Глава 3 фантастика - свобода - желание Почему фантастическое интересно?

Фантастика - и как литература, и как кино, и как элемент в повествованиях любого типа - популярна, она вызывает действительно массовый интерес. Фантастическое по самой своей природе обладает для людей притягательностью.

Вопрос о том, зачем писатели используют фантастику в своем творчестве, на наш взгляд, достаточно удовлетворительно решен Еленой Ковтун80). По ее мнению, с помощью фантастического писателям удается достичь четырех эффектов:

- эффекта необычайности - активизирует читательское внимание;

- эффекта заострения и аккумуляции смысла - позволяет извлекать суть исследуемых феноменов;

- эффекта реализации абстракций - позволяет показывать сложные социальные, моральные или философские проблемы в зримом виде;

- эффекта ретроспекции - позволяет соотносить литературные сюжеты с вечными, архетипическими образами.

Однако данный анализ говорит об эффективности фантастики в решении специальных внутрилитературных задач, но не отвечает на вопрос о привлекательности фантастики для читателей. Иными словами, проблематичным и не проясненным оказывается первый из вышеперечисленных "эффектов". Нужно ответить на вопрос: почему необычайное активизирует читательское внимание? В чем специфическое "удовольствие от фантастического"?

Психолог Исаак Розет выводит притягательность фантастического из собственной концепции воображения.

Таким образом, необходимо понять, каковы же могут быть те естественные для человека потребности, удовлетворению которых помогает фантастика со специфической, только для нее доступной эффективностью.

П. М. Шуль предполагает, что чудесное привлекательно потому, что уму требуется отдохнуть и расслабиться после пользования логическим мышлением82). Такое мнение могло бы базироваться на гипотезе, в соответствии с которой в истории сознания абсурд древнее логики: базой нашего рационального мышления является способность к хаотическому ассоциированию образов - такой поток образов мы наблюдаем во сне. Очень многие антропологи, - например, Леви-Брюль и Б. Ф. Поршнев - считали, что первобытное мышление исходно было хаотичным и способным на производство самых парадоксальных ассоциативных цепочек. Рационализация мышления есть наложение ограничений и фильтров на этот поток образов, насильственный отказ от тех ассоциаций, которые представляются нелогичными или неуместными. В этом случае фантазирование можно рассматривать как временное и частичное освобождение исконного хаоса бессознательного от наложенных на него логических фильтров. Воображение оказывается как бы временным и канализированным восстановлением в правах первобытного, мифологического мышления.

Таким образом, читатель с разбуженным фантастикой воображением может сам стать немного фантастом, т. е. творцом. И это значит, что воображение может приносить тот род удовольствия, который называется удовольствием от творчества (а оно, в свою очередь, родственно "удовольствию от хорошо сделанной работы").

Если же целиком отвлечься от процесса создания, выдумывания фантастических образов и задаться вопросом, в чем смысл удовольствия, доставляемого их восприятием, то самое простое и в то же время основательное решение этой проблемы подсказывает эволюционная теория поведения. Прежде всего, фантастика удовлетворяет потребность людей в новой информации. Первая фраза знаменитого трактата Аристотеля "Метафизика" звучит так: "Все люди от природы стремятся к знанию". "Жизнь - это познание" - провозглашает известный современный биолог Умберто Матурана. Этологи утверждают, что ориентация на поиск новой информации - это выработавшийся в процессе биологической эволюции алгоритм поведения, необходимый живым существам для выживания и межвидовой борьбы. Эту этологическую склонность к новой информации иногда называют "неофилией". Именно этим биологизированным объяснением пользуется Александр Осипов, когда ему требуется объяснить популярность фантастической литературы. Осипов пишет. "Психология человека изначально нацелена на непривычное, исключительное, фантастическое. Обитание в естественной среде, постепенная адаптация человека к ней притупляет восприятие деталей этой среды Вот почему наше сознание, механизмы которого требуют новой информации (ведь девиз человека - познание) столь остро реагирует на все, что выходит за рамки привычного, примелькавшегося. Фантастика в этом смысле - идеальная среда для раскованного сознания"84).

Информация о фантастических событиях и обладает особой, радикальной новизной в силу определения фантастического. Фантастика, как уже говорили выше, представляет человеческому вниманию не просто новые факты, но новые категории фактов. Эффект фантастического произведения основывается на том, что читатель не просто раньше не встречался с данными фактами, - но и не видел ничего подобного. Кстати, по мнению Чернышевой, средневековая литература, которая сегодня воспринимается как фантастическая, в момент своего зарождения имела информативную (либо псевдоинформативную) функцию это были рассказы о необычайных событиях, якобы произошедших на самом деле. Правда, фантастические сюжеты и образы хотя и не похожи на повседневные, но зато очень часто похожи друг на друга. Но именно поэтому фантасты постоянно находятся в поиске новых, оригинальных идей. Важно, что фантастическое представляет собой не просто новую, но еще и неожиданную информацию. Эффект неожиданности обладает определенной психологической привлекательностью, он связан с выделением психической энергии, со всплеском эмоций, недаром голливудский кинематограф постоянно эксплуатирует аффекты, порождаемые неожиданностью. "У фантазии, - пишет Толкиен, - есть изначальное преимущество, она привлекает внимание своей необычностью"85).

Тема неожиданности акцентирует наше внимание на тесных связях, имеющихся у фантастики с эмоцией удивления. Неожиданная информация вызывает удивление, поэтому фантастическое очень часто называют удивительным. Одним из источников фантастической литературы Нового времени считают средневековые рассказы о случаях, достойных удивления. Здесь стоит вспомнить, что удивление, по мнению Платона, есть начало философии. Фантастика пытается придумать то, что при известном стечении обстоятельств может породить философию. В некотором смысле фантастику можно считать искусственным стимулированием философской метафизической потребности, т. е. этакой философской "мастурбацией". В этом сравнении нет ничего удивительного, если вспомнить, как часто с помощью фантастических произведений мы воображаем ситуации, в которых специально заострены весьма сложные философские, религиозные и цивилизационные проблемы.

Но особенность эмоции удивления заключается в том, что она быстро проходит - это свойство удивления подчеркивал еще Кант, по мнению которого именно быстрая преходящесть отличает удивление от восхищения. Удивление есть реакция на непривычное, но непривычное является таковым, лишь пока к нему не привыкнут. Как только что-то удивительное появляется на горизонте человеческого опыта, в сознании человека включаются механизмы привыкания, которые начинают угнетать чувство удивления вплоть до его полного угасания. Применительно к литературе это означает, что если фантастическое произведение ценно исключительно необычной фантастической идеей или оригинальным сюжетным ходом, то оно вызывает интерес только при однократном прочтении. Пока читатель помнит идею, первоначально бывшую для него неожиданной, удивляться ей второй раз он не будет.

Удивительность - эта то ценное свойство фантастического, которое лежит на поверхности и не может порождать стабильных отношений между фантастическим произведением и его читателем или зрителем. Отношения с удивительным напоминают отношения с алкоголем, эффект которого также ослабляется механизмами привыкания. Потребитель фантастики, который ставит своей главной целью "щекотать нервы" чувством удивления, должен все время искать новые фантастические сюжеты и при этом стремиться к наращиванию "дозы", т. е. степени неожиданности и экстравагантности фантастических образов.

Такие свойства фантастического, как "удивительность", "неожиданность" и "новизна", можно назвать психологическими - поскольку они предполагают возникновение более или менее спонтанной человеческой реакции на демонстрируемые феномены. К удивлению могут добавиться и иные, более сильные эмоции. Например, Е. Н. Ковтун считает, что встреча с фантастическим "...вызывает шок у персонажей, а часто - У глядящего на мир их глазами читателей", причем среди эмоций, сопровождающих эту "психологическую травму", могут быть страх, ужас и тоска по привычному миру86). Фантастическое может усилить такие реакции, как "удивление" или "страх", но это чисто количественное увеличение, оно не связано со спецификой фантастического как заведомого отклонения от реальности. С этой точки зрения мы не отличаем фантастические феномены от прочих - нефантастических, но новых, неожиданных и удивительных. Таким образом, само определение фантастического попадает в зависимость от нашей готовности реагировать на факты определенным образом. Об этой зависимости говорил Адольф Урбан, считавший, что "фантастическим" факт становится не сам по себе, но в зависимости от его "идейно-эмоциональной интерпретации", т.е. фантастику порождает наша реакция на факты, фантастика есть как бы особое впечатление. По мнению Урбана, "между подлинным фактом и ощущением его фантастических возможностей нет пропасти. Идейно-эмоциональная его интерпретация зависит от многих причин, так что он способен сыграть роль совершенно неожиданную. Углубляясь в отношения действительных фактов, эмоций и мыслей по их поводу, мы очень часто получаем фантастический эффект" 87).

Получается, что любой факт может стать фантастическим, если он вызывает определенные эмоции. Но прежде чем согласиться с этим, необходимо понять, не существует ли аспектов фантастического, связанных с его содержательной спецификой и при этом усиливающих его привлекательность. Эта проблема тесно связана с вопросом о том, достаточно ли таких свойств фантастического, как "удивительность", "неожиданность" и "новизна" для того, чтобы уравновесить важнейший ее недостаток, - а именно заведомую неподлинность. Правда, неподлинность фантастических образов ослабляется иллюзионистским правдоподобием. Но ценность подлинности не сводится к правдоподобию.

Станислав Лем в "Сумме технологии" предсказал "фантаматику" - некую симуляционную технику, которая в будущем станет обеспечивать абсолютную иллюзию присутствия в виртуальных мирах (Михаил Эпштейн предлагает для такой техники собственный термин - "космо-арт"88). Возможность такой техники, разумеется, заставляет задуматься над вопросом, в какой степени достижения в рамках виртуальной реальности будут обладать той же ценностью, что и успехи в повседневной жизни. Сегодня неполноценность успеха, достигнутого геймером с помощью компьютерного симулятора, можно объяснить тем, что информационный поток подлинной жизни гораздо мощнее компьютерно-игрового: жизнь длится последовательно изо дня в день многие годы, она давит сразу на все органы чувств, она связана с подлинным риском, она обеспечивает "эффект присутствия" и т. д. Но если симуляторы достигнут столь высокого уровня совершенства, что все эти отличия станут несущественными, то обнажится важнейший вопрос человеческого мировоззрения: в какой степени подлинная реальность является для человека более ценной, чем ее игровые имитации?

Эксперименты, проведенные грузинским психологом Ревазом Натадзе, показали, что в некоторых случаях воображаемая ситуация, о которой человек знает, что она не настоящая, способна стимулировать человеческое поведение не хуже, а то и лучше, чем ситуация реальная. При этом ее способность влиять на человеческое поведение в сильной степени зависит от заинтересованности человека содержанием воображаемых образов, но в совершенно незначительной мере - от наглядности последних89). Иными словами, значимость воображаемого может не зависеть от его внешней реалистичности. И таким образом, техническое совершенство компьютерных симуляторов не должно иметь решающего значения.

Для коллекционера оригинал живописной работы всегда является гораздо более ценным, чем самая искусная подделка. Коллекционер, таким образом, сравнивая копию с идентичным шедевром, оценивает не столько эстетические достоинства, сколько некую неуловимую субстанцию, именуемую "подлинностью", наша культура знает, что такое "чувство подлинности", "чувство того, что на самом деле", и с помощью этого чувства она оценивает исходные эталоны со всякого рода копиями, имитациями и игровыми моделями. Чувство подлинности часто функционирует как нечто иррациональное, которое нельзя разложить на более ясные составляющие. Общая причина этой иррациональности заключается в том, что чувство подлинности апеллирует к категории "существование", - а последняя тоже не отличается чрезмерной ясностью. Это предполагал и сам Лем, который писал: "С одной стороны, зная об условности ситуации, в которой он находится, человек мог бы, в точности как во сне, позволять себе гораздо больше, чем в действительности (то есть его смелость в бою, в общении с другими людьми или в любовных делах не отвечала бы его обычному поведению). Этому аспекту, субъективно, пожалуй, приятному, так как он дает полную свободу действий, как бы противостоит другой фактор - сознание того, что ни его действия, ни участвующие в фантоматическом представлении персонажи не являются материальными, и, следовательно, они не настоящие, Таким образом, даже самый совершенный фантоматический сеанс не мог бы удовлетворить жажду подлинности"90).

Вопрос о том, можно ли чувство подлинности считать базовым либо сводимым к другим, более элементарным эмоциям, возможно, связан с философским вопросом, является ли категория существования фундаментальной или ее тоже можно свести к чему-то иному, - например, к воспринимаемости. Чувство подлинности есть, кроме прочего, эмоциональный и экзистенциальный протест нашего сознания против такого рода берклианских и махистских редукций, мы "внутренне" чувствуем, что в категории существования таится некая значимость, не исчерпывающаяся внешними признаками.

Уникальная значимость "подлинной действительности" во многом объясняется связью этого понятия с человеческими возможностями и ощущением их предела. "Настоящесть" ценна хотя бы в силу своей редкости. Существует лишь одна подлинная реальность, в то время как виртуальных миров может быть множество. Существует только один настоящий президент Соединенных Штатов, хотя миллионы геймеров могут добиться успеха на виртуальных выборах и стать президентов виртуальных Соединенных Штатов. Подлинная реальность единственная, поскольку она является пределом на шкале человеческих ценностей и человеческих возможностей. Риски, свойственные настоящей жизни, - самые серьезные, они таят наибольшую опасность. Если мы признаем что нечто состоит именно так на самом деле, - значит, у нас более нет ни аргументов, ни силы предполагать иное. В понятии "подлинная реальность" всегда содержится момент поражения таких проектов, как "скепсис" или "бегство от реальности". Если жизнь - игра, то это такая игра, в которую мы играем, поскольку у нас нет возможности в нее не играть, хотя бы мы и сделали для этого все возможное. Выполнение требований подлинной жизни - это предел отказа от выполнения менее обязательных требований. Предел возможностей может быть только один.

Не важно, какова гносеологическая ценность этого чувства. Главное - оно задает экзистенциальную ситуацию, в которой фантастическое приобретает для человека значимость независимо от достоверности сообщаемой ею информации.

Мы признаем, что Реальность единственна и необходима, т. е. ее невозможно обойти, обойти ее - сверх наших возможностей. Фантастическое внушает нам особого рода веселье: необходимое удалось обойти. Фантастика есть способ обмануть судьбу, она служит знаком, обещанием того, что фатум можно преодолеть. Таким образом, фантастика способствует удовлетворению некой фундаментальной человеческой потребности, во всяком случае, Толкиен писал, что "бегство от действительности - одна из основных функций волшебной сказки". Более того, по мнению Толкиена бегство от действительности является "самым древним и глубоким желанием человека" 91).

Здесь надо подчеркнуть одно крайне важно обстоятельство. Фантастическое побеждает реальность именно в силу того, что оно является не подлинной альтернативной реальностьи, а обманом, который никого не обманывает. Виртуальная симуляция пытается предъявить сознанию отдельные признаки своего сходства с подлинной реальностью, по "чувство подлинности" эти признаки удовлетворить не может. Чувство подлинности базируется не на отдельных симптомах подлинности, а на неких решающих идентификаторах онтологического статуса. В случае с коллекционными картинами роль такого идентификатора играет заключение авторитетной экспертизы. Что играет роль идентификатора в отношении мира в целом, требует отдельного и очень сложного исследования. Возможно, когда симуляция достигнет описанных Лемом пределов совершенства, общество начнет строить специальные институты контрсимуляции, позволяющие ориентироваться в том, где "настоящие", а где имитируемые социальные процессы. Но фантастика не претендует на подлинность, и именно поэтому она не только не отрицается "чувством подлинности", но и приобретает в человеческом кругозоре вполне легитимный статус. Человек с радостью узнает, что кроме навязанной ему реальности есть еще и иные варианты бытия, и их можно беспрепятственно мыслить, хотя и не настаивая на равенстве онтологических статусов. Конечно, можно утверждать, что научная фантастика обитает в сфере гипотез, которые могут реализоваться, но даже если это и так, при восприятии фантастики становятся особенно наглядными те свойства понятия "возможное", о которых очень метко писал Михаил Эпштейн: "Возможное есть особый модус "можествования", который выводит нас за пределы реальности, но вовсе не обязательно принадлежит какой-то другой реальности. Особенность возможного - именно его несводимость к реальному, будь это реальность нашего мира или других миров" 92). Быть может, фантастика говорит нам о возможном, но это такое возможное, которое "действенно именно в своем радикальном отличие от действительного, и в этом смысле равнозначно невозможному "93).

Если человек пытается отнестись к вымышленному миру как к подлинному, то эта попытка самообмана терпит крах, поскольку виртуальный мир не может по-настоящему основательно подтвердить своей подлинности. Но если человек относится к фантастике просто как к фантастике, т. е. как к лишенному материального бытия дополнению подлинной реальности, то тем самым он обнаруживает способ внести в мир альтернативность, несмотря на то, что единственность нашей реальности хорошо охраняется, и охрану эту мы преодолеть не в силах.

Таким образом, у существующего в собственном смысле слова отнимается монополия на бытие. Оказывается, что кроме существующего в бытие еще может присутствовать несуществующее, причем именно в статусе несуществующего.

В этой парадоксальной ситуации проявляются особенности человеческого сознания, которое сначала нечто воспринимает и только потом делает заключение, является ли воспринятое ошибкой, иллюзией или чем-то, достойным серьезного отношения. Таким образом, для человеческого сознания образы вещей и миров первичны, а их онтологические статусы вторичны, ибо являются лишь интерпретациями образов.

Для того, чтобы человеческое мышление почувствовало себя посреди скрещения альтернатив, оно, прежде всего, должно выиграть битву за разнообразие образов мира - и ради такой победы оно первоначально готово пожертвовать битвой за статусы.

Излишне трезвый, отрицающий всякие вымыслы рассудок внушает уныние не потому, что он полагает статус существующего самым лучшим и ценным, а потому, что он считает его вообще единственно возможным. В мире лишенной фантастики трезвости торжествует гегельянский принцип тождества существования и мыслимости: все, что не существует - нельзя и помыслить.

На противоположном полюсе находится мистика, верящая в реальность иных, незримых миров. Мистика требует, что один и тот же статус существования был приписан образам разных миров. Здравый смысл отвечает на это, что такого не может быть, поскольку статус подлинной действительности по своему определению может относиться только к единственному миру. В наше время трезвомыслие в глазах большинства населения побеждает мистику, во-первых, потому что "небеса безмолвствуют", а во-вторых, потому что всякий индивидуум стремится создать себе собственный мир, который с его точки зрения является единственным. Остается один способ защитить нашу потребность в разнообразии альтернатив от безнадежности здравого смысла - признать за образами иных миров иные статусы. Так рождается фантастика, которую можно считать царством мистики, временно согласившимся на протекторат атеизма. Концепцию единственной подлинной реальности можно сравнить с тоталитарным режимом, беспощадным по отношению к любым "чужим", скажем немарксистским учениям. Но даже коммунистическая цензура ничего не могла сделать с "критическими" монографиями, подробно излагающими "буржуазные" идеологии, но со статусом "неправильных". Фантастика описывает иные реальности как "неправильные" и "на самом деле не существующие", и это единственно возможный компромисс в условиях, когда потребность в других мирах остается, но поверить в них уже никто не способен.

Здесь, быть может, будет уместно вспомнить, что в философии Эдмунда Гуссерля роль фантазии заключается в нейтрализации бытийной значимости предметных содержаний. Это означает, что предмет в фантазии выступает свободным от своей бытийной характеристики - существования или несуществования. Когда мы воображаем что-либо, мы воспринимаем, прежде всего, содержание воображенного, а его онтологический статус отступает на второй план и может быть даже временно забыт. В этом - психологическая сила фантастики. Она, как мы уже сказали, проигрывает у реальности "битву" за онтологический статус, но при этом она обладает такой гносеологической структурой, что сам вопрос о статусе отступает в тень, оказывается загороженным предметным содержанием фантастической реальности.

Стоит также отметить, что неверие человека в фантастические миры обладает некой динамической неустойчивостью. Само по себе понятие воображаемого свидетельствует о том, что "существование" есть некий показатель, в отношении которого возможна градация степеней интенсивности. Хотя воображаемого и не существует, хотя его "нет", но оно все-таки "как бы есть", а значит оно отличается от полного Ничто, выражающегося формулой "нет, не было и не будет". Можно вполне согласиться с К. С. Петровым, заявившим: "Воображение тем и интересно, что оно, конечно, не бытие, но оно какое-то не очень окончательное, не абсолютное небытие"94). Воображаемое существует в меньшей степени, чем реальное но в большей степени, чем ничто, воображаемое есть промежуточная ступень между бытием и ничем - в этом воображение, кстати, совпадает с такими полунесуществующими реалиями, как прошлое и будущее, на воспроизведение которых воображение часто работает. Сразу заметим, что онтологически собственно прошлое и собственно будущее не совпадают с двойниками прошлого и будущего, созданными воображением. Но все эти категории сходны в том, что по своему онтологическому статусу находятся посередине между небытием и актуальной реальностью.

Амбивалентности отношения к фантастическому способствуют еще и те усилия, которые предпринимают фантасты для создания иллюзии достоверности своих образов. Как отмечает Геннадий Пересветов, "...люди, в момент прочтения фантастических произведений, верят в реальность происходящих событий, верят автору. Лишь позже спохватываются: "Это же выдумка!" Однако изначально допускают существование тех или иных событий в материальном мире"95). Конечно, просто вера читателя в выдумку фантаста привела бы к тому, что фантастика в его глазах перестала бы быть таковой. В фантастический вымысел не верят, но первоначальный, быстро прошедший импульс доверия придает всему отношению к фантастическому, если так можно выразиться, гносеологическую пикантность. Да, этого нет, этого не может быть, и все же мы помним, что был момент, когда мы в это поверили, был прецедент того, как мы считали это реальностью, а значит могут наступить обстоятельства, когда мы снова в это поверим. Пусть фантастика - не настоящая реальность, но ее существование свидетельствует о том, что у монопольно-единственной реальности, в которую мы, по выражению Хайдеггера, "вброшены", могу быть альтернативы.