Гегельянство и фатализм

В понимании исторического процесса можно выделить два полярных подхода. Первый, назовем его гегелевским, предполагает принципиальную его прогнозируемость, так что, познав законы исторического развития, мы способны осуществить реалистический футурологический прогноз.

На последнее обстоятельство обращает внимание К.Р. Поппер в своей работе «Открытое общество и его враги»^[105]. В качестве альтернативы гегелевскому пониманию исторического процесса он предлагает собственное понимание, согласно которому всякая человеческая деятельность, например, научная осуществляется методом проб и ошибок. Последнее обстоятельство делает непредсказуемой как отдельную человеческую судьбу, так и человеческую историю в целом. Тем самым человек сохраняет свободу воли, столь высоко ценимую Поппером.

В целом, спор о наличии или отсутствии законов общественного развития, как нам представляется, может считаться законченным уже после наступления века синергетики^[106]. Законы общественного развития, безусловно, есть, однако они носят вероятностный характер. Как известно, ньютоновская механика допускает точное решение только для задачи трех тел, в то время как функционирование более сложной системы объектов, содержащей четыре или более составляющих, можно описать лишь приближенно. Причем по мере расширения временных рамок прогнозов они становятся все менее и менее точными, переходя в пределе в полную неопределенность. Именно поэтому, как указывал в свое время Файерабенд, ни одна из планет не движется в точном соответствии с законами ньютоновской небесной механики^[107].

Именно поэтому современная футурология представляется чем-то средним между лженаукой и научной фантастикой. Проекты возможного будущего, будь то Фукуяма^[108] или Римский клуб^[109], рационально подкреплены только по видимости, реально базируясь лишь на интуиции соответствующих исследователей и исследовательских групп. По существу, это специфическая форма философствования, то есть попытка заглянуть за горизонт^[110], о чем свидетельствует пример Н.Федорова^[111] и других русских

123

космистов^[112].

С одной стороны, футурология проблематична как наука, не сильно отличаясь по точности предсказаний от гадания на кофейной гуще и прочих подобного рода псевдорациональных методов проникновения в грядущее. С другой стороны, она вполне может приобрести реальную силу как идеология, то есть некий глобальный коллективный проект, иррационально реализуемый уверовавшими в него индивидами. Тот же марксизм имел существенные изъяны как научная теория общественного развития, однако как идеология оказал глобальное влияние на исторический процесс в 20-м столетии.

Перефразируя известный марксистский тезис, можно сказать, что футурологические фантазии становятся силой, когда они овладевают массовым сознанием. Однако, фантазии, очевидно воздействующие на человеческую историю, не генерируются из ничего, наподобие акта божественного творения. Они укоренены в человеческой культуре и детерминированы предшествующими культурными традициями. На это, в частности, обращает внимание Поппер в упоминавшейся выше монографии «Открытое общество и его враги», а также Н. Бердяев в работе «Истоки и смысл русского коммунизма»^[113]. Марксистский утопический проект детерминировался не только предшествующими утопиями, но и коллективным бессознательным народов^[114], проводивших его. Именно поэтому означенный проект был принят в России, Китае и Германии, но безоговорочно отвергнут в Великобритании, Японии и США.

6.2.