Геополитический выбор России
Решающий геополитический выбор был осуществлен Россией в 988 году. Маргинальное положение между Востоком и Западом превращало подобный выбор в своеобразную «точку бифуркации», то есть теоретически история России могла бы пойти по совершенно другому сценарию, в отличие, например, от истории чехов или поляков, которая была практически предопределена непосредственной близостью к католической Европе.
Как известно, выбор был сделан в пользу православной Византии, что оставило исторически нереализованными такие геополитические возможности как интеграция в структуры католической Европы, союз с мусульманским Востоком и даже построение иудейского государства по типу Хазарского каганата. На тот период положение Византии было достаточно устойчивым, и именно за ней стояла наиболее мощная культурная традиция, непосредственно восходящая к античным временам.Однако геополитический союз Византии и России был союзом «малого» со «старым», если следовать в фарватере историософской концепции К. Леонтьева[71], что и обусловило его историческую недолговечность. В результате Россия оказалась в геополитическом одиночестве, подобное которому наблюдается, пожалуй, только у Китая и Индии, да и то в гораздо меньшей степени, поскольку вокруг этих центров сложился пояс тяготеющих к ним самодостаточных культур: японской,
корейской, бирманской и др., чего нельзя было сказать о Русском государстве времен Ивана Грозного.
Своеобразное историческое сиротство обусловило естественное желание найти новый центр притяжения взамен утраченного византийского. Отсюда маниакальное тяготение к христианской Европе, наблюдающееся на протяжении всей Новой российской истории. Последнее вызывает устойчивую ассоциацию с ситуацией, часто наблюдающейся в животном мире, когда потерявший родителей детеныш пытается прибиться к новой семье, а новоявленная мамаша активно его отталкивает. Психологически отношения России и Европы строятся в рамках дихотомий «низкого» и «высокого», «провинциального» и «столичного», наконец, «обожания» и «презрения».
Сравнивая себя с европейцем, русский всегда осознавал свою культурную ущербность и вторичность, особенно в свете мирового господства западной цивилизации, которое начинает обретать реальные контуры мировой колониальной системы уже с 16 века. Отсюда такое странное явление как смердяковщина, впервые объективированное Достоевским, но так и не получившее развернутой интерпретации в рамках отечественной философии. Как известно, соответствующий антигерой искренне сокрушался по поводу победы России в Отечественной войне 1812 года. Последнее, по его мнению, противоестественно, поскольку глупая нация одолела более умную, а, по идее, все должно было быть наоборот.
4.13.