ЗНАЧЕНИЕ ПРАВА СОБСТВЕННОСТИ ДЛЯ ЭКОНОМИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ (КОНЦЕПЦИЯ “ЕСТЕСТВЕННЫХ” И “НЕЕСТЕСТВЕННЫХ” ПРАВ)

В современной экономической теории под правами собственности понимают санкционированные поведенческие нормы, совокупность властных прав, поведенческих отношений, складывающихся между людьми по поводу использования ими экономических благ.

Право собственности является формальным институтом. Важно то, как происходит установление прав собственности, а также почему индивидам выгоден этот институт. Во-первых, права собственности являются институтом, уменьшающим неопределенность во взаимодействии между индивидами. Во-вторых, они играют роль мотиватора экономической деятельности и являются основой развития хозяйственных отношений.

В экономической науке известна общественная парадигма “естественных прав”, из которой вытекает необходимость построения такой экономики, где право частной собственности является главным институтом, поскольку это право признается естественным. Что касается других видов собственности, то им придается условно меньшее значение, нежели институту частной собственности. В подавляющем большинстве научных работ представителей англосаксонской политэкономической традиции указанная позиция имеет наиболее точное отражение.

В России в условиях реформ, при переходе от централизма к экономике рынков концепция “естественных прав” играла определяющую роль. Вместе с тем очевидно, что идеологическая фетишизация данного тезиса привела к серьезным экономическим потерям, неэффективной структуре собственности и морально- нравственной дезориентации общества.

Подход с позиций концепции “неестественных прав” ставит под сомнение эффективность построенной институциональной структуры западного типа, согласно которой провозглашается примат институтов, обеспечивающих естественные права индивидов, в то время как современный мир характеризуется высокой долей государственного сектора, экономические агенты которого располагают как будто неестественными правами. Она подвигает исследователей-экономистов по-новому взглянуть на результаты их анализа, базирующегося на доктрине “естественных прав”, поставить вопросы относительно эффективной организации института частной собственности и распределения доходов, обеспечиваемого этим институтом. Из этой концепции вытекают потребность продуманной политики реформизма и критически необходимые условия пересмотра международного порядка. Таким образом, обеспечение неестественных прав, под которыми понимаются право на образование, на занятие научной деятельностью, право на медицинскую и иную социальную помощь, право на выбор профессии и творческий труд, право защищать и служить Родине, составляет интеллектуальный базис будущих институциональных трансформаций.

Конечно, можно и далее пытаться повысить эффективность экономики в границах общей парадигмы “естественного права” и развивать на основе этого же постулата экономическую науку, а можно усомниться в справедливости первоначальных установок и предложить программу соответствующей методологической перестройки, которая коснется и экономической политики. Процессы глобализации мировой экономики “обесценивают” парадигму “естественного права”, придавая совершенно иное содер

жание состоянию института частной собственности и иерархических цепочек, построенных на его основе.

Политики и экономисты предлагают различные варианты воздействий на любые общественные подсистемы, кроме двух - института прав собственности, поскольку право собственности считается естественным, а значит - неприкосновенным, и политической структуры, поскольку она вполне устраивает бюрократию.

Большинство представителей экономической науки даже не пытаются думать о такой реконструкции, поскольку это вызывает боязнь применения марксистской теории и передела собственности. Они предпочитают проектировать социальную реальность и осуществлять ее модернизацию однобоко, не вдаваясь в существо первоначальных догм и одновременно критикуя сложившийся международный порядок, здание которого возведено как раз на этих устаревших стереотипах “естественного права” и примата частной собственности. Постепенно это порождает конфликт с экономической реальностью, создаваемой фундаментальной наукой и техническим прогрессом.

Частная собственность подразумевает, что вся полнота прав на что-либо принадлежит отдельному человеку. При государственной форме собственности отдельный член общества владеет ею не непосредственно, а опосредованно, что увеличивает издержки контроля. Таким образом, результат управления этой собственностью зависит от характера взаимодействия политических интересов. Коммунальная собственность возникает тогда, когда издержки по спецификации и защите частных прав собственности или равны нулю (если благо находится в изобилии) или меньше затрат, связанных с их установлением[203].

Основная проблема заключается в сверхиспользовании коммунальной собственности: каждый индивид стремится опередить другого в потреблении того, что достается ему бесплатно, его не интересуют другие потребители. Поэтому благо, находящееся в общей собственности, быстро истощается, а такая собственность неустойчива и со временем превращается либо в частную, либо в

государственную.

Как видим, экономическое обоснование права собственности говорит о том, что происхождение этого института отражало потребности общественной жизни в структурировании обменов и производства. Вместе с тем проблема эффективной собственности и эффективного права собственности сохраняет свою актуальность. Парадигма “неестественного права” позволяет утверждать, что право владеть чем-либо нисколько не лучше, чем право не владеть, и нет такого оценочного критерия, который позволил бы один вид права возвысить над другим, с позиций нашей интерпретации. Следовательно, право не владеть и деятельность, связанная с реализацией этого права, и есть как раз разновидность права “неестественного”. На самом деле, идеология “естественного права” лишь фальсифицирует действительность, представляя собой искажающий оценочный критерий.

Из сказанного вытекает, что субъект, раздающий или торгующий своей собственностью (продающий ее по заниженной цене), просто лишает себя объекта управления за счет сокращения сферы влияния, а такая стратегия вряд ли может быть названа эффективной, тем более что новый собственник-покупатель использует полученное имущество для приобретения незаработанной ренты и нисколько не заботится о повышении эффективности управления этой собственностью. Таким образом, стратегия проведения “тотальной приватизации”, в том числе в промышленном секторе экономики, вряд ли является целесообразной, к тому же она ликвидирует синергетический эффект использования различных видов собственности и приводит к образованию неэффективной структуры собственности.

В современной экономической науке почти общепринятой стала точка зрения, что институт частной собственности, предприниматель, технологические изменения выступают катализаторами хозяйственного развития, определяя вектор траектории эволюции социальной системы. При этом многие теоретические конструкции отдают приоритет наличию других важнейших институтов и видов собственности - институту частной собственности, а среди разных влиятельных экономических агентов - предпринимателю. Технологическая динамика выступает в таких построениях экзогенным фактором развития, особенно для стран,

пребывающих в бедности и отстающих по уровню экономического и социального развития от установленного мирового стандарта.

Рассмотрим две центральные проблемы развития современных хозяйственных систем. Первая - это проблема возвышения права частной собственности и власти института права собственности. Вторая - это значение предпринимателя как инструмента разрушения и одновременно созидания, создающего новые кластеры комбинаций в экономике. Связывает эти две проблемы “правовая” эффективность хозяйственного развития, которая является производной даже не столько национально-культурных особенностей (хотя этот фактор один из весомых), сколько институтов, обеспечивающих право на что-либо, ответственность (наказание, принуждение) за какое-либо действие. Если возникает дисфункция[204] таких институтов, например, по причине того, что в основе целевой функции их развития полагается денежный критерий, денежный мотив, при изначально низком финансовом обеспечении, “правовая” эффективность резко снижается, что выражается в росте трансакционных издержек и затрат времени при увеличении числа нарушений норм хозяйственного и других видов права. Изменение числа и качества правовых институтов в этом случае никак не влияет на обеспечение законных действий, поощрение законопослушного поведения и на возможности повышения ответственности за нарушение норм. Ужесточение правил не дает эффекта, если в индивидуальных функциях полезности индивидов не заложен параметр соблюдения норм и конкретных процедур. Если мотивация отклонения от закона высока или стимулирована деньгами, или является стратегией поведения, то нельзя ожидать эффективной работы института собственности, института оценки, защиты, а значит - и продуктивного предпринимательства как такового.

Именно такая структура институтов сложилась в современной России. Она подвигает индивидов максимизировать индивидуальную полезность по всей номенклатуре соприкасающихся с индивидом объектов: продуктов, услуг, технологий, организаций, институтов, всех доступных ему благ, даже не считаясь с их разрушением или снижением их качественного состояния. Так, система попадает в пространство “дилеммы заключенного”, когда кажущаяся максимизация индивидуального предпочтения обора

чивается крупными потерями для системы в целом и для слагающих ее индивидов в отдельности.

Как считают довольно авторитетные экономисты, в частности Д. Норт[205], становление института частной собственности в западных странах явилось главным условием небывалого экономического прогресса за последние два-три столетия. Такое возвышение института частной собственности произошло в силу расширения влияния такой идеологической нормы, как парадигма “естественного права”. В соответствии с “естественным правом”, наравне с базисными правами на жизнь, свободу, право владеть чем-либо и распоряжаться этим по собственному усмотрению также есть неотъемлемое право человека, даруемое ему от рождения.

Таким образом, институциональная структура западного типа провозглашает примат институтов, обеспечивающих естественные (частные) права индивидов. Современный мир характеризуется высокой долей государственного сектора (общественные цели, мотивы и права). Экономические агенты в этом секторе распоряжаются тем, что им не принадлежит, т.е. они не имеют право собственности на то, что используют в своей трудовой деятельности, и по этой причине располагают как будто неестественными правами.

Такая позиция позволяет поставить вопрос относительно эффективной организации института частной собственности и распределения доходов, обеспечиваемого этим институтом. Если институт частной собственности провозглашает право индивидуального владения и распоряжения, которое значимее прочих институтов (прав), то под неестественными правами будем подразумевать право на образование, на занятие научной деятельностью, право на медицинскую и иную социальную помощь, право на выбор профессии и творческий труд, право служить государству, защищать страну и т.д. Поскольку обеспечение этих прав, которые являются системообразующими и потому не менее естественными, во многих экономических системах имеет более низкое значение по сравнению с правом частной собственности, приносящей всегда больший доход и лучшее качество жизни тем, кто им обладает, постольку можно предполагать наличие институционально-структурного перекоса на траектории современного

хозяйственного развития. Никакими точными методами, включая логические процедуры, невозможно доказать, что право владеть чем-либо лучше или приоритетнее, чем право не владеть.

Важно отметить, что денежные институты теснейшим образом связаны с институтом частной собственности и своеобразным способом закрепляют его превосходство над другими общественными институтами. Поскольку институт частной собственности (владение собственностью) приносит, ceteris paribus, больший доход, принимающий в конце концов ликвидную денежную форму, постольку денежный мотив владения собственностью и использования данного института для получения ренты является главным в формировании функции индивидуальной полезности.

Интересно, что всегда право владения наиболее ликвидным активом (деньгами) относится к “естественному праву”, т.е. любой субъект, располагающий своим активом или доходом в виде денег, имеет полное право и может распорядиться им по своему усмотрению, что оспорить невозможно, за исключением случаев незаконного присвоения этой ликвидности или криминальных доходов. Следовательно, денежная политика фактически воздействует на величину денежного потока в единицу времени, направленного на конкретного субъекта, а также на возможность конвертации им любого располагаемого актива в деньги. При этом появление новых институциональных структур в явном виде не учитывается, и тогда совокупный денежный поток, складывающийся в экономике в результате динамики спроса и предложения денег, распределяется между объектами, вследствие их финансовой результативности и вероятностных причин либо отчасти того и другого.

Можно и дальше пытаться повысить эффективность экономики в границах общей парадигмы “естественного права” и развивать на основе этого же постулата экономическую науку, а можно усомниться в справедливости первоначальных установок и предложить программу соответствующей методологической перестройки, которая коснется и экономической политики. Поиск “третьего пути” развития в развитых странах Запада подтверждает то, что превосходство (большая власть) института частной собственности и иерархических цепочек, построенных на его основе, не решает подлинных проблем социума, а скорее обостряет их. Устойчивые стереотипы не позволяют экономистам предложить действенных схем реконструкции института прав

собственности, что означало бы введение в жизнь нового социального порядка.

Почему одни институты признаются лучшими, другие - худшими, а также насколько может быть точна подобная оценка и на чем она основывается? Концепция “неестественного права” разрушает неверную оценку и с теоретической точки зрения объясняет возможность и даже необходимость реконструирования института частной собственности и современных политических структур на основе прогресса техники и технологий, в частности, развития телекоммуникационных сетей, электроники, генетики и биотехнологий. Вокруг технического новшества, когда оно внедрено в жизнь и эксплуатируется, возникает субкультура, вызванная взаимодействием людей (обслуживающего персонала) и технической системы. От этой субкультуры начинается развертывание различных организационных форм, происходит рождение новых институтов. Питательной средой для нее является процесс генерирования новой идеи и ее реализации (инновация). При этом институт частной собственности остается незыблем. То же относится и к работающим политическим структурам.

Конфликтность ситуации налицо, тем более если учитывать то обстоятельство, что права экономических агентов, не являющихся владельцами крупной собственности, нисколько не менее значимы прав владельцев такой собственности, а больший доход с этой инновации при ее тиражировании получает не тот, кто изобретал и тиражировал, а собственник. Человек может владеть авторучкой, кошельком, квартирой, швейной мастерской, небольшой фабрикой - все это он может контролировать лично, на эти объекты он может влиять, распространять власть над ними. Данная логика хорошо вписывается в доктрину “естественного права”. А вот как можно владеть несколькими крупными заводами или корпорациями? Такое владение - это просто присвоение части дохода, создаваемого наемными работниками на этих объектах, и оно никак не является “естественным правом”.

Распыление собственности не будет решением данной проблемы, поскольку нужно принимать во внимание отсутствующую корреляционную связь между правом собственности и ее эффективным использованием. На наш взгляд, направление поиска - спроектировать институт, обеспечивающий эффективное распоряжение крупной собственностью и понижающий социальный статус владельца. Экономисты обязаны сказать определенно - тот, кто владеет крупной собственностью, не сможет получать

доход, превосходящий доход того лица, которое благодаря своим , способностям, умению, опыту обеспечивает рациональное ис- ! пользование этой собственности. Разумеется, здесь возникает ряд крупных проблем. Например, почему новая структура должна быть более эффективной и почему перечеркиваются усилия прошлых поколений, концентрировавших капитал, богатство, собственность? Кроме того, как организовать процедуры, приводящие к лишению владельцев собственности рентного дохода? Примером своеобразной программы национализации может служить система национального имущества, предполагающая передачу всех природных ресурсов, находящихся в частных руках, в общественный сектор.

Возникающие правовые споры и соответствующие им модели экономического поведения обычно охватывают четыре стадии развития ситуации: оценку первоначального ущерба в результате ущемления чьих-либо прав, предъявление законных претензий, осуществление неформального варианта разрешения спора (конфликта), судебное разбирательство правового вопроса[206]. В России начала XXI в. правовая и судебная системы организованы так, что хозяйствующему субъекту, соблюдающему закон и испытывающему в отношении себя незаконные действия, приходится терпеть значительный ущерб, связанный, как минимум, с ростом трансакционных издержек функционирования и затрат времени. Эти виды издержек возрастают вследствие того, что институты правовой и судебной систем заставляют субъекта, относительно которого совершаются незаконные мероприятия, оспаривать и доказывать незаконность совершаемых другим агентом действий. Если в стране высок уровень коррумпированности, то правовая система и суды могут становиться инструментами осуществления по природе незаконных мероприятий, которым придается легитимный статус. Это и создает ситуацию правового спора - юридической коллизии. Сторона, претерпевающая ущерб, сама увеличивает собственные издержки путем апелляций к правовой защите и судебных жалоб на агента, осуществляющего заведомо незаконные деяния. При этом правовая система, имеющая совсем иную функцию-цель (ситуация, когда три функции-цели различны: структур, отвечающих за соблюдение законности, и двух хозяйствующих субъектов - участников

правового конфликта), инерционную внутреннюю структуру, осуществляет проверку доводов обратившегося субъекта. В это время нарушитель остается вне сферы контроля и за имеющийся период времени может совершить несколько последующих незаконных действий, в том числе и направленных на закрепление, легитимацию первых незаконных актов, оправдание собственных действий.

Введем понятия “законопослушного субъекта” и “незаконопослушного субъекта”. В первом случае субъект соблюдает все необходимые правовые нормы, обеспечивающие хозяйственное развитие, в строгом соответствии с их содержанием. Во втором - осуществляются намеренные или полностью осознанные действия, находящиеся в противоречии с существующими правовыми нормами. Возможны также действия, которые совершаются по причине внутреннего несовершенства существующих норм, когда можно дать две прямо противоположные юридические трактовки реализуемых агентом мероприятий. В таком случае удается с наименьшими потерями и на легитимной основе достичь функции-цели. Для агента-нарушителя она приобретает вид денежного критерия или функции полезности в виде максимизации прибыли или ренты от нарушения нормы или от ее отсутствия либо двойного толкования. Часто достижение такой цели связано с нанесением (перекладыванием) ущерба на второго субъекта, который испытывает на себе несовершенство - неэффективность правовой структуры хозяйствования. Это не ситуация внешнего эффекта в коузианском понимании, поскольку мы рассматриваем отношения двух субъектов без перекладывания издержек на третью сторону, не участвующую в сделке, а ситуация, которую правильнее охарактеризовать как модель развития одного субъекта за счет сужения (разрушения) возможностей другого. Число совершаемых подобных действий, если отсутствуют механизмы противодействия поведению, нарушающему закон, может увеличиваться с течением времени. Коррупция и непотизм способствуют расширению моделей девиантного поведения, снижают как правовую эффективность хозяйственной системы, так и общую хозяйственную эффективность развития.

Если правовая система начинает тестировать и контролировать “законопослушного субъекта”, обратившегося с жалобой на незаконные экономические действия, предоставляя время “незаконопослушному субъекту” на дальнейшие незаконные действия или их сокрытие, вне зависимости от того, действует ли эта сис

тема вследствие неэффективной настройки ее институтов или подкупа, то она демотивирует “законопослушного” субъекта исполнять существующие законы. Последнее обстоятельство вызвано тем, что модель поведения, ориентирующаяся на выполнение законодательных норм, приводит к росту издержек, а нарушение закона обеспечивает другому субъекту приобретение незаработанной ренты и уход от ответственности. Конечно, правовая система и суд не могут в начальной точке иметь информацию о том, какой субъект точно соблюдает закон и является пострадавшим от действий субъекта, преступающего установленные нормы.

Однако с позиций функционального содержания существуют решения и действия, конфликтность которых по отношению к законодательству очевидна. Примером может служить враждебный захват предприятия, проведение акционерного собрания в неустановленные законом сроки, подделка печати акционерного общества, объявление себя директором предприятия на акционерном собрании, проводившемся без необходимых правоустанавливающих документов, неуплата в течение полугода налогов без предоставления в банк даже платежного поручения и т.д. Скорость и частота совершаемых нарушений хозяйственного, административного и уголовного права в России свидетельствует о том, что такой экономический агент очень вероятно избежит ответственности и его действия принесут ему ожидаемые выгоды за счет потерь другого агента. Подобный результат можно предсказать с большой вероятностью, если нарушитель является владельцем крупной собственности или активов, представленных в высоколиквидной (денежной) форме. В этом случае правовая, судебная, административная (властные органы управления) системы принимают решения согласно функциональной зависимости от уровня доходов субъекта-нарушителя. Такие исходы приходится наблюдать в слабо развитых экономиках с высоким уровнем коррупции. Однако и в высоко развитых западных странах итог юридического спора является функцией “юридического интеллекта”, “юридического клуба”, адвокатов, подающих жалобу на решения и действия другого агента, и функцией затрат на правосудие. Следовательно, на юридическое решение существует спрос и предложение и оно выступает объектом купли-продажи. Доступность блага в рыночном капиталистическом укладе является функцией доходности субъекта, которую в значительной степени обеспечивает институт частной собственности и прав, связанных с ее обеспечением.

Вторая центральная проблема - это взаимодействие института частной собственности с другими важнейшими институциональными структурами, предпринимателем, технологическими изменениями с точки зрения определения правовой эффективности хозяйственного развития и необходимости разработки мероприятий денежно-кредитной политики. Предпринимательская активность всегда рассматривалась в экономической науке как фактор развития, что нашло отражение во многих теоретических работах, однако наибольший вес приобрела концепция Й. Шумпетера, рассматривавшего предпринимателя в виде главной движущей силы развития капитализма и даже как одно из условий его движения к социализму[207]. Вместе с тем позиция Й. Шумпетера подвергалась критическим оценкам и ранее. В частности, Р. Солоу утверждал, что “его идеи относительно динамики предпринимательства и инноваций туманны, сложны или и то, и другое”[208]. Именно по этой причине шумпетерианские взгляды с трудом поддаются формализации, однако и без решения этой проблемы нуждаются в некотором пересмотре. Особенно, как нам представляется, центральная идея видения экономического развития - доктрина “созидательного разрушения”.

Основной импульс, который приводит экономическую систему в движение, исходит от новых потребительских благ, методов производства и транспортировки товаров, рынков и форм экономической организации. Процесс экономической мутации революционизирует экономическую структуру изнутри, разрушая старую и создавая новую[209]. Так представлял процесс “созидательного разрушения” Й. Шумпетер. Генератором всех изменений выступал предприниматель - новатор, который создавал новые комбинации, причем новая комбинация забирала необходимые ей средства производства у старой комбинации[210]. Хозяйственное развитие в такой модели представлялось происходящим как за счет общего расширения производства и производственных возможностей, так и за счет перераспределения ресурсов от старых комбинаций к новым. При этом конкуренция разных комбинаций

рассматривалась при стабильных базовых институтах и правовых ограничениях, правовые изменения и правовая эффективность хозяйственной системы в момент появления дискретных и в значительном объеме новых комбинаций в явном виде не учитывалась. Кроме того, шумпетерианская модель развития построена на основе идеи замещения чего-либо чем-то новым и не предусматривает наличие эффекта дополнительности, а также ситуации, при которой старые комбинации не дают ресурса у отнимающих его новых комбинаций. Возможно и появление новой организации, института за счет нарушения действующих норм либо разрушения системы, как старой, так и вновь появившейся, - за счет нарастания действий нарушающих закон агентов и направленных против определенного субъекта или структуры.

Приведем такой пример. Организационная инновация, сводимая к замещению централизованного режима функционирования экономики рыночным, разрушив существующую экономическую систему, создала новую, социальное качество которой неадекватно тому, что было. Одна из причин - осуществление рыночной конкуренции методом нарушения правовой нормы, что отличается от тех моделей конкуренции в рамках стабильной правовой институциональной структуры, которые реализуются в западных странах и рассматриваются в курсах неоклассической экономики. Когда субъект, соблюдающий законодательные нормы, терпит убытки вследствие намеренных или случайных действий субъекта, нарушающего правила без всяких последствий, продуктивное предпринимательство невозможно. Новый субъект забирает ресурс у существующего “законопослушного” агента, но это не созидательное разрушение, а неэффективное институциональное замещение, поскольку данный процесс, как здесь показано, происходит за счет нарушения норм и закрепления стимулов незаконной деятельности.

В конечном счете, с позиций управления институциональными изменениями, возникают два возможных варианта решения представленной проблемы. Во-первых, можно объявить незаконное поведение законным и исключить “напрасные” издержки, которые возникают при неэффективной работе правоохранительной системы. Во-вторых, и это наиболее целесообразный путь экономической политики, необходимо системно обеспечить защиту созданных правовых институтов с целью повышения правовой эффективности хозяйственной системы. Требуется создать такие стимулы и нормы, при которых институт частной собст

венности не имел того колоссального преимущества в обеспечении дохода перед другими жизненного важными институтами. Внутренние положения (параметры) издаваемых парламентом законодательных актов должны предусматривать статьи, обеспечивающие невыгодность, с некоторым запасом прочности, нарушения заявленных в этом законе норм.

Общий вывод из сказанного гласит: “правовая” эффективность развития хозяйственной системы сводится к ситуации, когда тенденция к увеличению числа нарушений норм не приводит к значительному росту трансакционных издержек, претерпеваемых в связи с противодействием этим нарушениям. В оптимальной точке не возникает потребности в нарушении нормы по причине нулевой или отрицательной выгоды либо превосходства издержек нарушения нормы над выгодами.

Результат проведенного в этой главе анализа, применительно к российской экономике, состоит в следующем.

1. Борьба за овладение крупной собственностью в России вызвана двумя основными причинами: во-первых, отсутствием эффективного института (критерия) оценки любых экономических действий агентов и активов, что порождает ситуацию продажи собственности по заниженной стоимости даже в условиях высокого спроса на нее и предоставляемой высокой ренты, а также значительно более высокой рентабельности торговых и финансовых трансакций по сравнению с производственными сделками; во-вторых, и эта причина затрагивает природу современного капитализма, преобладание института частной собственности над другими общественными институтами и видами собственности закладывает стимулы поведения в соответствии с денежным критерием, а функция полезности отражает эгоистический рационализм в накоплении богатства и концентрации капитала.
2. Предпринимательство в России, в силу указанной выше фундаментальной причины, превратилось в трансакционное вместо того, чтобы быть “производственным”. Предпринимателю выгодно получать доход, осуществляя относительно простые, хотя и затратные, действия непроизводственного характера: торговые сделки, борьбу за имущество, агрессивный захват предприятий, активов, проведение “юридической атаки” на конкурентов и агентов, которые таковыми не являются. Рост числа нарушений норм, особенно направленных против какого-либо субъекта, приводит к увеличению трансакционных издержек и затрат времени этого субъекта, необходимых для противодействия

   нарушениям или для обжалования их в суде. Общий потенциал издержек такого предприятия возрастает, возможности расширения деятельности сужаются, что сказывается на объемах производства, которые сокращаются. Пролонгация такой ситуации приводит агента к банкротству, а дивиденд приобретает нарушитель - агент-агрессор, к которому не применяются никакие санкции или ограничения в силу правовой неэффективности хозяйственной системы. Если растет число институтов, нацеленных на создание эффективной системы правового регулирования хозяйственной деятельности, а число нарушений при этом тоже растет, необходимо утверждать, что налицо дисфункциональность системы права и причина тому - неэффективность макроинститутов и стимулов. Правовая неэффективность (или низкая эффективность) способствует тому, что объем ВВП недопроизводится: он был бы выше при соответствующей настройке правовых институтов и процедур, эффективной организации работы института частной собственности и индивидуальных стимулов.

3. Случай низкой правовой эффективности хозяйствования демонстрирует, что в реальной жизни процесс “созидательного разрушения” действует совершенно не так, как он описывается в классической экономической литературе. Ресурс у старой комбинации изымается незаконным способом, и таким же образом старая комбинация способна поступить с комбинацией новой, которая еще не располагает организационным ресурсом в виде “патримониальных” хозяйственных связей. Наблюдается известный в эволюционной экономике эффект гиперселекции, когда более эффективный агент может быть разрушен - потерпит поражение в результате незаконных действий. Кроме того, с помощью идеи “созидательного разрушения” становится затруднительно объяснить новые экономические явления, порожденные современной динамикой глобализирующегося капитализма, когда спад деловой активности может сопровождаться усиливающимся экономическим доминированием конкретной страны и внедрением передовых технологий и разработок в серийное производство при сокращении занятых в высокотехнологичных отраслях. Такое возможно, только если связка “новая-старая” комбинация претерпевает локальный разрыв, т.е. предприниматель-новатор перестает быть зависимым от ресурсной базы старой комбинации и, в частности, может использовать политические, правовые, в том числе и незаконные решения, а также глобальный финансовый рынок для скоростного наполнения

   своего монетарного обеспечения (достижение функции-цели, полезности).

“Созидательное разрушение” имеет линейную направленность и сводится к тому, что новаторы, появляясь, забирают ресурсы у старых комбинаций, приводя последние к банкротству[211]. В информационной и высокотехнологичной экономике этот эффект может не действовать и новатор появится за счет расширения каких-то ресурсных возможностей (так как ресурс становится виртуальным) без нанесения ощутимого ущерба старым комбинациям, а те в свою очередь, используя низкую правовую эффективность, могут нанести ощутимый вред предпринимате- лю-новатору. В таком случае предпринимательская деятельность охватывает и область права: нормы и их интерпретация становятся объектами торговли, потенциал коррупции, непотизма, взяточничества возрастает, и “созидательное разрушение” превращается в “созидательное дополнение” или сосуществование при общей невысокой эффективности хозяйственной системы и институционализируемой отсталости. Экономика пребывает в бедности, отстает в развитии.

4. Роль шумпетерианского предпринимателя-новатора в постиндустриальном обществе начинают выполнять “обюрокра- тизировавшиеся” структуры - транснациональные корпорации, финансовые группы, банки и само государство. Например, в России государство в лице правительства, по сути дела, торгует принадлежащей ей собственностью, сокращая тем самым область приложения усилий и сокращая собственный функциональный потенциал вместо того, чтобы заботиться о повышении эффективности эксплуатации и управления этой собственностью. В силу этого происходит опасная подмена важнейших функций государства, возрастает его “трансакционность”, и сокращаются управленческие и организаторские “способности”, или, по-друго- му, - уровень компетенции. Государство теряет свои исконные функции - прогнозирования, предотвращения и выправления ценовых, межотраслевых диспропорций, становящихся значительным препятствием экономическому развитию. По этой причине оно теряет функцию управления структурными изменениями, которая в действительности является основной функцией эффек

тивного хозяйствования. Тем самым подтверждается идея о дис- функциональности экономики и системы государственного управления.

5. Обобщая сказанное, сформулируем центральные задачи организации управления на различных уровнях экономической системы: во-первых, требуется восстановить необходимые потерянные государством функции и диапазон управления; во-вторых, обеспечить их качественное наполнение. Одним из условий реализации этих действий выступает снижение издержек управления, трансакционных издержек, т.е. обеспечение “правовой” эффективности хозяйствования.
6. Денежно-кредитная политика должна оперативно учитывать появление новых институциональных структур в хозяйственном пространстве, поскольку они могут оказывать демпфирующее или ускоряющее воздействие на инфляцию. Более того, кредитно-денежную политику возможно использовать как инструмент воздействия на индивидуальную функцию предпочтений, закладывающую мотивы экономического (денежного) поведения, и посредством этого как механизм формирования структуры стимулов, критериев и иерархии социальных институтов.
7. Для повышения эффективности использования кредита в экономике необходимо осуществить пересмотр не только базисных принципов предоставления денежных средств в пользование, но и изменить иерархический рейтинг основополагающих общественных институтов. Например, это относится к институту права частной собственности, имеющему такое сильное влияние благодаря отождествлению “естественного права” на распоряжение ликвидным активом с якобы “естественным правом” владения крупной собственностью.