Действительно ли институционализм определяется его политическими заявлениями?

В «большом мире» экономическую науку часто воспринимают и оценивают на основе предлагаемых ею политических предписаний. Сама экономика утверждает, что является наукой, но в ней то и дело «всплывают» вопросы политики.

Хорошо известно, что такой институционалист, как Гуннар Мюр- даль, подчеркивал неизбежность использования в общественных науках ценностных суждений. Он писал: «Ценностные суждения присутствуют в наших проблемах даже в тех случаях, когда мы хотели бы избавиться от них. Попытка искоренить предвзятость посредством отказа от самих ценностных суждений —безнадежное, основанное на заблуждении предприятие» (Myrdal 1958, 131). Однако это отнюдь не означает, что с эпистемологической точки зрения позитивные и нормативные высказывания неразличимы. Для Мюр- даля факты и ценности—далеко не одно и то же. Ценности никогда не «рождаются автоматически» из фактов, а выбор ценностных предпосылок никак не является делом случая. Короче говоря, Мюр- даль считал, что «ценности всегда с нами». При этом он не впал в ошибку и не рассматривал ценности как эквивалент фактам. В социологии высказывания о фактах всегда пронизаны ценностями. Однако это не означает, что факты и ценности —одно и то же.

Экономическая политика имеет очень важное значение. Однако для того чтобы быть убедительной, для того чтобы использовать научный авторитет, политика должна заявить о том, что она опирается на теоретический базис. В современном мире, независимо от того, идет ли речь о левом или о правом политическом фланге, политика должна позаботиться о своих теоретических основаниях. Как с точки зрения легитимации, так и простой логики, политика обязана иметь прочную теоретическую базу. Более того, прежде чем изменять мир, необходимо научиться понимать его.

Никто, по крайней мере в общественных науках, не ставит вопрос о том, что позитивное и нормативное должны быть полностью разделены. В противоположность излагаемой в неоклассических учебниках «позитивной экономической теории» невозможно полностью отделить (позитивные) суждения о фактах от (нормативных) суждений о ценностях. Как правило, заявления о фактах и ценностях перемешиваются между собой. В то же время факты и ценности —это не одно и то же.

Принятие положения, согласно которому нормативные ценности «всегда с нами», не означает, что мы в своих суждениях о теории должны всегда опираться в основном на эти ценности. Принятие положения о сложных взаимоотношениях между позитивным и нормативным не означает, что мы оставляем без внимания все аспекты различия между ними. Заявления, в которых предпринимается попытка объяснить, что есть на самом деле, путают с заявлениями о том, как должно быть. И все-таки знание о том, что многие люди в мире сегодня бедны, совсем не то же самое, что утверждение, согласно которому они должны оставаться в бедности.

В то же время, если речь идет об определяющем критерии, то нормативные аспекты институционализма не слишком полезны и недостаточно точны. В рамках институционализма мы обнаруживаем огромный разброс нормативных мнений. Наиболее известны примеры «чистых» консервативных институционалистов, таких как Артур Бернс —друг и соратник Уэсли Митчелла (бывшего студента Веблена), — служивший в 1950-х гг. советником республиканского президента Д. Эйзенхауэра. Другие институционалисты придерживались социалистических воззрений. Третьи занимали позицию в политическом центре. Политическая принадлежность не слишком много говорит нам о сущности институционализма в целом.

Любые попытки определить институционализм с точки зрения политических результатов наталкиваются на ряд серьезных трудностей. Рассмотрим некоторые направления возможной политики.

Многие институционалисты критиковали прорыночную политику, предлагая использовать различные формы экономического вмешательства и планирования. Однако точно такой же критике эта политика была подвергнута и экономистами-неоклассиками. (Неоклассическая экономическая теория определяется как научное направление, основанное на рассматриваемых в стандартных учебниках принципах рациональности, максимизации и равновесия.) Следовательно, если бы мы определяли институционализм как склонность к планированию и нерасположенность к рынку, нам пришлось бы «записать» в институционалисты многих эко- номистов-неоклассиков.

Известно, что многие ученые, заложившие основы неоклассической экономической теории, такие как Леон Вальрас, Альфред

Маршалл и Филипп Уикстид, сочувствовали социалистическим или социал-демократическим идеям. По современным стандартам некоторые из них придерживались левацких воззрений. Вальрас, например, называл себя «научным социалистом». Его теоретические изыскания в экономике во многом мотивировались желанием продемонстрировать экономические преимущества регулирования цен и общественной собственности на естественные монополии, включая землю. Маршалл высказывал обеспокоенность проблемами бедности в викторианской Англии и сочувствовал рабочим кооперативам. Уикстид отстаивал идею национализации земли. Кроме того, он сочувствовал социалистическому и радикальному движению, поддерживая личные связи с его представителями.

Некоторые неоклассики были приверженцами радикальных, интервенционистских или социалистических идей. Например, во время Великой депрессии Ирвинг Фишер выступал в защиту рефляционных мер. В 1930-х гг., возглавлявшаяся Оскаром Ланге группа неоклассиков, использовала неоклассические инструменты, чтобы доказать превосходство одного из вариантов социалистического планирования.

Несколько позже ведущие теоретики неоклассического общего равновесия Кеннет Эрроу и Фрэнк Хан заявили о том, что они разделяют многие положения интервенционистской и социал-демократической экономической политики.

Еще позже такие аналитические марксисты, как Юн Эльстер и Джон Ромер, занимающие выраженные левые позиции, открыто использовали неоклассические инструменты экономического анализа. Безусловно, многие экономисты-неоклассики придерживаются консервативных и прорыночных позиций. Но сама неоклассическая теория распространяется на весь традиционный политический спектр, на одном краю которого находятся ратующие за планирование левые, а на другом — прорыночные правые. Таким образом, неоклассику невозможно определить с точки зрения политических пристрастий приверженцев этого направления экономической теории.

Возможно ли, хотя бы частично определить институционализм в терминах особого внимания к проблемам большего равенства и богатства? Нет, институционалисты не обладают монополией на эгалитарные чувства. И точно так же в ядре неоклассической теории нет ничего, что с необходимостью вело бы нас к неэгалитарным выводам.

Конечно, в начале XX в. некоторые экономисты рассматривали неоклассическую теорию полезности как основу политики, направленной на перераспределение доходов и достижение большего равенства. Если предельная кардинальная полезность дохода отдельных людей является убывающей, то выравнивание доходов способно привести к увеличению общей полезности. И тем не менее эгалитарная политика не нашла идеологической поддержки у многих экономистов — выбор был сделан в пользу критерия Парето. Политика, предусматривающая изъятие дохода и/ или богатства у богатых и передачу его бедным, не является Па- рето-эффективной. Учитывая это вспомогательное допущение, политические выводы неоклассической теории благосостояния изменились с эгалитарных на консервативные. В действительности ключевые исходные допущения неоклассической теории являются в высшей степени гибкими с политической точки зрения и во многом определяются выбором дополнительных допущений.

Вообще говоря, неоклассическая теория основывается на идее данного индивида. Поэтому она представляет собой весьма удобную основу для идеологии политического индивидуализма. Однако само по себе допущение о заранее данных, стремящихся к максимизации полезности индивидах, не содержит нормативной идеи, хоть как-то связанной с максимизацией человеческой свободы или минимизацией роли государства. Одно дело — говорить о том, что аналитические и нормативные идеи могут быть легко совмещены друг с другом. Но это не означает, что одна идея с необходимостью логически вытекает из другой.

Тот факт, что неоклассическая теория легко может быть представлена как в прорыночном, так в антирыночном ключе, служит симптомом того, что ей не удалось предложить адекватное объяснение принципов функционирования рынка. И действительно, предположение о том, что неоклассика предлагает адекватные основания для создания любой про- или антирыночной политики, оказалось бы для этого направления экономической теории неподъемным бременем. В сущности, неоклассическую теорию нельзя охарактеризовать ни как прорыночную, ни как антиры- ночную, потому что она вообще не может рассматриваться как адекватная теория рынков. Если мы на секунду забудем о ее связи с рынками, то правильнее будет сказать, что неоклассическая теория закрывала глаза на реальные рынки, а значит и на их достоинства и недостатки.

Было бы серьезной ошибкой отвергать экономический мейнстрим исходя из политических оснований, особенно если нас волнуют политические проблемы. Ошибка может стать еще более серьезной, потому что она порождает неоправданное доверие

к главенствующему теоретическому направлению как средству создания политики, имеющей прочные основания. В действительности неприятие теории из-за связанной с нею политики непреднамеренно ведет к упрочению позиций теории, порождая куда больше доверия к пей как жизнеспособной движущей силе политики, чем она того заслуживает.

Кроме того, превращение науки в идеологию лишает смысла любые попытки получения более убедительных научных объяснений социальных и экономических результатов, которые мы, возможно, хотели бы изменить. Стоит ли убеждать научное сообщество в том, что мы обнаружили истинные причины бедности или безработицы, если у нас имеется возможность прикрыться «щитом» своей идеологической позиции? Тем самым мы отказываемся от роли ученых и слагаем с себя научные обязанности. Это в свою очередь ведет к определенному ограничению нашей способности изменять и улучшать мир вокруг нас. Любой альтернативный господствующему в экономической науке теоретическому направлению новый подход обязан, прежде всего, предъявить доказательства того, что он основывается в большей степени на тщательном анализе того, что есть на самом деле, а не на суждениях относительно того, что должно быть.