2. Превращение феодала в помещика.—Раївитие крупной ЇЄ- мельиой собственности и мелкого крестьянского їемлевладения (Англия)
Существо этих перемен характеризуется, как решительный переход от натурально-хозяйственных к меновым отношениям. В политической области он привел к возможности такой централизации, какая была немыслима раньше. Земледельческие продукты, которые составляли главную массу доходов феодального сюзерена, допускали перевозку, в особенности по средневековым дорогам, лишь на ограниченные расстояния. Они потреблялись на месте, и потому, хотя бы у сюзерена были огромные владения и вотчины, его силы рассеивались и раздроблялись в пространстве, иногда, быть может, не увеличивались, а уменьшались с дальнейшим расширением феодальных владений.
Переход от натуральных повинностей к денежным,—предполагающий значительное развитие торговли, а следовательно, и средств транспорта, — позволяет преуспевающему объединителю- сюзерену все доходы и непосредственное распоряжение ими концентрировать в своих руках. Слабая зависимость вассальных областей, сводившаяся преимущественно к обязательству военной подмоги, теперь переходит в реальную зависимость, которая выражается в обязательстве регулярных платежей сюзерену и экстраординарных взносов на непредвиденные потребности.
Рядом с сеньером появляется уполномоченный суверена, королевский или царский чиновник, который, в первую очередь, следит за исправ7 ным поступлением централизующихся платежей, а впоследствии, все более расширяя свою общественную роль, суживает сферу деятельности сеньера: берет на себя, целиком или отчасти, судебные, полицейские и административные функции, организует прокладку дорог, постройку мостов и т. д. Рядом с иерархией, а потом и над иерархией местных сеньеров, олицетворявших собою экономическую и политическую обособленность областных миров феодальной эпохи, развивается чиновничья иерархия, которая служит выражением централизшторских тенденций новой экономической эпохи. Феодальный союз постепенно превращается в централизованное государство. Но в то время, как новые экономические отношения, исходящие из городов, приводили к устранению феодала от его прежних мирно-организаторских функций,—в это самое время назревал полный переворот в условиях и методах ведения войны, который наносил смертельные удары также и средневековой, феодальной, рыцарской организации войска. Пока феодал выполнял известные организаторские функции, пока он был общественно- необходимым элементом средневекового общества, не могло быть и мысли об его устранении: такая военная организация, которая оказала бы содействие ниспровержению режима феодального сословия вообще, а не просто замене одних представителей этого сословия другими, была невозможна. Один рыцарь действительно обращал в бегство целые толпы крестьян и горожан. Как замок господствовал над всей областью, так рыцарь, представлявший в своих доспехах подвижную крепость, и в открытом поле господствовал пад вассальным населением. Для того, чтобы держать в покорности обширную страну, достаточно было численно незначительного рыцарского войска, даже лишенного внутренней организованности, недисциплинированного, неспособного ставить и разрешать сколько-нибудь сложные стратегические задачи, опиравшегося не столько на планомерное сочетание массовых действий, сколько на выносливость и натиск отдельных частей и даже отдельных рыцарей. Средневековые войны в огромной степени оставались рыцарскими турнирами. Таким образом экономическая автономия средневековых усадеб нашла себе выражение в строе средневекового войска.По мере того, как эта автономия отживала свой век, и феодалы становились излишними, зависимое население начало Вступать в борьбу с рыцарями и выдвинуло свою собственную военную организацию. Рыцарское вооружение было ему не по средствам. У франков, напр., рыцарское снаряжение: шлем, панцырь, меч, копье и боевой конь, оценивалось в 45 коров или 15 лошадей, т.-е. стоило не меньше, чем целое стадо порядочной деревеньки. Плебейское войско возникло как легко-вооруженное войско, как пехота, которая недостаток индивидуальных средств обороны и нападения восполняет стройной согласованностью массовых действий.
Однако родиной новой пехоты была не какая-либо передовая по экономическому развитию страна, а Швейцария XIV века, в горах которой дольше всего сохранялся патриархально-родовой строй. Швейцарское народное ополчение боролось не за государственную централизацию против феодальной раздробленности, а за старинную независимость, против включения в состав соседних феодальных союзов: здесь низшая ступень культуры опять торжествовала победу над высшей ступенью, как некогда германцы над римлянами в Тевтобургском лесу (Энгельс). Но столетием раньше блестящие победы швейцарских горцев над австрийцами и бургундцами оказались бы мелкими эпизодами чисто- местного значения. Теперь же соседние сюзерены извлекли урок из тех поражений, которые рыцарские войска неизменно терпят в Швейцарии.
Богемия была первой страной, где в широком масштабе разразилось столкновение между средневековой военной организацией и народными массами, переросшими средневековые отношения. В гуситских войнах (первая половина XV века) табориты впервые в средневековой истории построили военное дело на мануфактурном разделении труда между различными родами оружия и впервые возвысили его до степени искусства. Гибель этой военной силы, основу которой составляло крестьянство, мелкая городская буржуазия и в особенности пролетариэованные элементы, была не крахом новой стратегии,—напротив, она доказала свое неизмеримое превосходство над средневековой,—а результатом внутреннего разложения гуситской организации.
Сюзерены, которые выдвигались обстоятельствами, как «собиратели» той или иной, земли, быстро использовали этот поворот в технике военного дела.
Они начали создавать собственную военную силу, которая уже нисколько не зависит от желания или нежелания вассалов оказывать военную подмогу своему сюзерену. По мере того, как развитие меновых отношений позволяло объединителям централизовать доходы, у них являлась возможность заменить рыцарей, вооружавшихся на свой собственный счет, лег- ко-вооруженной, но численно сильной, старательно обученной, подчиняющейся единому руководству пехотой, а впоследствии и конницей, снаряжаемыми на королевские средства. Уже в половине XIV века легкая английская пехота нанесла при Креси страшное поражение французским рыцарям. Столетием позже король Франции положил начало постоянному войску, призвав на свою службу 15 рот наемников, преимущественно швейцарцев и отчасти немцев. Тогда же зародилось и национальное постоянное войско. Это—стрелки, поставлявшиеся от населения, и копейщики, или жандармы, которые несли тогда не полицейскую, а военную службу. Несколько позже и в Германии появились наемные полки рейтеров и ландскнехтов *), главный контингент которых составляли пролетаризующиеся крестьяне. С половины XVI века наступила очередь и для России. Рядом с боярским ополчением, боевое значение которого все более падало, появились наемные иноземные ратники, наконец, целые полки иноземцев. Приглашаются опытные иностранцы для обучения новой технике военного дела. В первой половине XVII века под руководством иностранцев создается уже довольно широкая основа регулярного внутренно дифференцированного войска, в состав которого входят пешие полки (стрельцы), конные рейтарские, смешанные драгунские полки и, наконец, пушкари, заведующие артиллерией. Социальный состав этого нового войска таков же, кав рейтеров и ландскнехтов в Германии. Кроме добровольцев из дворян без усадеб, в эти полки привлекали частью наймом, частью силой, а частью и тем и другим крестьян, «вольницу» и холопов, а впоследствии, со второй половины XVII вева, начали пополнять регулярно армию постоянными принудительными наборами, как во Франции: совершается постепенный переход к врестьянсвой рекрутчине. Петру оставалось только продолжить эти начинания московской России.Таким образом в той последовательности, как в разных странах развивались меновые отношения, совершался и переход от Рейтер (Roitert, как и рыцарь (Rittor), означает собственно „всадник". По рыцарь—это вольный воин-еепьер, между тем как рейтер—наеиннк. Ландскнехты (или ланцкпехгы, т.-е. копейщики) были прямо воснроизнедонием швейцарской пехоты феодальной организации войска к постоянному войску, частью наемному, частью пополнявшемуся рекрутчиной.
Полный переворот в условиях ведения войн уже в XV веке не оставлял места сомнениям. Применение пороха только завершило и закрепило его. Хотя уже табориты дали пример умелого применения артиллерии, но не она, а общая организация войска обусловливала их перевес над феодалами. Даже в конце XV века огнестрельное оружие не спасло бургундских армий от разгрома швейцарцами, которые действовали преимущественно холодным оружием. И вообще огнестрельное оружие начинает играть решающую роль только с XVI века (битва при Павии, 1525 год, считается первой, исход которой определился огнестрельным оружием), когда социальный, а вмвсте с тем и военный крах рыцарского сословия был уже совершившимся фактом.
Но мало того, что рыцарское ополчение утратило прежнее боевое значение: рыцарская военная организация сделалась бесполезной и даже прямо вредной. Нарушения местного мира, носившие в феодальный период характер внешних военных столкновений, с ростом централизации превратились в акты разбоя; государственная полиция, опирающаяся на гарнизоны постоянного войска, ведет с ними борьбу, как с заурядными преступлениями. Военная автономия сеньерий позволяла рыцарям превратить свои замки в разбойничьи гнезда, из которых они совершали набеги на купеческие караваны и вообще на мирное население. Замки и вея средневековая военная организация, выражение и опора местной обособленности, превращались в тормоз дальнейшего развития, по мере того, как новые экономические отношения разбивали локальную замкнутость. Опираясь на крепнущие меновые отношения, ведущие к расширяющемуся экономическому объединению, сюзерены наносят удар за ударом феодальной военной организации. Подвассальные феодалы вынуждаются распускать свои дружины, непокорные приводятся к смирению вооруженной силой, их замки разрушаются, попытки возродить средневековые военные нравы рассматриваются уже но как война, а как внутренний бунт. От всего былого величия рыцарь сохраняет только шпагу, как простую принадлежность костюма, как невинную эмблему изжитых отношений.
Процесс разоружения рыцарства раньше всего завершился в Англии и во Франции. В сравнительно отсталой Германии государственное объединение шло много медленнее. Но и здесь развитие приводило к более централизованным политическим формам. Попытка имперских рыцарей и мелких феодалов задержать этот процесс была с самого начала обречена на неудачу. Их восстание (в конце первой четверти XVI века: Зикинген, Ульрих фоп-Гуттен) было подавлено сюзеренами. Только, в соответствии с экономической отсталостью Германии, этими сюзеренами были не национальные объединители, как в Англии или во Франции, а провинциальные централизаторы. Но совершалось ли государственное объединение в национальном или в провинциальном масштабе, оно одинаково означало конец рыцарского ополчения. Отныне потомок сеньера, если он хочет исполнять известные общественные функции и получать соответствующие доходы, должен итти на государственную службу. За ним признается преимущественное право на командование королевской армией и на все видные должности в государственном управлении х). Воин, снаряжавшийся за свой счет, постепенно сменяется офицером, которого на службу привлекает королевское жалованье; феодал, наследственный глава своей территории, все более превращается в дворянина, на которого только волей двора могут быть возложены известные общественные функции.
Новое государство, персонально связанное многочисленными нитями с феодальным прошлым, стремилось превратить внешнее подчинение недавних сеньеров в подчинение внутреннее, и по возможности замещало все видные должности потомками феодалов, не останавливаясь перед созданием должностей исключительно для их прокормления. Но родовитая знать, в ряду поколений сросшаяся с узкими натурально-хозяйственными отношениями усадьбы, чуждая или даже враждебная меновым отношениям, которые становятся главным базисом нового общества, оказалась не в силах удержать в своем распоряжении целого ряда функций, преемственно развившихся из функций средневекового феодала. Так, из ее рук ускользала организация финансового управления, заведывание промышленными отношениями, судебное дело. За ней очень часто оставались только так называемые «обязанности представительства», которые, давая влиятельное положение и хороший доход, не препятствовали тому, чтобы проводить время в усадьбе: действительная работа выполнялась подчиненными, представителями новых, городских сословий. С другой стороны, у многих дворян отсутствовали всякие побуждения к службе. Все это приводит к тому, что феодал получил возможность большее внимание обратить на усадьбу. Но усадьбой он интересовался уже не так, как в средневековый период, когда он был лицом, выполнявшим общественно-организаторские функции: теперь он прежде всего сельский хозяин, который хочет как можно больше извлечь из усадьбы. Феодал превратился в помещика.
В наиболее чистом виде протекал этот процесс в Германии с конца XV, и особенно с XVI века; в Англии он обнаруживается на 2 — 3 столетия раньше, в России — к концу XV столетия. Для России в особенности характерно соединение в одном лице помещика и чиновника (или офицера); с одной стороны, потомки феодалов превратились в служилое сословие по-преимуществу, а, с другой — и служба государю вознаграждалась не только доходами от нее, но и поместьями.
Во Франции процесс централизации начался уже в XIII веке (Людовик IX), но впоследствии он затянулся настолько, что
1) Россия со своим местничеством представляет любопытный пример перенесения феодальной иерархии в новое государство. Но уже к последней четверти XVII века новые отношения разорвали эту традиционную иерархию, неподвижную как само феодальное общество,—местничество было отменено.
НОЕЫЙ политический строй упрочился только во второй половине XV* века (Людовик XI). Во Франции раньше всего обна,- ружилась еще одна сторона в вырождении феодального рыцаря: безумное развитие паразитической роскоши. Оно начинается еще с эпохи крестовых походов XII—XIII веков, в которых французские рыцари принимали особенно деятельное участие, и которые познакомили их с сравнительно высокой культурой Востока (арабы), Италии и Византии. Сильный толчок дали ему итальянские походы конца XV, и начала XVI века, которые много ближе, чем обмен, познакомили французских феодалов с утонченным использованием богатства. И кав раз Франциск I, потративший массу сил, средств и людей на итальянские войны, впервые придал французскому двору тот блеск, окружил себя той расточительной роскошью, которые на целых три века сделались и оставались до последнего времени предметом подражания и мечтаний всех сюзеренов и монархов.
Спускаясь от двора вниз, изысканная роскошь превратилась для потомков феодалов в сословный критерий образованности, просвещенности, европеизма. Двор сделался школой жизни для дворянина. Сначала феодал был обязан являться к двору, чтобы засвидетельствовать свои лойяльные чувства к сюзерену, который еще и сам не верил, что он превратился в монарха и окончательно сломил автономию своих недавних вассалов. Потом приглашение в двору превратилось в особую честь, которой домогался всякий сеньер. Потомок сурового рыцаря постепенно развивается в придворного, в светового человека, общественное и сословное положение которого определяется не военными доблестями, а «умением жить», т.-е. воспроизводить придворные нравы.
Вызванный развитием меновых отношений, переворот в образе жизни феодала в свою очередь все шире и глубже связывал его существование с рынком. Жил ли он в резиденции монарха или в своем поместье,—роскошь и в том, и в другом случае захватывала его. Управлял ли он имением непосредственно или через приказчика,— он одинаково стремился полнить как можно больше продуктов, чтобы продать их на рынке и окупить выручкой от продажи свои возрастающие потребности.
Необходимо отметить, кроме того, что, хотя выше говорилось об особенностях в развитии той или иной страны, это вовсе не значит, что в других странах соответствующие явления отсутствовали: в действительности они или просто выступали с меньшей выпуклостью, или развивались в позднейшее время. Так, хотя французский двор сделался образцом для остальных, тенденции к самостоятельному развитию таких отношений около того же времени обнаруживаются повсюду, во всех европейских странах, в том числе и в России. Уже Иван III стремился воссоздать традиции Византии и «европеизировать» свой быт при содействии не только греков, но и выходцев из Италии.
Превращение феодала в помещика и в дворянина было в то же время процессом развития феодального организатора в собственника.
Сеньер феодальной эпохи пе был собственником своей территории. Ему принадлежало территориальное верховенство (Ober- hoheit), сеньориальная власть над зависимым населением. Отношения феодала к крестьянству были отношениями не собственника всех средств труда к работникам, которые только от него и могли бы получить необходимые средства производства: это были отношения лица, которое, сосредоточивая в своих руках коллективные силы своей местности, организует и направляет их таким образом, чтобы феодальное производство вообще стало возможным. Прибавочный продукт, который поступал в его распоряжение, являлся просто материализацией коллективного труда, получающего общественно-полезное применение. Все существование сеньера настолько органически связано с феодальным производством, что не может возникнуть вопроса о его праве на получение феодальных доходов ').
Развитие меновых отношений приводит к возрастанию потребностей феодала, к увеличению тех требований, которые он предъявляет зависимому населению. Развитие нового государства, отнимающего от феодала, как такового, его прежние общественные функции, делает его существование излишним для деревенского производства: если бы помещик совершенно исчез, последнее не испытало бы от этого никаких неудобств, продолжалось бы так же, как при феодале. Теперь притязания феодала начинают опираться не на его деятельность, а на голый юридический йитул,— на его право собственности. Ограниченные в феодальную, эпоху своей связью с функциями сеньера, эти притязания становятся теперь в принципе безграничными, а практически ограничиваются лишь сопротивлением крестьянства, которое все более сламывается, и необходимостью оставлять у крестьян такой минимум средств существования, без которого они не могли бы поддерживать свою жизнь и воспроизводиться.
Право собственности феодала исторически развивалось прежде всего как право собственности на ту землю, которою в течение многих столетий фактически пользовались феодал и крестьяне. Средневековая формула: нет земли без сеньера, означавшая, что нет земель, которые не входили бы в сферу территориального верховенства того или иного сеньера, получает новое истолкование: нет земли, которая не была бы собственностью того или иного сеньера, т.-е. которою он не мог бы распоряжаться, кав ему вздумается. Сеньер может оставить за крестьянином пользование старинным наделом за известные платежи продуктами, отработками или деньгами; но может также, прогнав его, tne- редать его надел другому земледельцу или присоединить к
И Немецкие историки, в особенности Кнапн, очень ясно видят эту особенность феодальных отношений. Напротив, большинство русских историков уже боярина удельной эпохи превращают в полного земельного собственника. Опи но замечают, что вотчина предполагает наследственность не права собственности на землю, а, подобно наследственной монархии, наследственность территориального верховенства. Изображая боярина - вотчинника собственником, историки делают излишними свои об'яонения того, как могли быть закрепощены крестьяне. своим собственным запашкам. Крестьянину предоставляется только одно право: отыскивать документы, которые доказывали бы, что его предки были свободными землевладельцами, а не держали землю от феодала: требование, в большинстве случаев неосуществимое, так как в феодальную эпоху отсутствовала потребность в закреплении фактических отношений бумажными документами. К истолкованию феодальных отношений начинают применяться совершенно чуждые им нормы римского права, сложившиеся на основе' высоко развитых форм собственности. Римское право превратилось в идеологическое орудие экспроприации земледельцев.
Но развитие крупной земельной собственности, взятое само по себе, могло бы приводить не к крепостным отношениям, а к различным формам мелкой крестьянской аренды и к крупному капиталистическому земледелию. Феодально зависимый земледелец, если бы он, утрачивая землю, не оставался в личной зависимости от помещика, превращался бы не в крепостного крестьянина, а в арендатора, с одной стороны, и пролетария—с другой. Из сеньера (Grunclherr, по установившейся" немецкой терминологии) тогда развивался бы не Gutsherr (помещик), а земельный собственник (Grundeigentiimer) новейшей капиталистической формации.
Крепостные отношения возникают лишь в том случае, если развитие крупной земельной собственности комбинируется с сохранением личной зависимости крестьянина. Помещик оказывает на фактических возделывателей не только экономическое давление, вытекающее из того, что он противостоит им, как собственник необходимого условия земледельческого производства: он подвергает их и тому принуждению, которое строится на голых, ничем не прикрытых отношениях силы, и которое у Маркса напивается внеэкономическим принуждением. В отличие от новейшего земельного собственника, который организует свои отношения к арендатору или наемному рабочему на основе формально свободного договора, помещик юридически является господином крестьян; крестьянский труд на помещика—открыто принудительный труд. Уже из этого видно, что крепостные отношения имеют смешанный характер. Феодал, оказавшийся в обществе, в котором за его спиною сложились некоторые предпосылки капиталистического хозяйства, приспособляет формы землевладения к этим новым условиям. Но, с другой стороны, от феодальной эпохи он удерживает юридическую зависимость земледельческого' населения. Таким образом крепостное хозяйство не есть капиталистическое хозяйство, как утверждают некоторые историки (напр., Кнапп, Лампрехт): оно представляет переход от феодализма к капитализму, оно построено па сочетании форм собственности, предвещающих близость капитализма, с такими формами отношений к земледельцам, которые напоминают об изжитой феодальной системе. Помещик соединяет примитивные методы капиталистической эксплоатации,—поскольку он противостоит земле- дельцам, просто как земельный собственник,—с методами вырождающейся феодальной эксплоатации,—поскольку он противостоит крестьянам, как их господин.
Различие тех общественно-экономических форм, которые возникали, как продукт разложения феодализма, ближайшим об- •: разом определялось именно тем, какую роль играл в земледелии I принудительный труд.
В этом отношении Англия представляет очень существенные отличия от важнейших стран континента. Уже в эпоху норманнского завоевания (вторая половина XI века) в Англии было до 80 городов. Некоторые из них были основаны еще римлянами. Вытеснение« последних саксами сопровождалось упадком городской жизни. Города XI столетия были укрепленные пункты, с сравнительно небольшим количеством жителей, едва ли превышавшим где-нибудь, за исключением Лондона, 7—8 тысяч; обхций уклад их жизни лишь постепенно обособлялся от деревенского. Но в то время, как в других странах обмен сравнительно медленно создавал центры новых экономических отношений, в Англии норманны нашли их отчасти готовыми. Уже в XII веке некоторые старые города сделались средоточиями ярмарочной торговли, возникли новые торговые пункты, завязались постоянные торговые отношения с фландрскими купцами. С XII же и не позже начала XIII века одной из важнейших статей вывоза сделалась шерсть.
Те предварительные условия, в которых нуждается развитой обмен, и которые на континенте складывались с величайшей медленностью: свобода передвижения товаров, защита караванов от грабежей,—осуществились в Англии уже в XI веке. Не даром господами страны стали норманны, для которых обмен был настолько же родной стихией, как море; и не даром их господство явилось результатом завоевания, которое всегда предполагает значительную степень централизации. Быстрое развитие меновых отпошений повело к тому, что эта военная централизация не оказалась преходящим эпизодом, как было в других странах, а послужила прочным началом устойчивого политического объединения. Характерно, что с самого начала норманнского периода английские короли подчиняют себе зависимое население непосредственно, а не только через иерархию вассалов и подвассалов. Строй, слабые зачатки которого появились во Франции лишь в XIII веке, в Англии упрочился уже с начала XI столетия. И уже с этого времени все важные события английской жизни развертывались в национальном, а не в провинциальном масштабе, как было до XV столетия даже во Франции, где, напр., войны герцога Бургундии мало затрогивали остальные области. Еще до норманнского завоевания началась, в связи с развивающимся обменом, замена натуральных повинностей зависимого населения постоянными денежными платежами. За совокупность тех земель, которыми пользовался земледелец,—за свой надел в пахотном поле и за известную долю в общинных угодьях,—он уплачивал сеньеру раз навсегда определенную сумму денег. Пла- тежи вообще настолько низкими, что, повидимому, их
реальное значение нередко перевешивалось символическим, заключавшимся в признании сеньериального верховенства. Благодаря быстроте развития, в денежных платежах здесь были как бы зафиксированы мягкие феодальные отношения. Так сложилась та категория земледельцев, которая получила название «фригольдеров», «свободных держателей земли»,—свободных от личной зависимости. В конце XI века этот слой расширился, так как в него вошли подвассалы—мелкие рыцари, пришедшие с Вильгельмом Завоевателем,—а в последующие столетия сюда присоединялись те крестьяне, которым удавалось заменить свои повинности урегулированными денежными платежами. Следовательно,74 уже к XII веку в Англии зародилось в общих очертаниях сво-' "бодное самостоятельное крестьянство, которое в других странах сложилось лишь по уничтожении крепостного права.
Политическая централизация, ускоренная норманнским завоеванием, сопровождалась всеми обычными при ней явлениями. Сеньер привлекается ко двору, втягивается в городской оборот, получает вкус к роскоши. Но здесь, благодаря значительной быстроте развития меновых отношений, с наибольшей силой выступило у него не побуждение повышать натуральные повинности зависимого населения, а стремление получать доходы непосредственно в деньгах, которые можно было бы превратить в привозимые с континента предметы роскоши. Норманнское завоевание сопровождалось обезземелением части туземных крестьян и по меньшей мере сокращением площади их землепользования. Таким образом в английской деревне появился полупролетаризованный слой, представители которого обрабатывали господскую землю по вольному найму. По всем этим причинам с половины XII века началась быстрая замепа барщинных работ денежными платежами. Зависимые крестьяне постепенно превращались в «копигольдеров», держателей земли по договору. Личная несвобода копигольдеров выражалась в том, что без разрешения сеньера они пе могли вступить в брак, покинуть деревню и проч. Однако они не утратили феодального права на отход: единственное ограничение этого права заключалось в том, что уходящий должен был найти заместителя, который взял бы па себя все его обязательства перед сеньером.
Следовательно, прикрепление крестьян к земле или сеньеру не пошло дальше 'зачаточных ступеней. «Копигольдеры»—не крепостные в собственном, континентальном значении этого слова, а скорее переходная ступень к свободным арендаторам капиталистической эпохи. И чем шире и глубже распространялись' меновые отношения, тем более копигольдеры приближались по своему положению к арендаторам.
«Черная смерть» (чума), впервые посетившая Англию в 1348— 1349 годах и потом повторившаяся в сравнительно слабой форме в 1361 и 1369 годах, ускорила освобождение крестьянства от личной зависимости. Смертность от чумы была страшная: по самым осторожным расчетам она унесла до у, всего населения. И наи- большую жатву косила она, как все эпидемии, среди менее зажиточного населения: ремесленников, батраков и крестьянства. Чтобы не пустовали те обширные пространства земли, которые освобождались за смертью старинных возделывателей, сеньеры • шли на всяческие уступки. Черная смерть не только не задержала : процесса перехода к денежным платежам, но послужила для - него мощным толчком и в то же время повела к тому, что общий их уровень сильно понизился. Черная смерть разорила многих сеньеров и, напротив, повысила способность зависимого крестьянства к сопротивлению.
Когда улеглась первая паника и замешательство, господа сделали решительную попытку отобрать назад то, что крестьяне купили ценой смерти значительной части своего сословия. Не ограничиваясь быстрым повышением денежных платежей, господа стремились превратить крестьян, фактически сделавшихся почти свободными наследственными арендаторами, в своих крепостных: они хотели восстановить старую барщину, повысить ее размеры, возложить ее даже на такие группы населения, которые окончательно ликвидировали свои отношения к сеньеру.
Но было слишком поздно. Дальнейшее развитие тех самых меновых отношений, которые вели к постепенному освобождению крестьянства, создало среди общества, феодального по своим внешним формам, новые экономические группы, которые сумели сплотить крестьянство и организовать его сопротивление в национальном масштабе.
Уже в XIII веке в Англии начался переход от вывоза шерсти в Нидерланды к организации собственного производства сукна. В XIV веке явственно наметилась разграничительная линия между суконщиками-торговцами и мастерами, которые развивались в капиталистических предпринимателей, с одной стороны, и между непосредственными производителями, которые все более превращались в пролетариев,—с другой. Последние сделались носителями примитивных коммунистических воззрений. Выходя из центров суконной промышленности, странствующие агитаторы— «бедные братья», «бедные священники», «лолларды»—проникают во вое части Англии, связывают местные движения крестьянства в одно общее восстание, дают ему идейное и организационное единство. Зарождающийся промышленный пролетариат XIV века, став во главе по-крестьянски разрозненных актов сопротивления, содействовал превращению их в «крестьянскую войну» 1381 года; по имени главного предводителя она называется «восстанием Уота Тайлера».
Фальшивыми обещаниями, мнимой уступчивостью и отдельными, сепаратными договорами с крестьянской частью восставших господствующим удалось усыпить их, а потом вероломство помогло покончить с оставшейся частью повстанцев. Грозное восстание было разбито. Но лолларды не были окончательно уничтожены, сопротивление крестьян возврату к старым барщинам продолжалось, оправдываемый обстоятельствами страх повторения недавних событий тоже оказывал свое действие. Процесс за- мены феодальных повинностей денежными платежами не остановился и уже в XV веке достиг завершения. Различие между копигольдерами и фригольдерами (йоменами) все более стушевывалось таким образом, что положение копигольдера приближалось к положению свободного крестьянина.
Следовательно, собственно крепостные отношения не пошли в Англии дальше простой попытки сеньоров установить таковые. В XV веке, в связи с развитием шерстяной промышленности, перед сеньорами открылись здесь такие способы использования помольной собственности, при которых личная зависимость земледельца совершенно излишня.