хотите ли взять кредит в два, три, пять миллионов фунтов для

расширения вашего дела? Мы бы с удовольствием сотрудничали с вами по таким-то и таким-то

сделкам». И тому подобное. Четыре года назад из-за этих кредитных ограничений они даже при

всем желании не могли бы делать ничего похожего».

Огромные суммы денег продолжали вливаться в сектор недвижимости в течение 1972-го

и особенно 1973 года. В 1971 году цены были уже достаточно высоки, но теперь они просто

подскочили до небес. Оценщики оперировали астрономическими цифрами. И банки

продолжали давать ссуды соответственно этим завышенным оценочным ценам на

недвижимость.

Но уже осенью 1973 года произошло первое из цепи событий, которые, по мнению

Стерна, и привели к краху его компании.

«Началась так называемая война Йом Кипур, приведшая к беспрецедентному росту цен

на топливо. Это произвело дестабилизирующее влияние на финансовую систему западного мира

и негативно отразилось на экономике почти всех стран. Между прочим, той же осенью 1973

года на конференции Института директоров в Алберт-Холле тогдашний премьер-министр Тед

Хит имел самонадеянность и глупость заявить, что перед Англией сейчас не стоит никаких

проблем, кроме одной: как лучше; использовать свое процветание».

Через пять месяцев в Англии началась забастовка шахтеров, и было запрещено включать

свет в офисах более чем на несколько часов в день.

предприятия закрывались из-за нехватки топлива. Профсоюзы горняков успешно противостояли

консервативному правительству и добились того, что были назначены досрочные всеобщие

выборы, на которых Хит потерпел поражение.

«Было избрано социалистическое правительства меньшинства. Я хочу сказать, что хотя

они и имели большинство в парламенте, они не получили большинства голосов на всеобщих

выборах. Отсюда происходило всеобщее заблуждение относительно того, что это правительство

долго не протянет. Все это только усугубляло чувство неуверенности и неопределенности. В

самый разгар энергетического кризиса, в декабре 1973 года, из-за нехватки ликвидных средств

обанкротился небольшой банк «Ландон энд Баунти секьюритиз». Но Англия не была бы

Англией, если бы в ней позволялось выносить сор из избы. Поэтому «Бэнк оф Ингленд> без

особого шума предоставил пострадавшему банку то, что позднее стало называться

«спасательной шлюпкой».

122

По словам Стерна, первое время происхождение таких «спасательных шлюпок»

настолько ловко держалось в секрете, что иногда даже сами банкиры, получавшие финансовую

поддержку, не знали, откуда к ним поступают деньги.

В то время финансовая группа, принадлежащая Стерну, владела совместно с «Ферст

нэшнл бэнк оф Мэриленд» акциями небольшого коммерческого банка, который назывался

«Ферст Мэриленд лтд.». В декабре 1973 года Стерн проводил праздники с семьей. Но не уснели

они приехать в Майами, как ему позвонил генеральный управляющий банка «Ферст Мэриленд.

«Я был членом совета директоров, и мне принадлежало большинство акций, но я

непосредственно не занимался управлением банка, так как предпочитал доверять это

профессионалам. Управляющий заявил, что у нас возникли трудности. Он сказал, что он не

может возобновить наши рыночные вклады. Он также сказал, что желательно, чтобы я вернулся

в Англию. Разумеется, я сейчас же вернулся и связался с нашими главными банкирами из

«Барклиз». И они дали мне весьма неожиданный ответ. Обычно крупные банки по вполне

понятным причинам крайне неохотно предоставляют помощь небольшим банкам. Они

предпочитают, чтобы небольшие банки получали деньги от частных вкладчиков, а не от них. Но

на этот раз рни сказали: «Отлично, мистер Стерн! Какой объем наличности вас устроит? Два

миллиона? Три миллиона?» Мы тогда не знали, что «Барклиз» делал это по поручению «Бэнк оф

Ингленд», который организовал предоставление финансовой помощи тонущим банкам. Всего на

спасение банковской системы Великобритании -ушло 1,25 миллиарда фунтов стерлингов».

Но по иронии судьбы подобная политика спасения утопающих оказалась тем самым

обоюдоострым мечом. — «Бэнк оф Ингленд» закачивал деньги в банковскую систему, чтобы во

всем мире знали, что дела у них идут лучше некуда. Но, к сожалению, им не удалось держать

это долго в секрете и те слухи, которые сопровождали «спасательные шлюпки», только

нагнетали атмосферу неуверенности и нестабильности.

«Ничто так не угнетает, как неопределенность или страх. За двенадцать месяцев, с начала

забастовки шахтеров и кризиса банковской системы, с декабря 1973-го и по январь 1975 года, в

Англии произошла полная потеря доверия. Недвижимость невозможно было продать. И не

потому, что резко упали цены. Это' бы просто означало, что стоимость недвижимости перешла

на иной уровень. Нет. Просто торговля прекратилась. Уже в 1975 и 1976 годах можно было

сделать приобретения по очень низким ценам. Но в 1974 году вы даже задаром никому не могли

всучить никакой недвижимости. Переговоры о сделках еще кое-как продолжались. Различные

организации делали вид, что собираются что-то покупать. Сделки обсуждались, но договоры не

подписывались. Готов держать пари, что за весь 1974 год не было заключено ни одной сколько-

нибудь серьезной сделки».

Когда наступил кризис, «Стерн груп», состоявшая к тому времени из пятидесяти

компаний, занимающихся недвижимостью, банковскими операциями и страхованием, как раз

вела строительство на сорока участках, расположенных в разных частях Англии.

«Это все равно что любое обычное производство. Просто вместо того, чтобы

монтировать всякие штуковины в заводских помещениях, мы строили здания под открытым

небом. Мы имели надежное банковское финансирование. Существовало неписаное правило,

согласно которому построенное здание или сдавалось внаем по истечении, скажем, шести —

двенадцати месяцев после завершения строительства, или же, если оно пустовало, его

продавали. Но, разумеется, никто и вообразить не мог, что деловая жизнь в стране замрет до

такой степени».

Он даже в страшных снах не представлял себе, что когда-нибудь не сможет выплатить

проценты по банковским займам. Но в отдельные периоды его ссуды достигали 150 миллионов

фунтов. На свои резервы они могли продержаться еще не больше одного квартала. В январе

1974 года кризис в экономике стал очевиден. 25 марта он еще ухитрился как-то выплатить

проценты по ссудам. Но после этого его карманы оказались совершенно пусты. «Вот тогда-то я

и решил проверить реальный спрос на рынке. Я решил продать принадлежавшее нам прелестное

здание в центре Дублина. Мы рассчитывали, что до Ирландии кризис еще не докатился. Словом,

агенты утверждали, что продажа этого здания должна принести нам не меньше миллиона. Я

выставил его на продажу. В те времена процедура покупки включала в себя посещение

поверенных, проверку документов сделки; осмотр объекта, и я еле дождался, пока здание будет

участвовать в торгах. Знаете, сколько предложений мы получили? Ни одного. Не нашлось ни

123

единого человека, кто бы хотел купить это здание. Ни за миллион. Ни за восемьсот тысяч

фунтов. Ни за полмиллиона. Ни даже за сто тысяч. Никого. Спроса не было вообще. Через

несколько дней после этого я отправился к нашим главным кредиторам и объяснил, что в июне

мы не сможем выплатить проценты по ссудам за второй квартал. В середине мая они

пригласили компанию «Корк галли» в качестве ликвидаторов нашей компании».

Едва ли это могло служить ему утешением, но Стерн был не одинок.

Зашатались самые устои экономики.

Продажа недвижимости в очень большой степени зависит от банковских ссуд. Вы

вкладываете столько банковских денег, сколько можете достать. Поскольку всегда приходится

учитывать возрастающий уровень инфляции, то за время, пока вы построите здание и

перепродадите его, стоимость должна возрасти настолько, чтобы компенсировать все затраты на

выплаты процентов под занятые ссуды. А так как вложения в покупку земли в, любом случае

хорошая гарантия от инфляции, то, как только вы заканчивайте строительство, вам

гарантирована прибыль. Так было всегда.

И только в декабре 1973 года все стало совсем иначе.

Те, кто занимался продажей недвижимости, внезапно столкнулись с явлением, которое

теперь любо называть, «отрицательным притоком денег». Раньше это называлось проще: «быть

загнанным в угол». Банки требовали; проценты за свои ссуды, а недвижимость никто не хотел

покупать. Если, к примеру, вам принадлежали какие-то квартиры и арендаторы платили вам

ренту (другими словами, если вы использовали недвижимость в виде помещения капитала), то

вам регулярно поступала арендная плата, или в крайнем случае вы могли ее снизить. Так или

иначе, всегда найдется кто-то, кому негде жить, и у вас всегда будет шанс получить хоть какие-

то деньги. Но если вы в те годы занимались строительством жилья, то вы не получали ничего,

кроме счетов на оплату. Вы же не можете продать дом без крыши. Значит, до тех пор пока вы не

сделаете крышу, вы будете только тратить.

Если сегодня вы заговорите с кем-нибудь из строителей, которые работали в то время, то

все они, независимо от того, удалось им выжить или нет, в один голос скажут, что не ожидали,

что кризис затянется так надолго. Ну, может быть, год, ну два, ну даже три. Но никак не

пятыпесть лет.

Один известный в Сити предприниматель, которому удалось выйти из кризиса почти без

потерь, говорил так: «В то время я понял, что действительно доходная собственность рано или

поздно принесет свои плоды. Но только в том случае, если у вас есть время и терпение. В те

годы многим улыбнулась судьба. Но все, кто занимался строительством, пережили трудные

времена».

Например, «Гардиан пропертиз» признавала, что и марте у нее начались крупные

неприятности и три месяца спустя они уже были вынуждены пригласить ликвидаторов.

Компания «Лайон груп» в мае добивалась моратория на взыскание долгов, но вскоре рухнула

под грузом задолженности в пятьдесят миллионов фунтов. «Таун эвд Коммершиал пропертиз»,

«Дэйвид Льюис груп», «Норзерн девелопментс»... Все они считались в те годы довольно

крупными компаниями. Но даже крупнейшие строительные компании, такие как «Эм-и-пи-эс»,

«Бритиш Язвы» «Таун энд Сити пропертиз», испытывали в то время весьма серьезные

затруднения. Этого было невозможно избежать. Все это напоминало какой-то фильм ужасов.

«Чудовище, которое съело Кливленд». Только называлось это по-другому: «кризис, который

чуть было не разорил Великобританию».

Или, например, был такой Пэт Мэттьюз и его «Ферст нэшнл файнэнс корпорейшн».

Компания образовалась в 1960 году как подразделение «Бирмингем кэрридж энд Вэгон»,

и Мэттьюз сумел всего за десять лет превратить «ФНФК» в одну из крупнейших в Лондоне

компаний по вторичным банковским операциям и продаже недвижимости. Говорили, что она

стоит 550 миллионов фунтов и что, когда разразился кризис, «Бэнк оф Ингленд» счел ее

достойной спасения, и компании было сделано вливание на сумму 360 милионов фунтов. Но в

октябре 1975 года «ФНФК» имела восемьдесят три миллиона убытков, что было своеобразвым

рекордом среди компаний, занимавшихся банковскими операциями. Мэттьюз подал в отставку,

и его проводили с почетом, пожаловав ему на прощанье пятьдесят семь тысяч фунтов.

Или, например, была такая компания «Амалгамейтед инвестмент энд проперти».

124

По большей части деньги этой компании были вложены в крупномасштабное

строительство, и, когда начался кризис, они начали уплывать с невероятной быстротой, тогда

как компания ничего не могла продать, чтобы покрыть растущие издержки. Инвесторам,

которые были заинтересованы, чтобы компания оставалась на плаву, пришлось пустить шапку

по кругу — ведь это была одна из самых перспективных, самых прибыльных, самых

замечательных компаний по торговле недвижимостью. Почему бы инвесторам не поддержать ее

в трудную мивуту? К тому же компанию возглавлял Габриэль Харрисон, любимец публики и

самая популярная фигура в мире строительного бизнеса. К несчастью, в 1976 году в разгар

событий Харрисон умер на операционном столе. Через два месяца после его смерти компания

была объявлена неплатежеспособной.

Стерн настаивает, что это не было непосредственно связано со смертью Харрисона. По

его словам, вкладчики в. какой-то момент решили больше не обманывать самих себя. Придя к

выводу, что у компании нет перспектив, они поделили то, что от нее осталось, и сделали ручкой.

Так что Стерн вовсе не был в одиночестве. Никоим образом.

«До тех пор пока вы верите в свою страну, можно надеяться, что возродятся привычные

ценности. Представьте себе, что какая-нибудь добрая фея сказала нам: «Не беспокойтесь, берите

денег, сколько вам надо, заканчивайте строительство, а мы подождем с процентами по ссудам,

пока экономика не пойдет на подъем и вы не сдадите ваше здание в аренду». Если бы такое

могло произойти, то сегодня наша компания была бы очень и очень состоятельной».

Но для этого необходима добрая фея.

«В сфере торговли недвижимостью выжила только «Таун эпд Сити». В сфере

банковского дела тридцать коммерческих банков свернули свои операции, хотя

индивидуальные вкладчики не потеряли своих капиталов. Исключение составила «ФНФК». Они

давали большие ссуды подрядчикам. Когда в 1973 году первый из банков столкнулся с

финансовыми трудностями, «ФНФК» помогла ему. Очевидно, «Бэнк оф Ингленд» пообещал им

содействие за спасательную деятельность. Поэтому им и не дали разориться».

В этой связи, добавляет Стерн, балансовые ведомости «ФНФК» представляют собой

весьма любопытное чтение.

«Это на редкость поучительные документы. Обычно если в опубликованном балансовом

отчете долги превышают стоимость имущества на семьдесят миллионов фунтов, то логично

предполагать, что компания разорена. Стоимость нашего имущества превышала долги на

тридцать миллионов, но я все-таки разорился. А «ФНФК» не разорилась. Это все зависит от

того, насколько тебя считают платежеспособным, то есть принимается в расчет твоя

способность покрывать долги по мере того, как они предъявляются к оплате. Я, несмотря на то

что моя собственность превышала долги, не мог этого сделать. А «ФНФК», несмотря на то что

ее долги превышали ее собственность, могла, потому что добрая фея в лице «Баня оф Ингленд»

подпитывала компанию деньгами все те время, пока продолжался кризис. Для них этот кризис

окончился где-то около 1984 года. И сегодня «ФНФК» эямечательно себя чувствует и

оценивается на бирже в сто миллионов фунтов. Хотя, по сути дела, она была

неплатежеспособной в течение нескольких лет».

А компании, вроде его собственной, которые были ппщены финансовой поддержки

государственных организаций, очень быстро оказались не у дел.

Не надо бьггь семи пядей во лбу, чтобы понять, что если вам не дают кредита, когда вы

не можете заработать денег, то по крайней мере вы ничего не потеряете.

Таким образом, по справедливости большая часть аввы за массовые разорения должна

быть возложена на банки. Ведь это они выдавали ссуды. Как утверждает штерн, банки

буквально осаждали-его с предложениями исе больших и больших кредитов. Но компании по

строптепьству и продаже недвижимости всегда стремились получить финансовую поддержку,

рассчитанную на долгий период времени, а банки хотели получить свои депежки обратно уже

через три — пять лет. И опять-таки не обязательно быть глубоким аналитиком, чтобы осознать

это вопиющее несовпадение интересов. Нельзя осуждать строительные компании за то, что они

брали банковские кредиты. Сами банки прекрасно понимают, что их кредвтвая политика в

семидесятых годах была порочной, даже если и отказываются признать это публично. Факт, как

говорится, налицо. Но сегодня трудно найти банкира, который бы помнил, что давал ссуды

строительным компаниям в 1972 — 1974 годах. Похоже, таких банкиров просто не существует.

125

Поскольку западные страны экономически очень тесно связаны между собой, кризис

недвижимости, разразившийся в Англии, не мог ограничиться только Англией. Его влияние

затронуло и другие страны.

Наиболее драматично развивались события во Франции, где имели место крупные

инвестиции английского капитала в капитальное и жилищное строительство. По сути дела, там

произошло в точности то же самое, что и в Англии. В 1974 году спрос на недвижимость упал

практически до нуля. Соответственно резко снизилась ее стоимость, которая достигла своего

нормального уровня только спустя два или три года, после того как стали подпитаться

английские цены на недвижимость.

В Америке, и в первую очередь в Нью-Йорке, тысячи владельцев жилых зданий не смогли

выкупить их из залога под ссуды. Вся эта недвижимость повисла на балансах ссудо-

сберегательных ассоциаций по той же самой причине, по какой, собственно, и разразился

кризис недвижимости — из-за энергетического кризиса. Ситуация усугублялась еще и тем, 1то

сам город Нью-Йорк оказался на грани банкротства.

Помимо собственности в Англии, Стерн также имел вложения во Франции, Бельгии,

Дании и Израиле.

«Но это были очень небольшие вложения, и даже если бы в Дании в то время начался

бум недвижимости, это не спасло бы моих английских компаний».

Но именно в Англии кризис нанес ему самый страшный удар, оказавшийся столь

разрушительным главным образом в силу своей внезапности.

«Другие отрасли экономики, производящие обычные товары, тоже в результате

различных причин клонились к упадку. Но это происходило более или менее постепенно — во

всяком случае, они не разорялись в одночасье, Мгновенный крах потерпели только два тесно

связанных друг с другом сектора британской экономики — недвижимость и финансирование.

Но если банки искусственно поддерживались на плаву с помощью вливании из «Бэнк оф

Ингленд», то торговля недвижимостью не получила никакой поддержки, за исключением одной

или двух компаний, о которых я уже упоминал. Крах был всеобщим».

По его словам, это можно было сравнить с тем, как ветер внезапно захлопывает ставни на

окнах.

«Никто не мог этого предвидеть. Никого заранее не оповестили. Я много раз говорил об

этом и раньше, но я готов назвать лжецом любого, кто скажет, что до 1 декабря 1973 года он

слышал хоть от одного банкира, управляющего инвестициями, председателя страховой

компании или финансового обозревателя предупреждения типа рынок перенапряжен,

внимательно следите за динамикой цен, не расширяйте без надобности своих операций в так

далее. Никто ничего подобного не говорил, лишним доказательством чему служило уже

упомянутое высказывание Хита. Было грубейшей ошибкой считать, что английская экономика и

промышленность находились в то время на подъеме, и эта иллюзия развеялась всего за какие-то

три-четыре месяца. Без какого бы то ни было предупреждения.. И ни один умник не смог этого

предусмотреть».

В мае 1974 года компания «Корк Галли» была призвана в качестве ликвидаторов.

«Как только я понял, что из-за полного отсутствия спроса мы в июне не сможем

выплатить проценты по нашим ссудам, я встретился с руководством банка «Нэшнл

Вестминстер», который являлся нашим главным кредитором. Они прислали к нам своих

бухгалтеров, а те представили подробный и, обстоятельный отчет, сводившийся в основном к

двум вещам. Первой из них было то, что стоимость имущества нашей компании превышала

сумку нашей задолженности на тридцать миллионов фунтов. Но мы вели строительство

одновременно на нескольких объектах, и, чтобы продержаться следующие двенадцать месяцев,

нам понадобились бы огромные суммы, которые примерно и составили бы эти тридцать

миллионов. Руководство банка взвесило ситуацию, и в врио прекрасное утро в четверг 9 мая

1974 года они позволили мне и сказали, что, к сожалению, не смогут Больше оказывать нам

финансовую поддержку и предложили мне посоветоваться- с моими юрисконсультами. Что я и

сделал в тот же вечер. Мой юрисконсульт порекомендовал мпе обратиться к Кеннету Корку из

«Корк Галди» с просьбой дать заключение по положению дел нашей компании. На следующий

день я связался с одним вз его партнеров, и тот предложил мпе устроить встречу главных

кредиторов нашей компании в понедельник 13 мая».

126

В тот день в зале заседаний совета директоров компании Стерна собрался десяток

представителей банков, предоставивших компании более двух третей всех ссуд. Выступление

Стерна можно было свести к одной фразе: «Мы не имеем ликвидных средств».

Тогда представители банков обратились к Кеннету Корку с просьбой осуществлять

контроль за финансовой деятельностью компании. Теперь Стерн не мог ничего предпринять без

одобрения Корка.

«Было ужасно неприятно постоянно помнить, что из за размеров нашей компании

каждый наш шаг вызывает немедленный комментарий в прессе. Не было дня, чтобы моя жена

или кто-то из членов семьи не находил в центральных газетах каких-нибудь материалов о наших

делах».

Поначалу все усилия Корка сводились к тому, чтобы помочь компании Стерна

удержаться на плаву как можно дольше. Изучив состояние ее финансов, встретившись с

кредиторами и с самим Стерном, Корк пришел к выводу, что компания переживает временный

кризис ликвидности. Он сообщил руководству банков, что стоимость имущества компании

превышает ее долги не на тридцать миллионов-фунтов, как было определено его же

сотрудниками шесть месяцев назад, а только на восемнадцать Но это означало, что компания

пока держалась на плаву и просто испытывала временные затруднения с ликвидностью из-за

падения спроса на ее продукцию. Корк все уставал повторять, что его задача состоит в том,

чтобы я дальше контролировать деятельность компании и отслеживать все ее контракты на

продажу до тех пор, пока у него не появится свободная наличность.

«Спустя год, когда стало ясно, что на рынке не происходит никаких изменений к

лучшему, что помощи ждать неоткуда, тогда как проценты на наши займы продолжили

накапливаться, было уже глупо продолжать обманывать себя. Мы оперировали стоимостью

нашей собственности, которая была определена 15 месяцев назад, но никто не хотел покупать ее

и на 30% дешевле. А потом наступил момент, когда недвижимость вообще потеряяя всякую

цену».

В качестве примера он приводит одно из своих зданий возле Оксфорд-стрит, в

фешенебельном лондонском Вест-Энде.

«Мы получили разрешение на застройку и без колебаний и проволочек взялись за дело.

Все, что нам требовалось, это найти подрядчика, который построил бы здание общей площадью

в четырнадцать тысяч квадратных футов. Обратите внимание: четырнадцать тысяч квадратных

футов. Если бы я сказал: 140 тысяч квадратных футов, вы могли бы говорить, что это слишком

большое здание, что могут возникнуть проблемы с дорожным движением, что не будет хватать

места-для парковки я прочее. Но это было совсем небольшое здание в четырнадцать тысяч

квадратных футов в самом сердце Вест Энда. В 1973 году мы заплатили за этот участок земли

1,25 миллиона фунтов. Чтобы вы не подумали, что я гяуру заплатил за него слишком дорого,

скажу вам, что во оценкам банков стоимость этого участка составляла 1,3 миллиона фунтов.

Под эту землю банки, как водится, выдали нам кредиты, равные 75% стоимости участки, что

составило не то девятьсот, не то 950 тысяч фунтов. А в 1976 году они смогли продать его не то

за 150, не то за 175 тысяч. Но я точно помню, что цена была не выше двухсот тысяч. То есть за

полтора года стоимость снизив шесть раз. Сейчас это прелестное здание, в котором расположен

офис какой-то компании. Человек, котокупил его тогда, заработал на этой сделке целое совке.

Но в то время никто не верил ни в какие перспективы. Банки не могли даже представить, что это

здавайдет покупателя».

Но Стерна беспокоили не только вопросы общего вса рынка недвижимости — ему

вполне хватало и венных проблем.

«То, что неприятности были не у меня одного, а у всех вокруг, служило слабым

утешением. Вдобавок мне очень аяа публичность всего происходящего. У нас есть вчевь

широкий круг друзей, с которыми я встречался чтя каждое утро, и они не спускали с меня глаз и

были в курсе всех моих дел».

Он говорит, что большую часть 1974 года — самый еяый период кризиса — он держался

только на транкзаторах, потому что напряжение было невыносимым.

«Они помогали мне сохранять равновесие. Но мне отчасти повезло, потому что многим

другим, оказавшимся в такой же ситуации, пришлось просто отойти в сторону и допустить

посторонних людей к своим делам и документам. А я полтора года работал вместе с Кеннетом

127

Корком, помогая ему разобраться в делах нашей компании, поставляя ему информацию об

имуществе, принадлежащем нашей группе. В каком-то смысле это мне очень помогло. Всегда

лучше заниматься делом, вместо того чтобы болтаться по улицам и растравлять душу мыслями

о своей печальной судьбе».

Главной его заботой было по возможности оградить от неприятностей свою семью.

«В какой-то момент оказалось, что на моем личном счету осталось не больше каких-

нибудь пяти тысяч фунтов. Когда все закончилось, моим единственным желанием стало

сохранить норх«альную атмосферу в доме. А это было непросто. Ведь нельзя помешать тому,

что дети слышат в школе всякие сплетни об отце, которые их приятели приносят из дома. В

конце концов человека в этой жизни могут поддержать только семья и вера».

Тем временем Корк прилагал все усилия, чтобы предотвратить личное банкротство

Стерна. Он полагал, что без его личных капиталов можно и обойтись. Тем более что кредиторы

не смогли бы без помощи Стерна разобраться в запутанных делах его компаний. Все они хотели

избежать обвальной распродажи имущества «Стерн труп», и Стерну было поручено исполнять

обязанности директора группы компаний под непосредственным руководством Корка. Этого не

могло произойти, если бы его довели до личного банкротства. Стерну даже платили жалование.

«Я не уверен, смог ли бы я прожить на эти деньги, но мне все-таки что-то платили».

Сначала это было пятнадцать тысяч фунтов в год (что по тем временам было немалой

суммой), но постепенно, по мере того как процесс ликвидации шел к концу, это сумма

уменьшалась. Последние несколько месяцев ему платили как консультанту из расчета тысяча

фунтов в год. А когда в декабре 1975 года они с Корком окончили совместную работу, выплаты

прекратились совсем.

В начале 1977 года Корк позвонил Стерну и сказал, что больше пе может откладывать

решение вопроса о его личном банкротстве.

«Это было для меня большим ударом. Пока я был нужен нашим кредиторам, я мог не

опасаться, что они поставят вопрос о моем личном банкротстве. Но как Тольке я выполнил свою

миссию, неизбежное должно было произойти»

Официально вести дело о его личном банкротстве был назначен «Кайзер Ульмап бэнк».

Он потребовал ко взысканию со Стерна двадцать миллионов фунтов.

«Это был странный выбор, потому что «Кайзер Ульмап» являлся коммерческим банком,

который и сам бы потерпел крах и, прекратил свое существование без «спасательной шлюпки»

от «Бэнк оф Ингленд»,

Поскольку намечалось судебное следствие по вопросу его личных поручительств, Стерн

предложил передать все принадлежащее ему имущество и согласился подвергнуться какой

угодно форме разбирательства, но только если это будет осуществлено частным порядком и

сохранится хоть какая-то возможность избежать официального объявления его банкротом. Но

ему было отказана Кредиторы полагали, что поскольку его компания задолжала такую

огромную сумму сразу нескольким банкам и поскольку в деле были замешаны национальные

интересы, то все разбирательство следовало проводить совершенно открыто и публично.

Кредиторы также сочли, что любой, кто захочет подвергнуть Стерна перекрестному вопросу,

должен иметь возможность сделать эсо.

В это время кто-то посоветовал Стерну самому заявить о своем банкротстве. Это бы

вывело из игры «Кайзер Ульман бэнк» и позволило бы Стерну избежать длительной и

выматывающей битвы с кредиторами. Этот вариант показался Стерну наиболее

безболезненным, но он решил все-таки поинтересоваться мнением своего адвоката, который

сказал, что этого не следует делать до тех пор, пока существует хоть какая-нибудь надежда, что

банкротства удастся избежать.

«И тогда я начал защищаться».

Он построил свою, защиту на процессуальных тонкостях, но это ему не помогло.

«Я решил, что если я проиграю, то так тому и быть. И я проиграл».

По решению суда «Кайзер Ульман бэнк» была присуждена компенсация в размере всей

суммы выданного крецита — двадцать с половиной миллионов фунтов.

Тут налетели остальные кредиторы, и Уильям Стерн начал вплотную приближаться к

Книге рекордов Гиннесса.

128

Во время слушания дела о банкротстве выявился один примечательный факт: банки

принимали его личные поручительства, не задавая при этом практически никаких вопросов и йе

интересуясь даже его финансовым положением.

«По крайней мере два вопроса они должны были бы мне задать: сколько я стою и кому

еще предоставляю свои гарантии. Если бы они их задали, то услышали бы в ответ, что я стою не

меньше четверти миллиона фунтов сгерлингрв, включая сюда'стоимость моего дома и личного

имущества, но не считая принадлежащих мне акций компании. И что я без всякого колебания

предоставлял свои гарантии всем нашим кредиторам, потому что нашакомпания — частная, а

любая сделка с частной компанией предполагает предоставление гарантий, в то время как банки

или компании открьггого типа не обязаны их предоставлять».

Он считает, что если спросить любого банкира, предоставлявшего ему кредиты в 1971 —

1973 годах, рассчитывал ли он при этом на его личное, имущество или на имущество компании,

то все они выберут второе.

«Они никогда об этом даже не задумывались. Если бы у них были какие-нибудь

сомнения относительно того имущества, под которое они выдавали кредиты, они бы ни за что

не дали эти кредиты. Но по закону личные гарантии под займы как раз и служат для того, чтобы

кредиторы могли в случае неожиданного развала дела, служившего формальным основанием

для выдачи кредита, обобрать того, кто брал ссуду, до последнего пенса. И именно это они

сделали. Так что я не мог пожаловаться, что они поступили со мной нечестно. Я сам,

необдуманно раздавая личные гарантии, игнорировал ограниченную способность нашей

компании к выплате долга».

Вспоминая об этом, Кеннет Корк соглашается:

«Ситуация на рынке спроса складывалась против него. Но персонально он разорился

только тогда, когда взял ссуду в двести миллионов фунтов, что по теперешним ценам составило

бы миллиард. Вы же знаете, что банквры всегда отличались некоторой туповатостью. И кого

они стали спрашивать его, какое обеспечение он может предоставить под этот заем, он ответил,

что обеспечением являются принадлежащие ему акции компании плюс его личное состояние. И

идиоты банкиры соглашаются на это, не понимая, что если компания не сможет вскрыть

превышение своего кредита или выплатить свои займы, то ее акции при этом вообще ничего не

будут стоить. И Вилли отдал им под обеспечение свои акции в личное состояние. Он не

прятался за спину компании».

Стерн продолжает: «Я вам кое-что расскажу про то, как работают банки. Там есть те, кто

выдает ссуды, и те, кто принимает деньги в счет их оплаты. В случае, если ссуда не может быть

выплачена или какая-то компания разоряется, то, несмотря на то что вы проработали с этим

банком бог знает сколько времени, все важные вопросы по ликвидации обанкротившейся

компании принимают не те, кто предоставлял вам заем, а совершенно другие люди. Каждый

банк, большой или маленький, имеет отдел по возвращению выданных ссуд, сотрудники

которого занимаются только невозвращенными ссудами. Для этих людей вы всего лишь еще

один должник, который должен банку деньги под личные гарантии. Поэтому, когда имущество

компании уже распродано, они будут, невзирая на лица, добиваться, чтобы вы покрыли разницу

из собственного кармана».

Хотя большинство банкиров признает, что пали жертвой его обаяния, некоторая

отчужденность Стерна всегда держала их на определенном расстоянии. Он не стремился к тому,

чтобы деловые отношения перерастали в личные. Может быть, по этой причине, он не может

тепереть говорить, что, мол, тот-то и тот-то сначала были такими хорошими друзьями, а потом

бросили меня в беде.

«Люди, которых я знал, не могли мне помочь. Я не мог рассчитывать, что главный

управляющий какого нибудь крупного банка не будет принимать мер к тому, чтобы

востребовать у меня свою ссуду, только потому что я такой хороший парень. Я не имел

обыкновения проводить много времени на обедах и коктейлях с представителями

истеблишмента. Я занимался своим делом и никогда не ожидал никаких поблажек ни от кого из

тех, кто мог повлиять на ситуацию».

В этом смысле его положение существенно отличалось от положения многих других

бизнесменов, испытывавших в то время финансовые затруднения. Например, таких, как Джим

Слейтер.

129

«Он был гораздо более приметной фигурой, председателем группы компаний, о которой

каждую неделю писали газеты. Ему принадлежал банк. Он был на дружеской ноге с

руководством «Бэнк оф Ингленд», и в трудную минуту его подвели, я уверен, как раз те люди,

на которых он мог надеяться. И в первую очередь это касается «Бэнк оф Ингленд». Я же всегда

оставался в тени. Так что и тогда, и сейчас, когда я.думаю о том, что со мной произошло, я

считаю, что это было неизбежным».

Все упиралось в те самые личные гарантии займов.

«Если бы я не предоставлял личных гарантий, я мог бы спокойно работать, а когда дела

пошли плохо — продать свои акции и спокойно уехать отдыхать на Багамы. Но мне пришлось

подписать эти обязательства, потому что руководство банков хотело, чтобы тот человек,

который вел с ними переговоры о займах, и отвечал бы за все до конца. Я никогда не оговаривал

ограничения своей личной ответственности и никогда не пытался их обойти».

Что ж, бизнес есть бизнес. Даже в те тяжелые для него дни он не воспринимал

происходящее как направленное лично против него.

«Конечно, нет. Я получил юридическое образование, и это наложило свой отпечаток на

мое отношение к жизни. Я всегда спрашиваю себя, справедливо ли это, разума но ли это. И

только когда я действительно считаю, что кто-то хочет воткнуть мне нож в спину, я

расстраиваюсь и начинаю думать о мести. Нельзя сказать, что я мог бы испытывать такие

чувства по отношению к банкам, которые приняли мои личные гарантии под займы и потом

постарались взыскать их с меня. Они поступили вполне логично».

Он утверждает, что никогда не был в претензии на то, каким образом банки обошлись с

ним.

Ни малейшей обиды? Ни малейшего разочарования?

Ни малейшей.

Он на минуту задумывается.

«Если у меня и осталась какая-либо обида, то скорей на средства массовой информации.

Они подавали все, связанное с моими делами, 'в такой провокационной манере. Я приведу вам

пример. Речь шла о продаже моего дома моему, ныне покойному, отцу. И вот «Экспресс»

печатает фотографию моего садика, снятую с балкона дома напротив. Весь газон по площади

был меньше акра. Но на фотографии, снятой таким образом, этот дом выглядел как замок

феодала, окруженный шестью десятками акров земли, как роскошная усадьба, не доступная

никому из обычных людей. У меня действительно был очень хороший дом с ухоженным

садиком, но он и близко не напомнил то, как он был представлен на этой фотографии. Им

казалось аморальным то, что я, официально будучи банкротом, мог позволить себе стиль жизни,

который в их представлении соответствовал только очень богатым людям».

Возможно, для фотографа, сделавшего ту фотографию, так оно и было. Но что касается

Стерна, то разница была существенной. Особенно если принять во внимание, как он жил

прежде.

«Мне пришлось принимать помощь от членов моей семьи, и это едва позволяло мне

содержать дом и вести образ жизни, соответствующий среднеоплачиваемому английскому

служащему. Разумеется, то, на что мне приходилось жить, было грошами по сравнению с тем,

что я тратил, когда мог распоряжаться своими собственными средствами».

Он утверждает, что все публикации в прессе о том, что он якобы продолжает вести

роскошный образ жизни, не соответствуют действительности.

«Я не веду шикарный образ жизни. Но чтобы жить с комфортом, в различные годы мне

требовалось от тридцати до пятидесяти тысяч фунтов. Это, конечно, больше, у чем зарабатывает

средний служащий. Но если вы живете в доме, где жили прежде, то ясно, что вам требуется

много денег, потому что дом большой и на его содержание постоянно нужны деньги. И я

никогда не делал из этого секрета. Я никогда не отрицал, что получаю некоторые суммы от

моей семьи. Вот за это-то я и был наказан прессой, если можно употребить такое выражение.

Она создала мне такой образ, что теперь у меня возникают серьезные трудности, когда мне

приходится иметь дело с людьми, не знавшими меня до того, как моя компания разорилась.

Раньше я бьй уверен', что все, с кем мне приходилось работать, знают меня как человека,

который отвечает за свое слово. А сейчас, когда мне нужно вступать в деловые контакты,

например, для получения займа, то, сидя с глазу на глаз с управляющим, я все время помню, что

130

есть еще и совет по предоставлению кредитов или совет директоров, состоящие из людей,

которые никогда меня не видели и, судят обо мне по прессе, изобразившей меня так, что едва ли

кто-нибудь захочет иметь со мной дело».

Если внимательно изучить все, что писалось о нем в те годы, то можно выделить три

основных момента.

Три, если можно так выразиться, главных раздражителя.

Первое, это то, что Стерн имел обыкновение делать банкирам дорогие рождественские

подарки. Про это очень много писали. Но при детальном рассмотрении оказывается, что а) эти

подарки были не такими уж дорогими. Едва ли можно считать дорогими ручки за двадцать три

фунта, настольные зажигалки за четыре фунта, книжечки промокашек в кожаных переплетах за

шесть фунтов или даже чайный сервиз за четыреста фунтов; б) обычай дарить банкирам

рождественские подарки был придуман не Уильямом Стерном, и это делают не только те

бизнесмены, которые торгуют недвижимостью и в) по личным причинам он никогда не

устраивал никаких светских приемов. Не было ни уик-эндов на яхте в Антибе, ни деловых

вечеринок при свечах в уютном ресторане с французской кухней, которые стоили по сто фунтов

на человека и куда приглашались жены и любовницы, ни даже десятифунтовых ленчей с

выпивкой в барах на Флит-стрит за счет компании. Поэтому те рождественские подарки были

для него единственным способом выразить уважительное отношение к партнерам

общепринятым способом.

Второе это то, что когда он еще владел своей компанией и она в зависимости от года

давала от тридцати до восьмидесяти миллионов фунтов чистой прибыли, его жена взяла взаймы

у компании полмиллиона фунтов стерлингов. Некоторые газеты раздули из этого целую

историю, как будто тут было что-то совершенно невероятное. Сам Стерн утверждает, что об

этом займе всем было известно с самого начала и что он был проведен по всем официальным

отчетным документам. Все банки, с которыми он имел дело, могли ознакомиться с его

годовыми бухгалтерскими отчетами, так что они see знали об этом займе.

А третьим было то, что ему удалось продать свой дом своему отцу, который разрешил

Стерну, его жене и их шести детям остаться в этом доме и таким образом уберег его от

посягательств кредиторов.

Стерн пошел на это, когда над его семьей нависла угроза вообще остаться без крыши над

головой. Причем он хотел продать дом именно отцу, который впоследствии мог бы оставить его

по завещанию своим внукам. Стерн связался с «Корк Галли» и объяснил им ситуацию. В то

время Стерн официально еще не являлся банкротом и, согласно закону о банкротстве, имел

право не считаться таковым еще на протяжении двух лет. В «Корк Галли» ему сказали, что

лучше всего выставить дом на аукцион. Но Стерн заявил, что не хочет этого делать, если есть

какие-нибудь другие варианты. Ему предложили вызвать двух оценщиков и продавать дом по

наиболее высокой цене. Он так и собирался поступить, но один из оценщиков сделал

существенную оговорку. Он оценил дом в 125 тысяч фунтов, но добавил при этом, что не

сможет продать его по этой цене и что, ввиду отсутствия спроса, не знает, когда он сможет это

сделать. В свою очередь, отец Стерна заявил через своего поверенного, что его не устраивает

такая оценка дома, и тогда Стерн вызвал третьего оценщика — на этот раз из компании,

услугами которой пользовалась сама «Корк Галли».

«Теперь у меня было два варианта оценки: восемьдесят пять тысяч фунтов и ПО тысяч

фунтов. Естественно, мы выбрали второй вариант. Но в памяти людей осталась та первая цифра

125 тысяч, которыми мне потом всегда тыкали в лицо. Меня упрекали, почему я держал эту

цифру в секрете. Я пытался'объяснить, что в действительности это не было настоящей оценкой,

потому что оценщик предупредил, что не сможет продать его по такой цене. Но мало кто этому

поверил, и многие сколотили себе на этом деле политический капиталец. И все равно, когда вы

спрашиваете меня, не осталось ли у меня чувства обиды, я отвечаю «нет». Но я совершенно

уверен, что огромное большинство простых людей, с которыми я никогда не имел никаких дел,

благодаря усилиям прессы стали думать, что в нашем обществе что-то устроено неправильно,

если оно позволяет таким людям, как я, продолжать вести образ жизни богатого человека».

Средства массовой информации уделяли и продолжают уделять ему так много внимания

(лишним свидетельством чему служит включение рассказа о нем в нашу книгу), главным

образом, из-за неслыханного размера его личного банкротства. Когда разоряется компания и

131

теряет пару сотен миллионов, никто не видит в этом ничего особенного. Но когда такую

огромную сумму теряет частный предприниматель — это сенсация. «Человек, который должен

сто миллионов фунтов» — такой заголовок вынесла на первую полосу одна из ведущих газет.

Правда, вскоре ее основная конкурентка с легким сердцем процитировала одного из

официальных получателей: «Это самое обычное банкротство, только с большим количеством

нулей».

И даже когда все дело уже было предано забвению, когда газеты занялись новыми

сенсациями и история банкротства Стерна стала предметом для серьезных исследований, в

упоминаниях о ней все-таки проскальзывает некоторый оттенок недоброжелательности. Это не

злопыхательство. Это больше похоже на что-то вроде зависти. Вот как, к примеру, писал

бывший сотрудник «Санди тайме» Стивен Эйрис: «В деле Стерна больше всего угнетает, что у

нас один закон существует для богатых и хорошо осведомленных и совсем другой — для

бедных и запутавшихся. Но наибольшее осуждение вызывает тот факт, что Стерн намеренно и

цинично использовал в корыстных целях то, что для других, более щепетильных, людей было

бы личной трагедией».

То; что закон бывает разным для богатых и бедных, — это почти наверняка

соответствует действительности. Так устроена жизнь. Впрочем, никто и не говорит, что так и

должно быть и что ничего не нужно менять. Но тот факт, что Стерн смог защитить свои личные

интересы,,пользуясь законодательством существующей системы, еще не повод подвергать его

столь уничтожающей критике. Равно как и то, что у него волею судеб оказался богатый отец,

готовый прийти ему на помощь в трудную минуту. Вдобавок Стерн утверждает; что все его

действия для сохранения своего привычного уровня жизни были осуществлены с ведома и

одобрения ликвидаторов, которые, разумеется, не позволили бы ему продолжать в том же

духе„не будь все его шаги с самого начала совершенно открытыми и законными. И рассуждения

о том, что он якобы намеренно и цинично воспользовался ситуацией в корыстных целях, едва ли

можно рассматривать как серьезный аргумент. Скорей это напоминает ситуацию с лисой и

виноградом. То, что он сделал, он сделал в рамках закона, чему порукой было участие в деле

юристов, банков, судов и других организаций, включая столь известного и уважаемого

человека, как сэр Кеннет Корк.

Я бы не хотел, чтобы это было воспринято как речь в защиту Стерна или кого-то другого.

-Пусть каждый, кто замешан в этом деле, защищает себя сам, если ему на самом деле

требуется защита.

Да, Стерн сделал для своей защиты все, что дозволял закон.

Но многие забывают, что по крайней мере в одном аспекте он сделал то, чего не делал до

него ни один банкрот. Он выпил свою горькую чашу до дна.

Вот что говорит по этому поводу Корк: «Я обнаружил, что Стерн был готов честно

сотрудничать. Но к нему от носились как к закоренелому жулику и пройдохе. Ведь все другие

мелкие банки и торговцы недвижимостью имели компании с ограниченной ответственностью,

под которые опи не давали никаких гарантий. И поэтому они не могли стать персональными

банкротами и никогда не подвергались публичной обструкции. Их ответственность была

ограничена. А как таким людям выпутаться из долгов, когда все кредиторы начинают требовать

свои деньги назад? Вилли так не-поступал. Он давал гарантии под все свои долги. И вот его

объявили банкротом, потому что он оказался единственным, кто не спрятался за ограниченную

ответственность. А все набросились на него, как будто он попытался увильнуть от уплаты

долгов».

В дополнение к.вполне естественному унижению человека, чье грязное белье

перемывается на глазах у всех, Стерн был почти на семь лет отстранен от коммерческой

деятельности — что-то вроде тюремного заключения для предпринимателя.

«Временами я даже думал, что настоящее краткосрочное тюремное заключение было бы

для меня более приемлемым, чем такое, на первый взгляд формальное, но, по сути, очень

чувствительное ограничение моей личной свободы. Собственно, для бизнесмена это и было

равносильно тюремному заключению».

Все те годы он подрабатывал в качестве консультанта.

«Это не самый приятный способ зарабатывать на жизнь, потому что люди, которые

пользуются вашими услугами, воображают, что делают вам большое одолжение. Часто они

132

наобещают с три короба, скажут, спасибо большое, мы с вами обязательно свяжемся, и потом

навсегда пропадают. Даже когда они вам и дают работу, они это делают, как бы говоря: в вашем

положении мы оказываем вам большую услугу. Все это не очень-то помогает сохранить

самоуважение».

В конце 1982 года он обратился в суд с ходатайством снять с него статус банкрота. Но

один из его бывших кредиторов все еще не мог примириться со своими потерями и выставил

свои возражения. То, что могло бы стать формальной судебной процедурой, превратилось в

долгую и дорогостоящую тяжбу.

«Ко мне отнеслись как к человеку, который просто хочет удовлетворить свое личное

самолюбие. Никого не интересовало, что я хотел бы сам зарабатывать на жизнь, а не получать

подарки и одолжения от моей семьи».

Судебное разбирательство и последующие апелляции тянулись почти целый год, пока

его ходатайство не было наконец удовлетворено. Но в решении суда содержалась оговорка, что

оно вступает в силу лишь через тридцать месяцев. Как выразился судья, он хотел убедиться в

том, что Стерн сделал из случившегося надлежащие выводы.

В сентябре 1985 года Стерн снова получил право заниматься коммерческой

деятельностью. Он вернулся в бизнес, понемногу участвуя в разных деловых операциях.

Но теперь все было уже не так, как прежде.

Многое изменилось за это время в мире финансов и в торговле недвижимостью.

Изменился и сам Уильям Стерн.

Он! стал старше и мудрей. И, может быть, даже более философски настроенным. То, что

случилось, осталось в прошлом. Он не держит обиды ни на кого, разве что за исключением

прессы. Но в глубине души, оглядываясь после всех этих лет на происшедшее, он признает, что

у него все-таки было одно небольшое разочарование.

В 1974 году был момент, когда Кеннет Корк (а значит, через его посредство и «Бэнк оф

Ингленд») дал ему пенять, что, ввиду абсолютной безупречности его компании в финансовых

вопросах, есть возможность избежать всех неприятностей, связанных с личным банкротством.

«Меня никогда не тревожили из отдела по борьбе с финансовыми нарушениями или из

других подобных учреждений. Моя компания никогда ни в чем не подозревалась, и против нее

не выдвигалось никаких обвинений. И я думаю, что, если меня могли не доводить до личного

банкротства в то время, когда я был нужен кредиторам, меня могли бы избавить от него и тогда,

когда надобность во мне отпала».

Он пожимает плечами.

«Можно сказать иначе. Если мне суждено было стать личным банкротом, то это должно

было произойти еще в 1975 году».

ЧУДАКИ

Зрелость общества определяется его чудаками. Впрочем, некоторые считают, что для

Америки чудаки являются скорее правилом, чем исключением. Взять, к примеру, того янки,

который снискал себе известность, зарыв в техасской пустыне несколько десятков автомобилей

носом вниз. В Англии чудаки — это уважаемые члены уважающего себя общества. Особенно

они распространены в высших кругах. Например, Джон Майттон, который, как сообщалось в

«Телеграф», на протяжении своей недолгой карьеры выпил несколько сотен дюжин бутылок

портвейна, стал шерифом графства Шропшир и постепенно растратил свое немалое состояние

до последнего пенса. Он также поджег на себе рубашку только для того, чтобы

продемонстрировать, что таким способом можно остановить икоту. Или, допустим, французы.

Покойный скульптор Александер Кальдер однажды сказал, что предпочитает жить в Париже,

потому что французы уважают чудаков как никакая другая нация. Впрочем, сам он не был

таким заядлым чудаком, как многие его коллеги. А что касается французов, то ведь они

действительно едят лягушачьи ножки и улиток Представьте себе, каким чудаком был первый из

франпузов, решивший попробовать, каковы эти лакомства на вкус.

Среди миллионеров в минусе чудаков тоже было вполне достаточно.

Более или менее произвольно их можно разделить на две группы. На так называемых

«хороших». И на так называемых «плохих». Это разделение достаточно условно, но можно

сказать, что «хорошие» совершают свои, с позволения сказать, чудачества из любви к искусству

или просто чтобы поразвлечься. А «плохие» делают это из алчности и порой могут стать

133

опасными для окружающих. «Хорошие» — как правило, забавны. «Плохие» — зачастую

кончают тюрьмой.

Для начала поговорим о «хороших».

А кто может быть «лучше», чем Дорис Дэй. Эта веснушчатая кинозвезда (чье настоящее имя —

Дорис фон Каппельхофф) не только умудрилась сохранить девственность, снявшись в более чем

40 фильмах, включая такие, как «Любимая ученица», «Это прикосновение норки», «Разговор на

подушках», «Вернись, любимый», «Подвинься, милый», но и заработать при этом более

двадцати миллионов долларов.

В 1951 году она вышла замуж за своего импресарио Марти Мелчера, который

немедленно взял управление ее состоянием в свои руки. Он доверил все ее деньги одному

юристу из Беверли-Хиллз по имени Джером Розенталь, будучи уверен, что «Розенталь —

гений». Деньги четы Мелчеров оказались вложенными в облигации земельного банка, в

финансирование разных проектов, в гостиницы и сделки с нефтью и газом. Казалось, все

складывается для Дэй наилучшим образом. По крайней мере, так это выглядело на первый

взгляд. Много лет спустя в статье журнала «Эсквайр» появилось сообщение, что последние пять

лет своего семнадцатилетнего брака супруги не вступали в интимные отношения.

Это кончилось очень плохо. В 1968 году, когда Мелчер умер, Дэй заглянула в свою

копилку и к ужасу обнаружила; что у нее нет не только мужа, но и денег: Или Мелчер с

гениальным Розенталем плохо распорядились ее капиталом, или тут имела место растрата.

«Я была слишком доверчивой, да и мой банк тоже,— говорила она в те дни. — Я

работала на износ, ни о чем не подозревая и ни о чем не задумываясь».

Став миллионершей со знаком минус, Дэй подала ва Розенталя в суд.

Слушание состоялось только через пять лет и продолжалось девяносто девять дней, но в

конце концов ей удалось доказать, что Розенталь смешивал ее капиталы со своими деньгами,

вовлекал клиентов в сомнительные сделки, а потом требовал с них непомерные гонорары за то,

чтобы выручить их вклады из неприятностей. Судья пришел к выводу, что Розенталь являлся

главой «частного объединения пьянствующих и бесчестных аферистов», и присудил его к

выплате 22,8 миллиона долларов.

Один из репортеров, освещавших ход процесса, вынес другое умозаключение: «В наши

дни трудно сколотить состояние, но это все-таки легче сделать, чем удержать его».

Рок-звезда Мик Флитвуд убедился в справедливости этого высказывания на собственном

печальном опыте.

Ему, солисту чрезвычайно популярной поп-группы «Флитвуд мэк», пришлось в 1984

году в Калифорнии объявить себя банкротом. Его личный долг достиг 3,7 миллиона долларов,

тогда как стоимость его имущества составляла только около 2,4 миллиона. Он был

выпуждевпродать свои дома (включая виллу «Голубой кит» на Малибу стоимостью в 2,2

миллиона долларов), свои машины, свои гитары стоимостью двадцать тысяч фунтов я огромную

коллекцию игрушек.

Адвокат Флитвуда, Микки Шапиро, говорил в интервью журналу «Роллинг стоун». «Мик

обожает большие барабаны, автомобили, красивых женщин и всякую роскошную

недвижимость. Но он не является прожигателем жизни в традиционном понимании этого слова.

Он не сидит на диете из шампанского и кокаина, как большинство обитателей Беверли-Хиллз».

Проблемы Флитвуда начались в 1980 году, когда он приобрел некоторую недвижимость

в Австралии. Австралийский закон требует, чтобы иностранцы при покупке земли большую

часть суммы платили наличными. Поэтому Флитвуду пришлось взять кредит на полмиллиона

долларов в одном калифорнийском банке. Гарантии под заем были даны компанией «Уорнер

коммюникейшнз», которая, естественно, потребовала залог. Таким залогом стала доверенность

на дом Флитвуда в Беверли-Хиллз и принадлежавшие ему акции различных компаний. Все

думали, что Флитвуд захотел «уйти от городской суеты». Но, прожив в Австралии три недели,

он решил, что ушел слишком далеко. Он продал дом, но понес на этом.убытки, главным

образом из-за обменного курса. В декабре 1981 года он куйил «Голубого кита», взяв ссуду в

другом калифорнийском банке, в то время как «Уорнер коммюникейшнз» выдала вторую

закладную под его имение в Беверли-Хиллз. Но на этот раз учетные ставки были уже столь

высоки, что Флитвуду пришлось ежемесячно выплачивать что-то около двадцати тысяч

долларов. А тут еще некоторые его инвестиции, в частности в нефтяное и газовое бурение,

134

стоившие ему шестьсот тысяч, перестали приносить прибыль. Одновременно с этим начали

падать его собственные доходы. Если раньше он зарабатывал более миллиона долларов в год, то

теперь ему не удавалось получить и трети этой суммы.

Груз неудач оказался слишком тяжел.

«У меня просто больше не было денег, — признавался он в интервью журналу «Роллинг

стоун». — Я далек от того, чтобы легкомысленно относиться к тому, что случилось. Я старался

отодвинуть это так далеко, как только можно. Но от этого никому не стало легче. Разумеется,

хорошо иметь много денег, если, конечно, не угодишь в такую ситуацию, как я. Но все-таки

возможность заработать деньги гораздо важней, чем сами деньги. Сейчас у меня все в порядке.

Я не схожу с ума по этим деньгам. В таком положении — настоящая беда, если человек теряет

чувства юмора».

Его банкиры едва ли могли согласиться, что чувство юмора способно преодолеть любые

финансовые затруднения, но даже банкиры были готовы признать, что в мире шоу-бизнеса не

слишком много таких чудаков, которые коллекционируют дома, красивых женщин, машины,

гитары и куклы Динки. К примеру, Бастер Китон не делал ничего подобного, но все равно

разорился. Как и певец Эдди Фишер. Или Ярко Маркс. Он был заядлым игроком и ухитрился

потерять все свое состояние. Когда в пятидесятых годах выяснилось, что ему не на что жить,

Граучо и Харпо согласились вернуться на сцену, хотя они оба были уже далеко не в лучшей

форме. Джуди Гарленд умерла в нищете, и если бы не щедрость Фрэнка Синатры, то некому

было бы оплатить ее похороны. Синатра также помогал бывшему чемпиону в тяжелом весе Джо

Луису в последние годы его жизни. Разорилась и Жозефин Бейкер, хотя опа, по всей видимости,

никогда и не получала очень больших денег. Но в любом случае, все, что она заработала, ушло

на ее приемных детей, так что эти деньги по крайней мере были потрачены с пользой.

«Белокурая бомба», Бетти Хаттон, которая сыграла главные роли в фильмах «Анни, возьми свое

ружье» и «Величайшее шоу в мире», по слухам, заработала за свою голливудскую карьеру

больше десяти миллионов долларов. Но они у нее тоже не задержались. В 1967 году она

объявила о своем банкротстве и быстро исчезла с горизонта. Через семь лет выяснилось, что она

живет в бедности и работает кухаркой и домоправительницей при ректоре католической церкви

на Род-Айленде. Почти то же самое произошло с Вероникой Лейк. Эта блондинка с пышными

волосами в свое время купалась в деньгах и крутила романы с Аристотелем Онассисом и

Говардом Хьюзом. Но в начале пятидесятых годов, будучи замужем за режиссером Андре де

Тотом, она объявила о своем банкротстве и тоже исчезла из поля зрения. Через десять лет один

репортер обнаружил что она работает барменшей в одном из отелей Нью-Йорка. Бад Эббот

также имел денежные затруднения. Вдвоем с Лу Кастелло они зарабатывали огромные деньги в

программах мюзикхолла, в кино, а позже и на телевидении. Потом они разделились. Костелло

хотел получать еще больше и работать с другим партнером. Этот сценический дуэт, создавший

такой шедевр, как «Кто первый?», не смог достойно доиграть драму реальной жизни. Костелло

утонул в своем бассейне, а Бад Эббот умер нищим в доме для престарелых актеров. Куда делись

все его деньги, остается загадкой до сих пор.

Гораздо менее загадочным является вопрос, куда делись деньги Питера Богдановича.

Постановщик таких знаменитых фильмов, как «Последний сеанс», «Бумажная луна» и «Маска»,

в конце 1985 года объявил о своем банкротстве, утверждая, что от его шестимиллионного

состояния не осталось ничего, кроме дома, 21,37 доллара на счету в банке и 25,79 доллара в

наличности.

Все его деньги были потрачены в попытках обессмертить имя женщины, которую он

любил.

Ее звали Дороти Страттен. Она была признана лучшей моделью журнала «Плейбой» за

1979 год и сыграла главную роль в фильме Богдановича «Все они смеялись». Они полюбили

друг друга во время съемок и, как он потом утверждал, даже собирались пожениться. Но в 1980

году, вскоре после окончания съемок, Страттен была убита своим бывшим мужем, который

затем покончил с собой.

Потрясенный ее смертью, Богданович истратил пять миллионов долларов на то, чтобы

выкупить права на фильм у компании «Тайм инкорпорейтед» и иметь возможность пускать

фильм в прокат как память о ней. К несчастью, фильм оказался не слишком удачным и не имел

135

большого успеха у публики. Выручка от продажи билетов составила менее миллиона долларов,

из которых Богданович получил только половину.

У него оказалось 6,6 миллиона долларов долга, и 130 его кредиторов не оставили от него

и мокрого места.

Любовь довела до ручки и Альфа Барнетта, владельца лондонского казино.

Все это было похоже на современную версию жизни печально знаменитого Томми

Манвилля, который спустил десятки миллионов долларов на женщин и азартные игры.

Клуб, принадлежавший Барнетту, приносил приличный доход. Особенно в семидесятые

годы, когда город наводнили джентльмены с Ближнего Востока, у которых карманы были

битком набиты нефтедолларами. Но в 1979 году Барнетт разошелся с женой. Он продал свое

заведение за 1,3 миллиона фунтов, оставил ей дом в северной части Лондона и в придачу выдал

120 тысяч фунтов. Однако и у него еще осталось кое-что на веселую жизнь.

В последующие четыре года он купил «роллс-ройс», нанял шофера, арендовал особняк в

Мэйфер и сделал открытие, что некоторые молодые леди за милю чувствуют запах денег. Ради

прекрасных глаз этих особ он потратил двадцать тысяч фунтов на путешествие на яхте в

Карибском море, 140 тысяч фунтов на драгоценности и меха, шестьдесят тысяч фунтов на

авиационные билеты и еще около пятидесяти тысяч фунтов на всякие мелочи. Во время

слушания дела о его банкротстве он добавил к этому, что потратил 150 тысяч фунтов на

рестораны и шестьдесят тысяч фунтов на игру в поло. Еще триста тысяч он потерял на

различных деловых операциях, а 120 тысяч — грохнул на приобретение загородного дома.

«Я совершенно потерял чувство реальности, — сказал он в суде. — Впервые в жизни у

меня оказалось в руках столько денег. Я просто обезумел, сошел с ума. Наверно, так уж мйе

было на роду написано».

Он умудрился растратить 1,8 миллиона фунтов, прежде чем налоговая инспекция

запросила свою долю из денег, полученных от продажи казино. Она потребовала почти 660

тысяч фунтов плюс проценты. К тому времени у него осталось только 394 фунта, а большинство

его знакомых молодых леди уже нашли себе других богатых покровителей.

Обложка этой библиотечной книги немного испорчена.

Прямо под названием «Нора. Автобиография леди Докер» неизвестный читатель

приписал от руки: «которая знает стоимость всего и не знает цену ничему. Уайльд наверняка

имел в виду такую, как она».

Надо сказать, что даже спустя много лет после исчезновения леди Докер из лондонского

высшего света, у нее еще есть поклонники.

«Я — совершенно особенная женщина, — гласит первая строчка книги, — я не умела

сварить даже яйца себе на завтрак, но я была в состоянии проглотить с потрохами весь этот мир.

И запить его розовым шампанским».

Если такое высказывание кажется вам нескромным, то учтите, что это только слабое

проявление ее огромного самомнения. Дальше в книге она продолжает похваляться тем, как она

запекала остряков и официантов, поджаривала на медленном огне плейбоев и принцев и как

мягко, но решительно ступала ее ножка на красные ковровые дорожки замков и дворцов самых

знаменитых династий мира.

«Я грешила и заставляла других осознать свои грехи».

«В течение многих лет, — пишет она, — все пытались понять причины моего

необыкновенного успеха. Может быть, секрет заключался в моих ореховых глазах? Или в том,

что я была хороша в постели. О боже! Поверьте мне, что секс как таковой никому еще не принес

удовлетворения, разве только в физиологическом смысле. Так что не нужно быть доверчивой

дурочкой, когда тебе обещают с три короба... Я никогда не была развратной. Напротив, по

теперешним меркам я была даже стыдливой. Я никогда не раздевалась ни при одном из своих

мужей. И не потому что стеснялась своего тела, а потому что я считаю, что для занятий

любовью не обязательно демонстрировать свои телеса».

В конце она раскрывает свой главный секрет: «Я применяла простое правило, чтобы

сделать себя дорогой женщиной... Всю жизнь я ставила себе очень высокие цели и назначала за

себя очень высокую цену».

Побывав замужем за тремя миллионерами и растратив три состояния, она умерла в

одиночестве, в грязной гостинице отнюдь не в самом фешенебельном районе Лондона, рядом с

136

совсем уже не фешенебельным вокзалом. Ее похоронили на маленьком деревенском кладбище

рядом с ее третьим мужем, и на ее похороны почти никто не удосужился прийти.

Любительница шампанского леди Докер, в девичестве Нора Тернер, родилась в 1906 году

в колониях, в семье, где кроме нее было еще трое детей.

Восемнадцатилетней девушкой она приехала в Лондон, чтобы стать актрисой. Дело

кончилось тем, что она стала танцовщицей в модном в то время «Кафе Ройял», неподалеку от

Пикадилли. Все как в песне: «десять центов за танец».

Но с самого начала она знала, что «единственный способ устроиться в жизни, это

сделаться дорогой штучкой». И она придерживалась этого правила, утверждая, что «если у

мужчин есть деньги, чтобы их проматывать, пусть они проматывают их на меня».

Так они и делали.

Она танцевала десять лет, зарабатывая -в трудные годы экономической депрессии весьма

приличные деньги.

Когда же она решила, что пора переменить обстановку, она отправилась в Саутпорт и нанялась

продавщицей шляп в местный универмаг. Но долго она там не проработала — в универмаге не

так уж много шансов подцепить миллионера. Она переехала в Бирмингем и стала танцовщицей

в местном дансинге. Но это тоже ей быстро наскучило, и она вернулась в Лондон, на этот раз в

«Савой», где требовались платные танцовщицы и где их называли «хозяйками». Однако и здесь

дела складывались не лучшим образом, и вскоре она уже опять танцевала в «Кафе Ройял». Тут-

то к ней и начала выстраиваться очередь из богатеев того времени. Один из них, королевский

судья, решил, что ей не пристало всю жизнь зарабатывать на жизнь танцами, и купил ей

деревенскую гостиницу. Предоставленная самой себе, Нора проявила такую «деловую» хватку,

что уже через полтора года была полностью разорена. Когда появились судебные исполнители,

королевский судья оплатил все ее долги.

Нора в третий раз возвратилась к своим обязанностям в «Кафе Ройял».

За последующий год она дала согласие на несколько предложений руки и сердца. И

каждый очередной претендент был богаче, чем предыдущий.

«Я считаю, что близкие отношения до брака — это нужное и полезное дело,— любила

повторять она.—Единственная опасность здесь в том, что это может стать дурной привычкой».

Но она ухитрилась не связать себя никакими конкретными обязательствами до тех пор,

пока не встретила Клемента Кэллингэма.

Кэллингэм был председателем совета директоров компании «Хенекиз», занимавшейся

продажей вин и крепких напитков, и часто наведывался в «Кафе Ройял». Поговаривали, что он

терпеть не может девушек с веснушками. («Я восприняла это как личный вызов, потому что я с

головы до ног покрыта веснушками»). Он был старше ее на тринадцать лет, но его богатство

более чем позволяло Норе выйти на тот уровень жизни, к которому она стремилась.

Ее не остановило, что Кэллингэм в то время был женат. Они поселились вместе, и слуги с

самого начала стали называть ее миссис Кэллингэм. Они поженились, как только он оформил

развод. Ей тогда только что исполнилось тридцать два года.

У него был «роллс-ройс». У нее — «даймлер». На двоих у них были плавучий домик для

уик-эндов в Голландии, каникулы на Ривьере и сын по имени Ланс.

Всему этому пришел конец, когда Клемент Кэллингэм умер в 1945 году.

В течение последующего года Нора разыгрывала из себя безутешную вдову. Кэллингэм

оставил ей 175 тысяч фунтов. Вполне приличная сумма, но большая часть этих денег была

съедена всевозможными налогами и пошлинами. И тут Нора встретила сэра Уильяма Коллинза,

председателя правления «Церебос солт». Ей было сорок лет, а ему — шестьдесят девять. И, как

она сама об этом говорит: «Я вышла за него замуж ради денег».

Теперь у нее было уже не меньше пятнадцати автомобилей и загородный дом с

прислугой в шестнадцать человек и таким же количеством спальных комнат. Рассказывая в

своей книге о браке с Коллинзом, она упоминает, что «со времени смерти Клемента я не спала

ни с одним мужчиной и не испытывала к тому никакого желания». Это может относиться (или

не относиться) к бедному Коллинзу, но не исключено, что именно это стало причиной того, что

он ее чуть было не оставил ни с чем, когда решил изменить свое завещание.

Незадолго до своей смерти он написал новое завещание, и неизвестно по какой причине

не включил Нору в число наследников, Узнав об этом, она, естественно, очень встревожилась и

137

употребила все средства к тому, чтобы он переписал завещание заново. Она успела как раз

вовремя.

В 1948 году Коллинз скончался.

В качестве единственной наследницы Нора теперь получила после выплат всех пошлин и

налогов более чем достаточную сумму, чтобы остаться до конца своих дней безутешной и

чрезвычайно богатой вдовой. Но тут она познакомилась с сэром Бернардом Докером, кавалером

ордена Британской империи 2-й степени и председателем правления компании «Бирмингем

смол армз» («БСА»). По ее собственным словам, она «начала его бессовестно преследовать».

Они поженились, в 1949 году. Ей было сорок три, а ему пятьдесят три. На этот раз в

браке фигурировало поместье площадью в 2400 акров, огромная квартира неподалеку от

Клэриджа, «Шемара», которая в то время считалась самой большой и роскошной яхтой в мире,

позолоченная карета, множество автомобилей, фамильный стяг, который развевался над их

резиденцией всякий раз, когда семейство Докеров было у себя, и титул «леди».

«Как, черт возьми, ей это удастся?» Нора была убеждена, что этот вопрос вертелся на

языке у «всего Лондона» и что только хорошие манеры не позволяли высказывать его вслух.

«Мне хотелось ответить им, что все в общем-то довольно просто. Каждой женщине надо только

точно знать, к чему она стремится и чего хочет от жизни. Я могу совершенно определенно

заявить, что по крайней мере в двух последних случаях я ни минуты не сомневалась».

Едва ли.

Это пишет та самая женщина, которая однажды призналась: «Я думаю, что я никогда не

смогла бы выйти замуж за бедного. Даже ради любви. Возможно, такая позиция будет

расценена как бессердечная и жестокая, но я применяла этот подход только в матримониальных

делах... Я не утверждаю, что богатым следует жениться на богатых или бедным — на бедных,

хотя в этом тоже есть свой резон».

Обеспечив свое будущее, леди Докер зажила в свое удовольствие.

Заказывались сотни ультрамодных платьев, чтобы блистать на благотворительных балах.

Парикмахеры всего света прилагали огромные усилия к тому, чтобы она выглядела элегантной

независимо от того, в какой части света она находится.

А был еще и знаменитый «даймлер», отделанный золотом.

В 1951 году автомобильная компания «Даймлер» являлась филиалом «БСА». Нора

проявляла повышенный интерес к автомобилям, и Бернард придумал ей должность по рекламе

продукции компании. Ей пришла в голову идея разработать небольшую модель семейного

лимузина. В то время хром был большим дефицитом. В отличие от золота. Поэтому все

комплектующие детали—начиная от выхлопной трубы и пробки бензобака и кончая шейкером в

автомобильном баре — были отделаны золотым листом. Кроме того, по всему корпусу были

пущены золотые звезды. Нора была практически неразлучна со своей машиной. Она ездила на

ней по всему свету, рекламируя компанию «Даймлер», и даже появилась в Париже на съемках

фильма Джейн Рассел «Джентльмены предпочитают брюнеток».

Потом у нее был дымчато-голубой «даймлер» с сиденьями, отделанными кожей голубой

ящерицы.

Потом — «даймлер» стального цвета с обивкой из красной крокодиловой кожи.

А в 1955 году появился «Докер-Даймлер V»... кремовая с золотом спортивная модель, с

приборами, отделанными слоновой костью, и обивкой из шкуры зебры. Причем когда Нору

спросили, почему она выбрала именно зебру, она ответила, как бы удивляясь, что этого можно

не понимать: «Потому что на норке очень жарко сидеть».

Помимо страсти к автомобилям, у нее обнаружилась еще и страсть к драгоценностям. К

середине пятидесятых годов у нее их было на 150 тысяч фунтов. В пересчете вы сегодняшние

деньги эту цифру надо умножить в несколько десятков раз. -«Если вы были замужем за тремя

миллионерами и опи осыпали вас драгоценностями с головы до ног, то что тут можно поделать?

Не отказываться же в самом деле, даже если бы вы и хотели?» Позже эти драгоценности были

украдены. Воры обнаружили их в ее ванной комнате в биде с двойным дном — там, где, как она

была уверена, ворам никогда не придет в голову искать.

И наконец, была еще «Шемара» — роскошная яхта водоизмещением 836 тонн и длиной

214 футов. Она была спущена на воду в 1939 году и как раз подоспела, чтобы послужить в

королевском флоте во время второй мировой войны. Ее команда насчитывала тридцать один

138

человек, а ее содержание обходилось чете Докеров в более чем тридцать тысяч фунтов в год,

притом что они владели ею девятнадцать лет.

Они часто отправлялись в морские путешествия по Средиземному морю. Не только

потому, что там прекрасная погода и очаровательные пейзажи, но и (вопреки утверждениям

леди Докер о том, что они никогда всерьез не увлекались азартными играми) потому, что на

побережье расположено множество всяких казино, и в первую очередь, Монте-Карло — то

место, где Нора Докер вступила в весьма широко освещавшийся в прессе конфликт с принцем

Ренье.

Дело это само по себе не стоило выеденного яйца, но именно в характере таких женщин,

как Нора, которые обожают находиться в центре всеобщего внимания, было устроить бурю в

стакане воды. Вкратце дело обстояло так в начале пятидесятых годов Нора с супругом

несколько раз бывала в Монте-Карло и неизменно высказывала неудовлетворение тем, как их

там принимали. И однажды в ресторане она в приступе гнева сорвала стоявший на столике

маленький флажок княжеской фамилии Монако и разорвала его в клочки. Затем они с

Бернардом отбыли в Канны и остановились там. На следующее утро они узнали, что им

официально запрещен въезд в княжество. И до 1969 года, когда была опубликована ее

автобиография, Нора не ступала на землю Монако. Однако за несколько лет до своей смерти она

все-таки побывала там еще раз и даже, кажется, собиралась купить там отель. Разумеется, такой

человек, как принц Репье, не мог принимать всерьез ссору с Норой Докер, и по большому счету

ему было все равно, вернется она или нет. Но можно биться об заклад, что и во время ее второго

появления в Монако к ней отнеслись с гораздо большим уважением, чем она

продемонстрировала по отношению к этому государству много лет назад.

Впрочем, ей было не впервой, когда ее выдворяли из разных фешенебельных мест. В свое

время ее также попросили вон и из королевской ложи в Эскоте, где они с Бернардом

благополучно провели несколько скаковых сезонов.

Но в 1953 году пришло письмо от герцога Норфолкского, который в качестве

королевского смотрителя ложи уведомлял, что до его сведения дошло, что имя Норы

упоминалось в суде в связи с бракоразводным процессом Клемента Кэллингэма, и поэтому она

как женщина с неблаговидным прошлым не может быть принята в королевской ложе Эскота.

Она и Бернард не появлялись там в течение трех лет, пока запрет не был снят.

В середине пятидесятых годов Бернарду Докеру пришлось вступить в конфликт с

законом. Вся их (и главным образом се) жизнь неизменно выставлялась напоказ, и

неудивительно, что в высоких инстанциях в конце концов заинтересовались, каким образом они

умудряются жить на такую широкую ногу, тогда как, согласно ограничениям на обмен валюты,

они имели право тратить за границей лишь по двадцать пять фунтов каждый. Сама она

объясняла это так: «Мое пристрастие к розовому шампанскому, норке, бриллиантам, яхте

«Шемара» и золоченому «даймлеру» оказалось причиной появления слишком большого

количества скандальных публикаций. Вот банки и насторожились».

Против Бернарда было возбуждено дело о нарушении валютных ограничений, и ему

пришлось заплатить двадцать пять тысяч фунтов судебных издержек и штраф в пятьдесят

фунтов. Кроме того, ему пришлось подать в отставку с поста члена правления «Мидлэнд бэнк».

Но главные неприятности были еще впереди. Правление «БСА» давно собиралось с

силами, чтобы скинуть Докера с кресла председателя. Слишком многого они не могли ему

простить. Одной из таких вещей были 7919 фунтов, списанные со счета компании в оплату

нарядов Норы для посещения парижского автомобильного салона. Другим обстоятельством,

вызывавшим возмущение, было то, что подразделением «Даймлер», которое терпело, тяжелые

убытки, руководил зять Норы.

И вот в мае 1956 года Бернарда забаллотировали на выборах в правление.

Нора выслала каждому из семнадцати тысяч держателей акций свою фотографию с

автографом, тогда как Бернард непосредственно обратился к ним по телевидению. Но на

внеочередном общем собрании держатели акций поддержали решение правления. Докеров

вытеснили. Спустя пятнадцать лет «БСА» обанкротилась.

Подобно королевской чете в изгнании, чета Докеров оставила свою резиденцию и

подалась к иным берегам. Они выбрали остров Джерси.- По их словам, это было как-то связано

с налогами. Но вскоре за скандальное поведение Нору с позором изгнали из местного бара.

139

Изгнанная из Монте-Карло. Изгнанная из королевской ложи в Эскоте. И наконец,

изгнанная из местного бара.

В конце своей книги опа пишет: «Мир, как он мне представляется сейчас, стал тесен для

меня. В нем уже не существует ничего, что могло бы подстегнуть мое честолюбие или бросить

мне вызов. Здешний бал окончен. Посмотрим, что будет па другом!»

Из Джерси Докеры отправились в Испанию, в Пальма-де-Мальорка. Но теперь времена

дорогих вин и букетов роз остались в прошлом. Уже не было квартиры в Клэридже и танцев в

«Савойе». Во время своих наездов в Лондон они останавливались в отеле «Грейт Вестерн» в

Пэддингтоне. По иронии судьбы этот отель в свое время тоже считался одним из лучших в

Европе. Но это было уже давно.

Когда Бернард заболел, он вернулся в Англию и его поместили в клинику в Борнемуте.

Нора осталась совсем одна в их небольшой квартире в Пальма-де-Мальорка. Уже незадолго до

его смерти Нора сказала в интервью одному женскому журналу: «Я думала, что счастливые

времена будут продолжаться вечно».

Через пять лет она последовала за своим мужем.

Однажды утром в 1983 году горничная зашла в одноместный номер отеля «Грейт

Вестерн» и увидела Нору, откинувшуюся на подушках. Она умерла во сне.

Главный портье Фред Райт вспоминает ее с большой симпатией: «Она была маленькой,

хрупкой женщиной. Но ее волосы цвета шампанского всегда были прекрасно уложены, и она

всегда старалась хорошо одеваться. К концу жизни она больше не носила вызывающих нарядов

— у нее уже не было на это денег. Она была чрезвычайно правдивым человеком и всегда

говорила то, что думала. Она любила побыть с людьми. Она часто спускалась в наш бар, если

кто-нибудь спрашивал, нельзя ли ее угостить, она обычно отвечала: «Да, если вы не возражаете,

я бы выпила розового шампанского».

По словам Райта, она-очень хорошо относилась к Бернарду. Чего, как говорили, нельзя

было сказать о нем. Ходила сплетня, что однажды, когда чета Докеров принимала участие в

охоте и один из охотников случайно угодил Норе дробью пониже спины, Бернард только пожал

плечами и сказал: «Не о чем беспокоиться. Она всего лишь рекламный агент».

«Гардиан» писала после ее смерти, что главными чертами «строптивой Норы» были

«недалекость и расточительность», но проявляла она их с неподражаемым шармом.

Возможно.

Но порой она могла быть и совершенно невыносимой. Часто упоминается

принадлежащее ей высказывание: «Не существует мужчин-импотентов. Существуют только

неумелые женщины».

Пока розовое шампанское лилось рекой, у нее были тысячи друзей.

И только двадцать девять из них пришли на ее похороны.

Она написала в завещании, что хотела бы, чтобы на ее могиле стояло надгробие из

красного оникса. Пока она была жива и богата, ей всегда удавалось добиться всего, что она

хотела. После смерти в нищете все стало иначе. Викарий той маленькой церкви в Мэйденхеде

счел, что исполнение ее посмертной воли нарушит скромный пейзаж деревенского кладбища.

Джон Экэсс писал о ней в «Дейли экспресс»: «После десятилетия шумной и роскошной

жизни, когда первые полосы всех газет были заполнены ее фотографиями, ее уход оказался

совершенно незамеченным».

Некоторые женятся на богатых невестах, чтобы расстратить их деньги.

Джорджу Хантингтону Хартфорду II в этом не было необходимости — он родился

достаточно богатым.

Его назвали в честь деда ДХХ I, который создал «ЭЙ энд Пи» — гигантскую империю

гастрономических магазинов, охватывающую всю территорию США. Его внук рос с сознанием

того, что его ждет наследство в девяносто миллионов долларов и жизнь полная роскоши и

удовольствий. Он родился в 1911 году и, став взрослым, отказался от употребления имени

Джордж и династического титула «Второй», предпочитая (на разных этапах своей карьеры)

называть себя издателем журналов, меценатом музеев, коллекционером -картин, писателем и

градостроителем.

Если бы на его визитных карточках оставалось место, то туда можно было вписать еще

один титул: обаятельный неудачник.

140

Автоматический гараж и парковка «Спид-парк», которые так и не были достроены,

обошлись ему в два миллиона долларов. Нью-йоркская «Галерея современного искусства» и

«Хантингтон Хартфорд коллекшн» обошлись ему в 7,4 миллиона, но в 1974 году ему пришлось

продать все картины, чтобы выручить хоть какие-нибудь деньги, а само здание было

перестроено для офисов управления по культурным связям, Теперь уже не существующая нью-

йоркская газета «Пи Эм» согласилась взять его на должность репортера криминальной хроники

в обмен на то, что он вложил в газету сто тысяч долларов. Еще шестьсот тысяч он вложил в

Фонд Хантингтона Хартфорда, который, по сути дела, представлял собой пансионат для

творческих работников в Калифорнии и который ему в конце концов пришлось продать, потому

что Хартфорд был известен как противник так называемого модернистского движения в

искусстве, а все художники, которые в те дни собирались в таких пансионатах, как на грех,

поголовно были модернистами.

Он основал в Голливуде Театр Хантингтона Хартфорда, чтобы вбить в головы

изнеженных калифорний цев хоть какое-то представление о культуре. Но театр (по крайней

мере, пока он находился в собственности Хартфорда) ни в какую не хотел приносить дохода. В

1964 году Хартфорд сдался и продал театр. Спустя двадцать лет дирекция театра стерла его имя

с фасада здания.

В те годы; когда ему казалось, что он увлечен театром, он написал, сценический вариант

«Джен Эйр» Шарлоты Бронте и собственноручно поставил этот спектакль с Эрролом Флинном

в главной роли. Но к этому времени Флинн уже совершенно спился и даже не мог запомнить

свой текст. Он требовал себе телесуфлера, а перед самой премьерой вообще отказался играть.

«Джен Эйр» обошлась Хартфорду в пятьсот тысяч долларов.

В начале шестидесятых Хартфорд увлекся изданием иллюстрированного журнала под

претенциозным названием «Шоу». Журнал разорился и унес с собой восемь миллионов

долларов.

Но самый блистательный провал ожидал его на Багамах. Он «открыл» остров площадью

семьсот акров под названием «Остров свиней» и в тот же день купил его. Остров ему

понравился с первого взгляда, и он немедленно подписал контракт. Ему и в голову не пришло

пригласить своих адвокатов, чтобы они хотя бы прочли то, что было написано на этом

небольшом листке бумаги стоимостью в одиннадцать миллионов долларов.

Хартфорд намеревался превратить «Остров свиней» в один из лучших мировых

курортов. Для начала он переименовал его в «Райский остров». А затем истратил еще

девятнадцать миллионов на то, чтобы он выглядел как настоящий рай.

Ему стало не хватать наличных, и он продал часть своего владения на острове за 750

тысяч. А затем совершил поступок, совершенно необъяснимый для человека, которому не

хватает наличных, — он одолжил покупателю два миллиона. Причем по непонятной причине он

разрешил ему выплатить долг в незарегистрированных акциях, которые, как очень скоро

выяснилось, было абсолютно невозможно продать. Все это, естественно, не улучшило

положения с наличностью, и партнер Хартфорда устроил ему заем на миллион долларов,

гарантом которого должен был быть кто угодно, но не сам Хартфорд. Но каким-то образом

получилось так, что этот заем все-таки был выдан под большую часть акций «Райского

острова». А потом (неожиданно и даже несколько подозрительно) первоначальные гарантии

были аннулированы и последовало требование выплаты займа. Акции, принадлежащие

Хартфорду, были проданы. И в результате тридцатимиллионное вложение в «Райский остров»

принесло двадцативосьмимиллионный убыток.

Помимо того что у Хартфорда не было хорошего делового чутья (а может быть, и

никакого делового чутья вообще), он регулярно нарушал то, что известно под названием

«золотое правило наследника».

Оно гласит: «Никогда не трогай основного капитала».

Вместо того чтобы вложить унаследованные деньги в солидные акции и припеваючи

жить на проценты, Хартфорд постоянно рисковал основным капиталом и за полвека умудрился

потерять более восьмидесяти миллионов долларов.

Легко досталось — легко потерялось.

Можно отнестись к этому так.

141

Или можно сказать себе: это не мои деньги, чего их жалеть.

Что и говорить, способность человека найти рациональное объяснение чему угодно

может служить банкротам некоторым утешением.

Если не принимать в расчет людей типа Хартфорда (а он, согласитесь, представляет

собой довольно уникальное явление), ни у кого деньги не появляются и не исчезают так быстро,

как у профессиональных игроков.

Розарио Леопарди из Милана каждую неделю делал ставки на итальянском футбольном

тотализаторе, пока не выиграл почти два миллиона фунтов. Он вложил свой выигрыш в

различные предприятия и очень быстро все потерял. Конец его был трагичен: в январе 1986 года

в возрасте тридцати семи лет on погиб при попытке вскочить в движущийся поезд.

Столь же трагична и история англичанки Вивьен Николсон.

В 1961 году ее второй муж Кейт выиграл в тотализатор, и компания «Литл вудз» вручила

ему чек на 152 319 фунтов. В то время это были огромные деньги.

И Вивьен совершенно потеряла голову. —Она растратила весь выигрыш мужа на наряды,

приемы, скаковых лошадей, бунгало под названием «Пондероза» и на спиртные напитки. Как

писала «Файнэншл тайме», неожиданное богатство превратило ее из «плохой матери четверых

детей, которая воровала картофельное пюре чтобы накормить свою семью, в плохую мать

четверых детей, которая упивалась шампанским и разъезжала на «шевроле».

Вскоре Кейт по пьяному делу погиб в автомобильной катастрофе, и остатки денег

улетучились. Далее было три замужества, болезни,, открытие Бога, написание книги «Трать,

трать, трать!», телевизионная постановка по мотивам этой книге и дешевый мюзикл по мотивам

постановки.

Энтони Торнкрофт писал в театральном обозрении «Файнэншл тайме»: «Оформление

впечатляет: в первом отделении сцена завалена дешевым хламом, а во втором — дорогим».

Но тотализатор, лотто или другие лотереи, где приз достигает двадцати миллионов

долларов, — все это невинные забавы, вроде игры в бинго на домашней вечеринке, по

сравнению с настоящей крупной игрой, которую можно порой наблюдать в Монте-Карло —

самом знаменитом заведении такого рода,

Эта идея — дать возможность заядлым игрокам осуществить свои фантастические идеи

верного выигрыша в обмен на небольшую его часть — пришла в голову Франсуа Бланку в 1865

году. Он приехал в Монте-Карло, имея за плечами трудный и не вСегда успешный опыт работы

в казино по всей Европе. В одном из них он едва не был разорен принцем Карлом Бонапартом.

Оказалось, что у принца было больше денег для игры, чем у Бланка для всей его деятельности.

Поэтому в Монте-Карло он ввел два правила. Одно из пих гласило, что казино должно всегда

иметь больше денег, чем любой из игроков. А второе состояло в том, что казино устанавливает

верхнюю границу ставок, чтобы в игре не могли участвовать бесконечно большие суммы. Эти

два правила, впервые примененные Бланком, стали основой деятельности любого казино в мире.

Недавно казино в Монте-Карло отреставрировали, и оно, как и в прежние времена,

радует глаз роскошью ковров, картин, скульптур и золоченых потолков. Рулетка и игорные

столы вечно окружены толпами посетителей, которые приносят казино ежегодный доход свыше

ста миллионов долларов.

Вокруг этих столов (и особенно в отдельных кабинетах, куда не пускают туристов в

дешевых шортах, чтобы они не путались под ногами у разодетых во фраки итальянцев и

облаченных в костюмы от Гивенчи восточных шейхов, которые играют по-крупному и щедрой

рукой разбрасывают во все стороны горсти жетонов стоимостью в пятьдесят тысяч франков) вы

и можете услышать выражение «профессиональный игрок».

В казино вам подтвердят, что профессиональные игроки действительно существуют. Но

любой, кто связан с игорным бизнесом, также подтвердит вам, что не существует

профессиональных выигрывалыциков. Спору нет, некоторые выигрывают чаще, чем другие. Но

это потому, что они более аккуратны со своими деньгами. Общая ошибка состоит в том, что,

когда людям удается немного выиграть, им начинает казаться, что дальнейшую игру они ведут

уже не на свои деньги, а на деньги казино. Но это не так. ВСе деньги, которые лежат перед вами,

это уже ваши деньги. Они принадлежат вам. Вы можете прекратить игру и унести их с собой. И

разница между выигрывающими и проигрывающими заключается как раз в том, что

выигрывающие знают, когда это надо сделать.

142

Как это ни парадоксально, но в казино никого так не ценят, как тех, кто выигрывает.

Стоит только посмотреть, какую шумиху поднимают казино Лас-Вегаса, когда кому-то

посчастливится выиграть миллион у «однорукого бандита». Причина этого проста. Один такой

выигравший наверняка привлечет к игре огромную массу проигравших. А казино как раз и

существуют за счет тех, кто проигрывает.

И хотя еще никому до сих пор не удалось сорвать банк в Монте-Карло (и непохоже, что

это вообще комунибудь удастся), но с этим местом связано больше историй об огромных

состояниях и всяческих причитаний типа «если б еще чуть-чуть», чем с любым другим местом

на земле, за исключением разве что Нью-Йоркской фондовой биржи.

В начале века английский инженер по имени Джеггерс прибыл в Монте-Карло с шестью

помощниками, чтобы проверить свою теорию, которая заключалась в том, что изготовить

идеально ровное колесо рулетки невозможно и поэтому из-за незначительных дефектов колеса

одни номера должны выпадать чаще, чем другие. После нескольких месяцев расчетов Джеггер

провел четыре дня за игорными столами и выиграл по тем временам колоссальную сумму в 180

тысяч долларов. Дирекция казино немедленно установила правило, согласно которому все

колеса рулеток проверяются и подправляются каждый день. Это правило действует и сейчас.

Между прочим, в этом еще одна разница между выигрывающими и проигрывающими.

Владельцы казино делают из своих поражений организационные выводы, а игроки рискуют

своими деньгами.

Среди самых популярных историй о проигрышах в Монте-Карло — рассказ об одном

ловком неудачнике, который проиграл целое состояние, но сообразил, что казино не захочет

нести финансовый ущерб в результате отрицательной рекламы. Точно так же как большой

выигрыш привлекает новых искателей удачи, большой проигрыш, в свою очередь, способен

отпугнуть потенциальных клиентов. И вот этот парень, спустив все до копейки, решил

симулировать самоубийство. При помощи дымового пистолета и куриной крови он нагнал

такого страха на администрацию казино, что они успели запихать в карманы «бездыханного

трупа» две тысячи фунтов еще до того, как приехала карета «скорой помощи». По мнению

администрации, это было дешевле, чем скандал в прессе. Но у самоубийцы имелись на этот счет

свои соображения. Как только деньги оказались у него в кармане, он встал, отряхнулся и

направился прямым ходом к игральным столам.

Игра должна продолжаться.

Ловите свой шанс!

Разумеется, удача является чрезвычайно важным фактором.

Но не менее важно, чтобы она пришла вовремя. К чему удача, когда в банке в этот

момент какая-то мелочь? Удача нужна, когда там есть что выигрывать. Как объяснил один из

директоров казино в Монте-Карло, главное здесь — мужество. Мужество делать маленькие

ставки, когда проигрываешь, и большие — когда выигрываешь. Все тот же «прессджек» Джима

Слейтера. Если вы проиграли десять ставок по сто фунтов и выиграли одну в 1001 фунт, вы все

равно в плюсе. Самая большая ошибка, которую делают игроки, когда перед ними лежит куча

выигранных фишек, считать, что эти фишки дают основание для излишне рискованных ходов.

Игроки начинают думать, что могут себе позволить проиграть, и делают большие ставки. Они

рассуждают, что раз они в выигрыше, то могут и рискнуть. А получается, что десять минут

спустя они проигрывают весь выигрыш и еще немного своих денег, Умный игрок старается

сохранить свой выигрыш и ограничить свой проигрыш. Он как бы говорит: «Сегодня я уже

достаточно проиграл. Провались эти деньги. Что потеряно, то потеряно. Не повезло. А завтра

мы еще посмотрим»..

Руководствуясь простым здравым смыслом можно понять, что, чем дольше игрок

остается у игорного стола, тем больше шансов у казино заполучить его выигрыш обратно. Но

ведь на этом и строится игорный бизнес.

Несколько лет назад в Монако один заядлый игрок проводил за игорными столами по

двенадцать часов в День, иногда выигрывая, но чаще проигрывая. К концу августа кто-то

спросил его, на сколько дней он еще планирует задержаться в городе. Он ответил, что

собирается уезжать завтра утром. Но на следующее утро он опять появился за игорныИстолом.

Так продолжалось до середины осени. Наконец он объявил управляющему гостиницы «Отель де

Пари», что завтра в десять утра он выезжает. Работники отеля погрузили его багаж в «роллс-

143

ройс», подарили его супруге букетик орхидей и от всей души пожелали ему счастливого пути.

Но пока его жена усаживалась в машину, он взглянул через площадь на «Пляс де Казино» и

пробормотал: «Я сейчас». Спустя девять часов он вышел из казино, приказал распаковать

чемоданы и остался в Монте-Карло еще на неделю.

Но самая замечательная история произошла в Монте-Карло летом 1979 года.

Несколько арабских шейхов, сколотивших огромные состояния на нефтяном кризисе,

наведались в Монте Карло. Нефтедоллары буквально вываливались из их верблюжьих вьючных

сумок. Они прорвались к игральным столам в Спортинг д'Эте где-то около полуночи и, заняв

позиции вокруг колеса рулетки стали делать максимально разрешенные ставки. К пяти часам

утра они выиграли уже 2,4 миллиона долларов. Но именно в этот момент госпожа удача

удалилась попудрить носик. Менее чем через два часа они уже были в минусе на 1,4 миллиона.

Менее чем за 120 минут через колесо рулетки прошло 3,8 миллиона долларов. По 527,7 доллара

в секунду!

Честное слово, этим деньгам можно было найти и более полезное применение.

Но ведь считается, что заядлые игроки сродни больным. Как алкоголики или обжоры. В

этом случае моя бабушка была бы права. Каждый дурак может растранжирить свои деньги.

«Анонимные игроки» — это совершенно уникальная организация, буквально вернувшая

к жизни десятки тысяч людей. Однако истории, которые рассказываются на их вечерних

собраниях, как правило, весьма псчалыил.

Например: «Я играл, потому что мне нравился сам процесс игры. Я был без ума от игры.

Она мне никогда не надоедала. Мне нравилось, что каждый раз нужно принимать ответственное

решение. Иногда оно оказывалось правильным и приносило мне деньги. Мне почти физически

нравилось ждать, угадал я или нет. Это ощущение, когда сосет под ложечкой..: В конце концов я

стал нечувствительным к проигрышам. Проигрыш перестал для меня что-то значить. Я играл

для того, чтобы чувствовать биениежизни».

Или: «Я помню, как поставил пять фунтов на лошадь, которая и доброго слова не стоила,

а она выиграла. Послушайте, если Господь захочет, чтобы вы стали маниакальным игроком, то

вы можете поставить шесть тысяч к одному и вы выиграете. Я начал с того, что каждую неделю

ставил по пятерке. Вскоре я уже проигрывал по двести — триста фунтов в неделю».

Или вот еще: «Я никому не хотел причинять зла, но в моей компании было столько денег,

а мне надо было выплачивать мои проигрыши. Мне казалось, что никто ничего никогда не

узнает».

Некоторые считают, что выигрывающие игроки контагиозны. Может быть, и так. Но

проигрывающие контагиозны без сомнения.

* * *