Глобальная социально-экономическая система, ее противоречия

Подобная система имеет не только привычное социальное и географическое прочтение, она является открытой системой, это во-вторых. Не случайно адепт открытого общества Дж. Со­рос пишет о кризисе глобального капитализма и предлагает искать другую модель социальной жизни. «В моей новой фор­мулировке Открытое общество не находится в оппозиции к За­крытому обществу, а занимает ненадежное промежуточное по­ложение, в котором ему угрожают со всех сторон универсальные идеи, доведенные до логического завершения, это — все виды экстремизма, включая рыночный фундаментализм».’ Таким об­разом, открытое и закрытое общества, по мнению Дж. Сороса, это крайние формы организации социальной жизни, которые должны быть преодолены.

Современный капитализм — не просто форма эффективной хозяйственной деятельности, естественным образом возникаю­щая в лоне рыночной экономики. В определенном смысле — это выход за пределы экономики, психологический и социаль­ный прорыв, малодоступный человеку традиционной культуры. От рыночного капитализма современный глобальный капита­лизм отличается не столько объектом деятельности, сколько ее масштабами и целью. Это особая организация рынка. Фернан Бродель, описывая данное непростое явление, назвал его «про- тиворынком», поскольку его суть «в явно другой деятельности», «неэквивалентных обменах, в которых конкуренция, являющая­ся основным законом так называемой рыночной экономики, не занимает подобающего места»^{[655] [656], это в-третьих.}

Сущность этого капитализма — это энергичная социальная стратегия, целостная идеология и одновременно далеко идущая схема специфичного мироустройства, денежного строя, основой которого является не само производство или торговые операции, но операции системные, направленные на контроль над рынком и имеющие целью перманентное извлечение системной при­были. Обретая универсальную власть главным образом не через административные, национальные структуры, а посредством хо­зяйственных, интернациональных механизмов, этот капитализм по самой своей природе не ограничен государственной границей и распространяется далеко за ее пределы, рассматривая всю до­ступную ойкумену как единое пространство для своей деятель­ности. Глобализацию по праву считают ускорителем процессов распада мира и культуры в целом. В связи с распространением на весь мир транснациональных корпораций (ТНК) и междуна­родных финансовых центров, которые перекачивают со всех ре­гионов планеты в зоны наиболее эффективного использования капиталов, ресурсов и носителей знаний, увеличивается разрыв между богатыми и слаборазвитыми странами, некоторые госу­дарства оказываются в положении стран «четвертного мира», которым никогда уже не суждено вырваться из тисков нище­ты, из разряда периферии, это в-четвертых. В складывающей­ся конфигурации глобальной экономической системы, которая с неизбежностью закрепляет разделение большинства регионов на центральные и периферийные, происходит сегментация гло­бальной экономики на основе специфических источников конку­рентоспособности. По М. Кастельсу, «конкуренция организуется на основании факторов, специфических для новой информаци­онной экономики, внутри глобальной системы, представляющей сеть, построенную на информационных технологиях». При этом отмечается четыре основных фактора: технологические мощности в системе «наука—технология—производство—общество»; доступ на крупный, интегрированный и богатый рынок; разница между производственными издержками у производящей стороны и це­нами на целевом рынке; политические возможности националь­ных и межнациональных институтов управлять стратегиями роста стран или регионов, находящихся под их юрисдикцией’. В соот­ветствии с концепцией О. Е. Андерсона “Регионы — ворота миро­вой экономики”^{[657] [658] преимущества возникают на территориях, богато обеспеченных коммуникациями, когнитивными и креативными возможностями. Такие социальные системы действительно обла­дают высокими функциональными свойствами. Но в них не оста­ется места для других человеческих свойств, более того, они по­давляются, поскольку выступают в качестве нежелательных «экс- тернальных эффектов» для «эффективного» функционирования глобальных экономических сетей. В такой постановке вопроса периферийные регионы являются носителями иной идеи, органи­зующей мировой экономический порядок, т. е. налицо противо­стояние идей: идеи информационно-технократического порядка и идеи периферии, еще не оформившейся в завершенном виде, ориентированной на извечные человеческие ценности. Потому- то и идет такая ожесточенная борьба за сохранение статуса мно­госложного, полифоничного мира. Но пока за порогом глобали­зирующегося мира остаются многие регионы планеты. Процессы глобализации слабо и неравномерно проявили себя во всей Аф­рике, во многих странах Латинской Америки, на огромных про­странствах Азии. Глобализация не только не снизила порога ни­щеты в мире, но напротив усугубила процессы обнищания боль­ших масс населения земного шара.}

В-пятых, это возникновение феномена финансомики, ко­торая основана на замене принципа классической экономи­ки «деньги—товар—деньги» виртуальной формулой «деньги- деньги»’. Для людей этой системы деньги имеют прежде всего символическое значение, они не столько богатство или средство платежа, сколько символ статуса и орудие действия в этом мире, инструмент управления им. Хозяйственная же деятельность или экономика в привычном понимании сама по себе имеет вто­ричный характер. Особенностью финансомики является примат идеальных, субъективных начал над материальными объектив­ными началами. Иначе говоря, наблюдается смена парадигмы целеполаганий. Новая парадигма со всей отчетливостью ставит в центр хозяйственной деятельности человека, а не результаты его труда. Поэтому и первопричина всякой экономической дея­тельности коренится именно в человеческой сущности. Этот фе­номен возник и, как мы показали выше, потому, что в результа­те бурного развития современных информационных технологий пространственно-временной континуум планеты Земля для по­токов информации оказался свернутым практически в «точку». Скорость оборота капиталов достигла чудовищной величины — миллиард долларов в минуту, или полтора триллиона в сутки. Спекулятивные финансовые операции способны приносить те­перь прибыль намного быстрее и больше, чем инвестиции капи­тала в производство, даже в том случае, когда речь идет об ин­новационных технологиях. В данном случае появляется возмож­ность спекулирования представлениями об эффективности, ибо при высоких коммуникационных технологиях, пространственно­территориальный спектр эффективного воспроизводства капи­тала реальной экономики резко сужается. В этой связи можно говорить об эффекте сканирования мировым капиталом гло­бального экономического пространства в поиске ресурсных преимуществ той или иной территории в координатах реального времени, а также о мощном процессе обособления капиталов, функционирующих в различных пространственно-временных координатах. Именно неупорядоченность такого взаимодей­ствия приводит к ситуации нестабильности функционирования мировой экономической системы в целом и, естественно, ее ре­гиональных составляющих.

В-шестых: «Капитализм, — пишет немецкий экономист и со­циолог У. Бек, — упраздняет труд. Безработица уже не локаль­ное явление, она затрагивает потенциально всех — и демокра­тию как форму жизни вообще. Но глобальный капитализм, сни­мающий с себя ответственность за занятость и демократию, тем самым подрывает собственную легитимность»’. Уровень безра­ботицы в Европе превышает 15%, причем к этому следует доба­вить высокую долю тех, кто занят неполный рабочий день, этот капитализм без труда, который становится массовым во всех по­стиндустриальных странах.

Еще один фактор напряженности — это размывание государ­ственных границ, ослабление национальных правительств и на­ционального суверенитета. «Глобализация драматически меняет природу власти. Демократически избранные правительства и их делегаты в международных организациях все более теряют власть, уступая влиянию международных бюрократий, транснациональ­ных корпораций, собственников средств массовой информации и магнатов «глобального, финансового капитала»^[659]. Баланс вла­сти нарушается, — пишет по этому вопросу У. Бек, — договор о распределении полномочий Первого модерна индустриально­го общества расторгается и — без участия правительств и пар­ламентов, общественности и судов — переписывается в пользу самостоятельного управления экономической деятельностью. Переход к еще не выторгованной, но, во всяком случае, заново переписывающей правила игры в обществе, политике глобали­зации произошел незаметно, в нормальном режиме, в ходе раз­ворачивающейся своим чередом модернизации...

Национальное государство есть государство территориальное, его власть зиждется на связи с определенной местностью (кон­троль над членством, издание действующих законов, защита гра­ниц и т. д.). Мировое общество, которое образовалось в процессе глобализации во многих сферах, а не в одной только экономиче­ской, ослабляет, ставит под сомнение могущество национального государства, вдоль и поперек пронизывая его территориальные границы множеством разнообразных, не связанных с опреде­ленной территорией социальных зависимостей, рыночных отно­шений, сетью коммуникаций, несхожими нравами и обычаями населения. Это проявляется во всех важнейших сферах, на кото­рых держится национально-государственный авторитет: в нало­говой политике, в высших полномочиях полицейского аппарата, во внешней политике, в области военной безопасности...»’

На смену этим процессам идет глобализация культуры, которая нередко означает торжество посредственности масс-медиа. След­ствием этих подспудных процессов становится стягивание, взаи­мопроникновение локальных культур. Р. Робертсон предлагает для описания этого феномена ввести новый термин — глокализация, в котором совмещаются «глобализация» и «локальность»^{[660] [661]. Необ­ходимо подчеркнуть, что термин «глокализация» заимствован гу­манитариями из маркетинговых стратегий глобальных компаний, которые, стремясь удовлетворить местные вкусы, вносят те или иные незначительные модификации в свою продукцию в зависи­мости от того, на какой локальный рынок она поступает. В соци­альных науках, в социологии глокализация выражает идею роста напряженности между локальными и глобальной культурой. Гло­кализация как процесс представляет собой глобализацию локаль­ного и локализацию глобального. Сегодня эта напряженность вы­зывает естественное сопротивление, которое нередко проявляется в ряде антисистемных феноменов. Большинство этих феноменов существовало и раньше, но глобализация привела к их значитель­ному разрастанию. Сюда относятся распространение наркома­нии, опасность терроризма, фундаменталистские и национали­стические движения. Взятые в совокупности, эти явления можно рассматривать как еще одну группу дестабилизирующих факторов современной цивилизации.}

Все эти негативные процессы современного глобального ми­ра, нарушение устойчивости механизмов глобальной эволюции связаны также с появлением наднациональных элит с их над­национальной космополитической идеологией, суть которой в следующем: дальнейшее усиление социально-экономической поляризации мира, укрепление власти международного финан­сового капитала и скатывание государства (суверенные интере­сы которого перестают защищать его наиболее подготовленные представители) в разряд слаборазвитых стран мира. Все это вме­сте взятое ведет в конечном счете к прогрессирующему наруше­нию устойчивости мировой цивилизации. И У. Бек заключает: «...Если фатализм постмодерна и неолиберального глобализма окажутся самоподтверждающимся пророчеством, то ситуация действительно станет фатальной. Но тогда могут стать реально­стью ужасные картины будущего, всецело захватившие обще­ственное воображение»’.

Современной цивилизации угрожает также возрастание эко­логических рисков. Идеи устойчивого развития и экологической безопасности, столь привлекательные на национальном уровне своей социально-экономической направленностью, оказывают­ся бессильными перед лицом глобализации. Прогрессирующие социальные и ресурсные (в аспекте их потребления на душу на­селения) неравенства современного мира ставят под вопрос са­му возможность обеспечения устойчивого развития и экологи­ческой безопасности как в мире, так и в отдельно взятой стране. Н. Н. Моисеев выделяет противоречия реализации социально- экологически ориентированного развития на международном уровне. По его мнению, для современной экономики характер­но существование такого явления, как «дьявольский насос» ТНК (транснациональных корпораций). Так он характеризует диспа­ритетный экономический обмен между высокоразвитыми и ме­нее развитыми странами, в результате которого богатые страны становятся еще богаче, а бедные — еще беднее^{[662] [663]. Таким образом, мир вновь разделился на «цивилизованных» и «варваров». Толь­ко теперь в качестве «варваров» выступают не только народы до- индустриальной стадии развития, как это было в эпоху колониа­лизма, но зрелые индустриальные общества (не достигшие еще постиндустриальной стадии). Уже сегодня дефицит природных ресурсов ведет не только к усилению экономической эксплуата­ции стран третьего и ряда стран второго мира, но и превращает жизнь граждан бедных стран в товар[664]. Таким образом, на со­временном этапе глобализации усиливаются антиэкологические и антигуманные составляющие.}

Причинами тому являются также и фаустовская завоевательно­преобразовательная установка в отношении природы, и потака­ние потребительским инстинктам как плата западному плебсу за утрату жизненного духовного тонуса в одномерном обще­стве^[665]. В одном из последних докладов Римскому клубу Э. Вайц- зекер, Эймори и Хантер Ловинс показали, что распространение на весь мир даже наиболее современных технологий способно отстрочить глобальную экологическую катастрофу всего лишь на несколько десятков лет. Поэтому единственной альтернати­вой фундаментальному научно-технологическому прорыву, спо­собному предотвратить экологическую катастрофу, может стать либо десятикратное сокращение численности народонаселения Земли, либо пропорциональное ему снижение производства и давления на окружающую среду'.

С конца XX века, по мере смены характера производства с индустриального на постиндустриальный, стало ясно, что ди­хотомия «производство богатства — производство рисков» ста­ла иной, нежели в обществе классического индустриализма. Социологи заговорили о становлении «общества риска». Автор теории «общества риска» У. Бек, справедливо констатирует: «...В то время как в индустриальном обществе «логика» произ­водства богатства доминирует над «логикой» производства ри­ска, в обществе риска это соотношение меняется на противо­положное... В рефлексивности модернизационных процессов производительные силы утратили свою невинность. Выгода от технико-экономического «прогресса» все больше оттесняется на задний план производством рисков»^{[666] [667].}

Глобализацию справедливо связывают с наступлением эпо­хи постиндустриального общества: Р. Дарендорф говорит о на­ступлении посткапиталистического общества, А. Этциони — о постмодернистском обществе. Феномен постмодерна может быть рационально понят именно как фаза развития техноген­ной цивилизации, пришедшая на смену модерну. О наступлении этой фазы в начале 70-х годов прошлого века объявил А. Тойнби, а последующие события в полной мере подтвердили его вывод. Речь идет об осознании общественной мыслью западных стран значения второго основного закона термодинамики — закона энтропии, открытого, как известно, еще в XIX веке, но на со­знание своей эпохи не повлиявшего. Немецкий философ и эко­номист П. Козловски убедительно показал, что этот закон означает конечность энергетических и минеральных ресурсов, а также человеческих систем. Иными словами, это предупре­ждение человечеству о том, что история может идти не только от хорошего к лучшему, но и в противоположном направлении, особенно, если из этого заключения не будут сделаны соответ­ствующие выводы^[668].

Картина мира современной глобальной цивилизации услож­няется в условиях, когда фактически сформировалось мировое рыночное хозяйство и глобализация рыночных стандартов ак­тивно ускорилась благодаря быстрому и повсеместному распро­странению информационно-коммуникативных технологий. Се­годня на первый план выходят инновации, они характеризуют динамику изменений и являются существенной чертой разви­тия. В результате формируется экономика знаний — качествен­но новый этап как в развитии рыночной экономики, так и со­временной цивилизации.

Следует, однако, подчеркнуть, что уже существующие в мире инновации не ослабили зависимость экономики от традицион­ных энерго-сырьевых ресурсов, а наоборот, в современном мире наряду с ростом конкуренции вообще обостряется борьба за ре­сурсы. Используя свои преимущества в жесткой борьбе за энер­гию и сырье, Россия должна незамедлительно накапливать ин­новационный потенциал, и в стране должны получить развитие все виды инноваций (в человеке, технологические, управленче­ские, правовые, экологические, предпринимательские, энерго­сырьевые, информационно-коммуникационные и др.).

Но если по количественным параметрам российская модель инновационного развития должна ориентироваться на показа­тели передовых стран, то содержательно оригинальная комби­нация инноваций и культурно-исторических традиций может обеспечить России прорыв на инновационную ступень развития современной цивилизации^[669].

Главной чертой «новой экономики» в широком смысле был признан феномен резкого повышения темпов роста производи­тельности труда и многофакторной производительности, расце­ненный большинством исследователей как долгожданная отдача от информационно-компьютерных технологий.

Понятие «новой экономики» окончательно утвердилось в ян­варе 2001 г. с выходом экономического доклада президента, направленного конгрессу США: «Новая экономика» характе­ризуется необычайными изменениями и приростом в экономи­ческих показателях, включая быстрый рост производительности труда, повышение доходов, низкий уровень безработицы и умерен­ную инфляцию, которые являются следствием комбинации вза­имно усиливающих друг друга достижений научно-технического прогресса, методов ведения бизнеса и совершенствования экономи­ческой политики»'.

Для основоположника кембриджской школы А. Маршалла ценностью было уничтожение бедности и нищеты. Он сформу­лировал закон, согласно которому от потребления ниже необ­ходимого страдает не только трудящийся, но главным образом общество. Производительность труда возрастает настолько, что для общества преступно не использовать ее и не стимулировать ее дальнейшее повышение, предоставляя рабочим достойный об­раз жизни. Он верил, что общество не пойдет против собствен­ных интересов и найдет в себе силы убедить предпринимателей в необходимости повышения жизненного уровня лиц наемного труда. В 1890 г. он писал, что «...и нравственные мотивы так­же входят в состав тех сил, какие экономист должен учитывать. Предпринимались, правда, попытки сконструировать некую аб­страктную науку о действиях «экономического человека», сво­бодного от всяких нравственных принципов, расчетливо и энер­гично, но вместе с тем методически и эгоистично наживающего деньги. Однако эти попытки успеха не имели, да и осуществля­лись они весьма несовершенно»^{[670] [671]. Идеи А. Маршалла актуальны и для «новой экономики».}

Опыт экономической модернизации последних десятилетий «свидетельствует о возможности и необходимости хозяйственно­го и культурного традиционализма, который может явиться дей­ственным фактором экономического роста»^[672]. Об этом говорит но­вое качество экономического роста, которое теперь дает носите­лю традиционного мировоззрения сравнительные преимущества и, прежде всего, в высокотехнологических отраслях. Тому есть многочисленные примеры: начиная от своеобразной модерниза­ции, проведенной в Японии, и заканчивая ведущей ролью про­граммистов из стран Азии (Индия, Пакистан) в разработке нового программного обеспечения в Силиконовой долине. Происходит повсеместное признание того факта, что можно стать современ­ным, процветающим обществом, но не «вестернизированным», что культурно-историческая традиция может служить модерниза- ционным процессам: «Осознание истории и поиск национальной тождественности сами по себе не угрожают и даже не противоре­чат приверженности к идеалам модернизации, особенно на высо­ком интеллектуальном уровне»^[673], — писал Г. Мюрдаль.

К видам инноваций относят также эволюционные и револю­ционные. Сегодня лозунг «Модернизация без вестернизации» ста­новится все более популярен среди сторонников консервативной революции. Понятие консервативной революции объединяет под собой ряд исследований и теорий, прежде всего, философского и политологического характера, которые представляют собой обо­снование для использования новых методов сопротивления, в том числе модернистских, с применением последних технологических достижений для защиты традиционных основ культуры. Традиция уже не представляется чем-то косным и омертвелым, а напротив, традиция — это живое народное бытие, живое, животворящее. Для традиции характерен внутренний динамизм, неисчерпаемый сферой какого-либо действия, не прерываемый какими-либо внешними границами, глубинный, потому недоступный просто­му неподготовленному взгляду. Способность к внутренней глуби­не, выходу за пределы наличного и явного к трансцендентному является источником таких человеческих способностей, как твор­чество и изобретательность, что выступает особо ценным на но­вом этапе социально-экономического развития.

Вопреки всем сложным и противоречивым процессам гло­бализации, направленным на ослабление государственности, в современных условиях инновационного развития роль госу­дарства, наоборот, возрастает. Исходным, первичным интере­сом государственно-организованного социума является сохра­нение его субъективной целостности, которое возможно только на основе сильной государственной политики, ориентированной на развитие человека, поддержку науки, образования, культуры. Именно такой политики страны требует и усиливающаяся конку­ренция, важнейшим фактором которой является формирование институциональной среды, обеспечивающей развитие на основе инноваций^[674].

Обобщая, можно сделать некоторые выводы: во-первых, гло­бализация — сложный и противоречивый процесс, а современ­ная модель глобализации — процесс жесткий. В новый постин­дустриальный мир пускают «наиболее приспособленных и силь­ных»; во-вторых, глобальная социально-экономическая система, хотя и высокотехнологична, весьма неустойчива, преодоление состояния неустойчивости требует приведения в нормальное состояние отношений между человеком и результатами его де­ятельности, т. е. системами, рабами которых он становится; в-третьих, такая модель униполярной глобализации тупиковая, необходимо изменить ее стратегию в пользу равноправного со­трудничества всех цивилизаций; принципы социальной спра­ведливости должны потеснить господствующую неолиберальную идеологию. Переориентация эволюционного вектора на модель устойчивого развития невозможна без опоры на этическую си­стему ценностей; в-четвертых, глобализация породила антигло­балистское движение в самых разных странах. Закон неравно­мерности развития может привести к тому, что новые неожи­данные вызовы могут изменить геополитическую обстановку в мире и вызвать появление новых лидеров; в-пятых, в условиях возрастания проблем и противоречий глобализации особенно актуализируется роль традиций как проявление универсалий бытия, иммунной системы общества, фундамента и субстан­ции культуры: духовное общество, высокая духовная культура, социокультурные базовые ценности российской цивилизации, основанные на приоритете нации, семьи, государства. «У нас, — писал В. В. Путин еще в 1999 г. в своей статье «Россия на рубеже тысячелетий» (НГ, 30.12.99), — нет согласия в главном — по по­воду «российских базовых ценностей». Для нас проблема тради­ций — это еще и проблема базовых ценностей».

Глобализация не отменяет национально-государственные ин­тересы, а наоборот. На февральском заседании Госсовета (2008) В. В. Путин сформулировал важнейшую задачу, стоящую перед страной: из России сырьевой — в Россию высокотехнологичную. На V экономическом форуме в Красноярске (февраль 2008 г.) Д.А. Медведев обозначил ориентиры развития современной Рос­сии: это построение общества, которое задает лучшие стандарты жизни, предоставляет равные возможности для самостоятельной реализации талантов и умений людей. Это развитие экономики инновационного типа и радикальное повышение ее эффективно­сти, а также формирование широкого среднего класса.

В статье Д.А. Медведева «Россия вперед» основное — это призыв объединиться и действовать: начать на практике решать стоящие перед страной стратегические задачи модернизации экономики на основе инновационного развития эффективного государства, повышения качества жизни, конкурентоспособно­сти России.

473

Основные направления президентской статьи получили даль­нейшее развитие в Послании Федеральному Собранию от 12 ноя­бря 2009 г., в котором Президент РФ фактически объявил начало нового курса, квинтэссенцией которого является модернизация экономики, здравоохранения, образования, создание условий для развития гражданского общества, переход к рациональной моде­ли потребления ресурсов. В Послании сформулирован главный критерий эффективности государства: следование законным ин­тересам и учет мнений всех граждан России независимо от наци­ональности, религиозных, политических и иных убеждений. Это обязанность демократического государства.

Таким образом, на нынешнем этапе глобализации для России сохранять субъектную целостность, занимать лидирующее поло­жение среди развитых стран возможно только на основе сильной государственной политики, ориентированной на развитие эко­номики человека, духовного общества, образования, культуры, науки. Именно такой политики страны требует и усиливающаяся конкуренция в современной цивилизации.