Евроскептики

Европа может хотеть сохранить и единство, и евро, но есть ли у нее такие возможности? События, произо­шедшие с момента финансового кризиса 2008 г., пробуж­дают во многих странах значительные сомнения в спо­собности Европы справляться с последовательными кри­зисами, несмотря на приоритетные политические цели Берлинского консенсуса.

Рынки иностранной валюты и долговых обяза­тельств существуют в состоянии постоянной нестабиль­ности с момента мирового кризиса государственного долга, вспыхнувшего в момент объявления о просрочке внесения платежа Dubai World 27 ноября 2009 г. Любой приехавший в Дубай за несколько месяцев до этого объявления мог наблюдать, как из очертаний многих миль пустых офисных зданий и элитных кондоминиумов, выставленных на продажу, формируется пузырь недви­жимости. Инвесторы предполагали, что Дубай с его неф­тяным богатством, обеспеченным богатыми соседями в Абу-Даби, сможет кое-как выбраться, но он не смог. Его крах стал заразным, перекинувшись на Европу и в осо­бенности Грецию.

К началу 2010 г. было вскрыто серьезное мошенни­чество в национальных счетах, ставшее возможным из-за неофициальных обменов активами, осуществлявшимся Goldman Sachs и другими банками Уолл-стрит. Стало оче­видно, что Греция не сможет заплатить долги без серьез­

ных структурных реформ вкупе с помощью извне. Кризис государственного долга становился мировым и вскоре по­разил Ирландию и Португалию до грани дефолта, возбу­див серьезные сомнения в состоянии государственных финансов в более крупных экономиках Испании и Ита­лии.

Страхи касательно государственных финансов быст­ро перекинулись на банки тех стран, которые оказались наиболее затронутыми, и возник цикл обратной связи. Поскольку банки обладали государственными облигация­ми, любой спад облигаций повлиял бы на банковский ка­питал.

Спустя три года кризисов и цепной реакции реше­ние было наконец-то найдено в виде Евротройки: МВФ, ЕЦБ и ЕС, подстрахованного Германией. МВФ привлек средства, взяв займы у государств с платежеспособными балансами резерва, таких как Китай и Канада. ЕС моби­лизовал средства, объединив ресурсы стран-участниц, в первую очередь Германии. Наконец, Европейский цен­тробанк создал фонд, напечатав в необходимом количе­стве деньги. Члены Евротройки действовали, используя новую мантру банкиров центробанков: «во что бы то ни стало». К концу 2012 г. европейский государственный долг и банковский кризис был по большей части локапи-

зован, хотя на восстановление банковских балансов и проведение требуемых структурных изменений требова­лись годы.

Несмотря на этот переполох, евро, к удивлению многих аналитиков и инвесторов, особенно из США, вы­стоял достаточно хорошо. В июле 2008 г. евро достиг пи­ка 1,60 долл, и во время кризиса государственного долга оставался в валютном коридоре между 1,20 и 1,60 долл. На протяжении всего переполоха евро всегда продавался по более высокой долларовой цене, чем когда проект стартовал в 1999 г.

С момента ввода в обращение евро также значи­тельно увеличил свою долю мирового резерва. МВФ со­брал данные временного ряда, показывающие состав официальных валютных резервов с разбивкой по валю­там. Данные за первый квартал 1999 г. показывают, что на евро приходилось 18,1 % мировых размещенных ва­лютных резервов. К концу 2012 г., после трехлетнего кризиса, доля евро возросла до 23,9 % мирового резер- ва^[87].

Такие объективные данные идут вразрез с истери­кой, порождаемой евроскептиками, и это позволяет по­нять, почему к началу 2013 г. пророки гибели евро в большинстве своем онемели по вопросу распада еврозо­ны. Эти скептики допустили последовательность анали­тических ошибок, легко видимых даже на вершине исте­рии в начале 2012 г. Первый аналитический просчет включал характер нулевой суммы валютного кросс-курса.

Начиная с 2010 г. США запустили политику дешево­го доллара, имевшую целью импортировать инфляцию из-за рубежа в форме более высоких импортных цен на энергию, электронику, ткани и другие промышленные то­вары. Политика дешевого доллара была недвусмысленно выражена в многочисленных заявлениях, включая еже­годное послание президента Обамы конгрессу США в 2010 г., где он объявлял Национальную экспортную инициативу, и речи бывшего председателя совета управ­ляющих Федеральной резервной системой США Бена Бер­нанке в Токио 14 октября 2012 г., в которой он угрожал торговым партнерам повышением инфляции, если они не позволят своим валютам укрепиться по отношению к доллару^{: [88]}. Поскольку США хотели дешевого доллара, это значит, что они хотели сильного евро в долларовом эквиваленте. Почему столь очевидный пункт упустили из виду многие аналитики США, это тайна, но стабильно слабый евро всегда противоречил политике США.

Второй аналитический просчет имел отношение к тенденции объединять одновременные кризисы долга, банковской системы и валют. Аналитики смотрят на не­погашаемые в срок государственные облигации в Греции и на слабые банки в Испании, затем беззаботно делают заключение, что евро также должен ослабеть. Это по­верхностный вывод: с точки зрения экономики нет ника­ких противоречий между слабыми облигациями, слабыми банками и сильной валютой.

Наглядный пример - Lehman Brothers. В 2008 г. он был не в состоянии выполнить обязательства по об­лигациям на миллиарды долларов. Этот дефолт означал конец облигаций, но не конец доллара, поскольку валю­та, в которой выпущены облигации, имеет другую дина­мику, чем сами облигации.

Третьим слепым пятном аналитиков была неспособ­ность понять, что в установлении вапютного курса пото­ки капитала преобладают над товаропотоками. Слишком сильный акцент был сделан на кажущуюся нехватку экс­портной конкурентоспособности Европы, особенно на пе­риферии еврозоны: в Ирландии, Португалии, Испании, Италии, Греции и на Кипре. Экспортная конкурентоспо­собность важна, когда дело касается роста, но она не яв­ляется определяющим фактором установления валютного курса. Потоки капитала в евро от Федеральной резерв­ной системы в форме обменных операций центробанка с Европейским центробанком и из Китая в форме выделе­ния резервных средств и прямых иностранных инве­стиций создали евро прочный фундамент. Если две круп­нейшие экономики в мире, Соединенные Штаты и Китай, не хотят, чтобы евро упал, то он и не упадет.

Четвертое слепое пятно имело отношение к необхо­димости снизить затраты на рабочую силу в расчете на единицу продукции в качестве части структурных изме­нений, требуемых для того, чтобы сделать экономики пе­

риферийных стран еврозоны конкурентными на мировом уровне. Евроскептики страдают от наследия ошибочной кейнсианской экономики и мифа о «липкой» заработной плате, технически называемой нисходящей номинальной жесткостью заработной платы. Кейнсианцы полагаются на теорию «липкой» заработной платы, чтобы оправдать инфляцию или кражу у вкладчиков. Идея заключается в том, что заработная плата вырастет за периоды ин­фляции, но в периоды дефляции не снизится с легко­стью; она будет стремиться «приклеиться» к старому уровню номинальной заработной платы.

В результате заработная плата не понижается, на­ниматели увольняют рабочих, безработица растет, а со­вокупный спрос ослабевает. Затем развивается ловушка ликвидности, а дефляция усиливается, поскольку этот цикл подпитывает сам себя, что выражается в невозмож­но высоком долге, банкротствах и депрессии. Инфляция считается целесообразной политикой, потому что она позволяет нанимателям дать рабочим номинальную при­бавку, даже если в действительности повышения зарпла­ты не происходит из-за возросших цен. Рабочие получа­ют прибавку в номинальном выражении, тогда как зара­ботная плата в реальном выражении понижается. Это форма денежной иллюзии или обмана рабочих централь­ными банками, но в теории это работает для снижения реальных затрат на рабочую силу в расчете на единицу продукции. Применительно к Европе кейнсианская точка зрения состоит в том, что самый быстрый путь для дости­жения требуемой инфляции в странах-участницах - это отказ от евро, возврат к прежней национальной валюте и последующая девальвация этих валют. Это было теоре­тической основой для множества предсказаний, что евро

должен потерпеть неудачу, а страны-участницы бросят помогать их экономикам расти.

В экономиках XXI века все аспекты этой теории не­совершенны, начиная с предпосылок. «Липкая» заработ­ная плата - это частный случай, возникающий в ограни­ченных условиях, когда рабочая сила - это преобладаю­щие затраты производственных факторов для производи­тельности, замены рабочей силы не существует, объеди­нение в профсоюзы сильно, привлечение сторонних ре­сурсов в мировом масштабе недоступно, а безработица более-менее низка. Сегодня все эти факторы имеют про­тивоположный знак.

Преобладающие затраты производственных факто­ров - это капитал, роботизация и сторонние ресурсы лег­кодоступны, а профсоюзное движение в частном секторе слабо. Следовательно, рабочие согласятся с более низкой номинальной заработной платой, если это позво­лит им сохранить работу. Эта форма снижения затрат на рабочую силу в расчете на единицу продукции известна как внутренняя регулировка путем снижения заработной платы в противовес внешней регулировке через удешев­ление валюты и инфляцию. Внешняя регулировка могла бы сработать в 1930-х в Великобритании, когда Кейнс впервые выдвинул идеи о «липкой» заработной плате. Однако в условиях глобализации XXI века внутренняя ре­гулировка значительно более хорошее средство, потому что она лечит проблему напрямую и избегает внешних издержек развала еврозоны. Вот пример: 2 июля 2013 г. греческое статистическое агентство Hellenic Statistical Authority (ELSTAT) сообщило, что заработная плата в частном секторе в Греции упала в среднем на 22,3 % с первого квартала 2012 г. - это прямое опровержение

устаревшей теории «липкой» заработной платы Кейнса и Кругмана ^[135].

Мнение, что желательно придерживаться евро, не­смотря на сокращение экономик и падение заработной платы, широко распространено среди рядовых граждан периферийных стран еврозоны, несмотря на притязания научной теории. В 2013 г. Маркус Уокер и Апессандра Галлони сделали на эту тему обширный репортаж для The Wall Street Journal. Они обнаружили следующее:

«По всей южной границе Европы люди шара­хаются от идеи вернуться к национальным валю­там, боясь, что такой шаг воскресит инфляцию, от­менит проверки на коррупцию и разрушит нацио­нальные устремления быть частью ближнего круга Европы. Эти страхи перевешивают безрадостные перспективы роста, которые побуждают многих экономистов США и Великобритании предсказывать расщепление валюты.

Только 20 % итальянцев говорят, что отмена евро поможет экономике... Как показывают недав­ние опросы, подавляющее большинство респонден­тов в Испании, Португалии, Греции и Ирландии так­же не хотят отказываться от евро.

Европейцы, которые сейчас используют евро, не имеют никакого желания отказываться от него и

возвращаться к прежней национальной валюте - говорит исследование исследовательского центра Pew. Как обнаруживают недавние опросы, в Испа­нии и Португалии 70 % и более людей хотят при­держиваться евро»^{[89] [90] [91]}]

Пятое и последнее слепое пятно аналитики еврос­кептиков - это невозможность понять, что евро является - и всегда являлся - скорее политическим проектом, чем экономическим, и что политическая воля сохранить евро никогда не испытывала сомнений. Истинное понимание евро кратко сформулировано в пассаже из интервью, данного The Wall Street Journal ведущим французским ин­теллектуалом Ги Сорманом:

«Европа была построена не по экономическим причинам, а для того, чтобы принести мир между европейскими странами. Это политическое устрем­ление. Это единственный политический проект на­шего поколения. Мы заплатим высокую цену, чтобы сохранить этот проект»-¹³'.

Короче говоря, евро силен и становится еще силь­нее.