Международное право
Как и многие другие невразумительные идеи о современном мире, поддерживаемый юристами-международниками проект установления мира посредством справедливости восходит к Вудро Вильсону.
Он опрокинул международный правовой порядок, утвержденный Вестфальским договором 1648 года, уничтожив если не его букву, то его дух. Вестфальский договор, подведший черту под чередой кровавых религиозных войн, в последней из которых, Тридцатилетней (1618-1648), было убито почти 30% населения Центральной Европы, говоря словами Генри Киссинджера, имел главной целью «разграничение внутренней и внешней политики». Киссинджер пишет: «Все договаривающиеся стороны подтвердили свою приверженность принципу cuius reghy eius religio — религию подданных определяет тот, кто правит страной. Ни одна другая страна не имела права вмешцваться в этот процесс. Так родилась концепция невмешательства во внутренние дела других государств, и она получила развитие по причинам прямо противоположным тем, какие теперь приводят к ее отрицанию. Для своего времени в этой концепции воплощался лозунг защиты прав человека; ее целью было восстановление мира и спокойствия, а не легитимизация угнетения внутри той или иной страны» (Kissinger 2001:236). Утвердившаяся вестфальская система была направлена на поддержание мира между государствами, но ничего не говорила о внутригосударственном насилии вследствие гражданских войн или того, что сегодня именуют нарушениями прав человека. Снова приведу слова Генри Киссинджера: «Задача заключалась в поддержании мира, а решение правовых проблем было оставлено внутренним институтам. Современные правозащитники утверждают противоположное. По их мнению, состояние мира есть прямое следствие действия международного права, поэтому в вопросах осуществления правовых норм нельзя полагаться на внутренние институты государства, а быть может, и на государство вообще; это должно стать прерогативой какого-либо наднационального органа, наделенного властью использовать силу ради исполнения установленных законов. Защитники прав человека доверяют юристам больше, чем государственным деятелям. Сторонники принципов Вестфальского договора, напротив, больше склонны полагаться на политиков, чем на служителей Фемиды» (Ibid., 237).Мы уже отмечали, что Вильсон превратил представление американцев о себе («сияющий город на холме») в назидательный пример для других — в оправдание крестового похода, призванного распространить эти ценности по всему миру, что означало стремление к упразднению как самой вестфальской системы, так и принципа равновесия сил, который в предыдущие два столетия худо-бедно обеспечивал некий порядок в анархичном сообществе европейских государств. Вместо защиты национальных интересов единственно существенным для внешней политики Вильсон провозгласил космополитический интерес: «Это правое дело? Это справедливо? Это в интересах человечества?» (Linketal. 1966:608-609).
Вильсонистский идеализм до сих пор остается жизненно важным элементом внешней политики США, начиная с Франклина Рузвельта, провозгласившего «для всего мира» четыре свободы: свободу слова, свободу совести, свободу от нужды и от страха, и заканчивая инаугурационной речью Джона Ф. Кеннеди. Этот идеализм лежит в основе взглядов юристов-международников, подхвативших знамя «глобальной Армии спасения». Не входя в детали дискуссии между разными школами международного права[120], важно отметить, что исторически международное право не было необходимым условием поддержания международного порядка. Хедли Булл отмечает: «Некоторые международные общества прошлого — греческая система городов-государств, система эллинистических монархий, возникших после смерти Александра Македонского, древняя система индийских государств — обходились без института международного права. И то, что частью современного международного общества является институт международного права, есть следствие исторической случайности — того, что развилось оно из существовавшей до него унитарной системы, западного христианского мира, и того, что в этой системе преобладали идеи права, воплощенные в римском праве, божественном законе, каноническом праве и естественном праве» (Bull 1995:142).
Это ставит под сомнение обоснованность универсалистских претензий юристов-международников, заявляющих о возникновении нового международного правового порядка[121]. Утверждается, что с укреплением и ростом наднациональных учреждений ООН произошел переход от межгосударственного права к праву мирового сообщества. Но я уже говорил о том, что существование некоего значимого глобального сообщества или международного гражданского общества, рожденного воображением активистов не
юридического реализма подняла важный вопрос: не сложилась бы история XX века совсем по-иному, если бы вообще не было никакого международного права? Из чего, в свою очередь, вытекают еще два фундаментальных вопроса о международном праве: «Если корпус международных правовых норм не может однозначно определить законность того или иного конкретного действия сторон, которые предположительно должны им руководствоваться, можно ли считать его правом? А если международное право действительно является правом, почему же оно не оказывает никакого явного влияния?» (Ibid.)
Большинство школ международного права, возникших впоследствии в результате попыток решить эти проблемы, можно рассматривать как ветви одной из этих двух главных школ. Школы номинализма, консенсуализма и правового процесса представляют собой разновидности формалистической школы. Все они согласны в том, что право может создаваться только государствами, хотя расходятся между собой в вопросе о том, на чем же именно согласились государства.
Йельская школа (New Haven School), а также неореализм и перспективизм стремятся найти «в мире нечто такое, что располагается за пределами права как такового, но при этом придает законную силу международному праву, хотя сильно расходятся в вопросе о том, что же это такое и как оно должно быть связано с законом, чтобы нормы права были легитимны» (Ibid., 660).
правительственных организаций, крайне сомнительно. Все эти наднациональные учреждения и НПО существуют благодаря государствам, которые все еще сохраняют монопольное право на применение принуждения на своих территориях.
До тех пор, пока не появится мировое правительство с монопольным правом на применение силы на всем земном шаре, всем, кто хотел бы навязать миру свои нравственные ценности, следовало бы задать тот же вопрос, что некогда был задан по поводу Ватикана: а сколько дивизий у этого папы Римского?* И если в прошлом папе тем не менее удавалось навязывать свою волю мирским владыкам, то лишь потому, что они и их подданные все еще верили в христианского Бога и в папу как его наместника на земле. Атомной бомбой Ватикана была власть отлучать от церкви, а это, как верили в то время, сулило не только вечные муки в адском пекле, но грозило и вполне земными неприятностями: отлучение монарха от церкви было что-то вроде лицензии его подданным на право мятежа. Но стоило Генриху VIII, испытывавшему большие проблемы в связи с результатами папской революции Григория I в сфере семейной жизни, принять отлучение как данность, — он порвал с Римом и учредил в Англии собственную церковь, — и папская атомная бомба тут же превратилась в бумажного тигра. Сегодняшние активисты «глобальной Армии спасения» не могут рассчитывать на какую-либо универсальную мораль, даже в пределах собственных западных стран, которая могла бы заставить непокорные государства следовать их пожеланиям. Попытки морализирующих юристов-международников заменить традиционное международное право свободы на международное право всеобщего благосостояния являются очевидной химерой. Если им кажется, что международное право движется в этом направлении, то это не более чем «преувеличенный протест против фактов международной политики» (Ibid., 151).Столь же фантастична надежда активистов «глобальной Армии спасения», наиболее ярким выразителем которой является принстонский профессор Ричард Фок, специализирующийся на международных отношениях, на то, что мировое сообщество, намечающиеся контуры которого они видят в ООН и ее агентствах, спонтанным образом преобразуется в мировое правительство и обеспечит справедливость и добродетель в глобальном масштабе. Фок рассчитывает, что в число задач системы нового мирового порядка будет входить не только поддержание международного и внутреннего мира, но и обеспечение великого множества идеализированных социальных, экономических и экологических условий (Falk 1970; Falk 1971; Falk 1999). Он мечтает создать глобальную ассоциацию-предприятие (в смысле Оукшота), служащую моральным целям. Но подобный проект «спасения» мира (как и все прочие версии идеи государства-предприятия) предполагает масштабы насилия, несовместимые с классическим либерализмом. По этому поводу очень точно высказался Кеннет Миноуг: «Человеческое состояние можно подчинить требованиям морали, только если мы в состоянии привести мир в соответствие с какой-либо концепцией социальной справедливости. Но оказывается, что преодолеть несправедливости прошлого мы можем, только учредив именно ту форму общественного порядка, которую западная цивилизация с незапамятных времен считала несовместимой со своими обычаями свободы и независимости, а именно деспотизм. За обещанную справедливость приходится платить свободой» (Minogue 1995:113).
Более того, заявленный универсальный моральный консенсус по поводу установления добродетели посредством глобального централизованного законодательства есть не более, чем мираж. Вот что пишет Хедли Булл об утопизме Фока: «Его рецепты... предполагают обращение всей планеты ко всеобъемлющему набору целей, отражающему его собственные предпочтения по поводу всех деталей, и это обращение должно быть достигнуто благодаря силе убеждения и искусству проповеди, которые свойственны ему и его коллегам» (Bull 1995:304). Их следовало бы забросить на парашютах в Афганистан, чтобы выяснить, в какой степени им удастся убедить талибов и Усаму бен Ладена в правильности своих предпочтений! Мир — достаточно опасное место и без безумств своих новых «спасителей». Пришло время закрыть наднациональные учреждения ООН, которые мало чем могут помочь в обеспечении мира, безопасности или процветания, а вместо этого оказывают лишь материальную помощь и моральную поддержку врагам всеобщего мира и процветания, рядящимся в тогу защитников всех этих прекрасных целей.
Не менее серьезны предпринятые в последнее десятилетие экстраординарные попытки подчинить международную политику судебным процедурам. Первой из таких попыток было создание в 1998 году Международного уголовного суда (МУС), учредителями которого стали 95 государств, в том числе большинство европейских. Положение о МУС ратифицировано 12 странами и вступит в силу, когда таковых станет 60. Президент Билл Клинтон подписал договор о создании МУС непосредственно перед сложением полномочий, но сказал, что ни ему, ни его преемнику не следует передавать подписанный документ в Сенат для ратификации! С тех пор США ведут двусторонние переговоры, направленные на то, чтобы их граждане не попали под юрисдикцию этого суда, когда он начнет действовать.
Вторым направлением стало установление универсальной юрисдикции национальных судов в отношении граждан других стран, обвиняемых в нарушении прав человека. Кульминацией этого процесса стал арест бывшего президента Чили Аугусто Пиночета. По запросу об экстрадиции, выданному испанским судьей, обвинившим его в преступлениях против граждан Испании на территории Чили, Пиночет был на 16 месяцев помещен под домашний арест в Великобритании. 25 ноября 1998 года британская палата лордов приняла решение, что «из международного права ясно вытекает, что некоторые виды поведения... являются недопустимыми для кого бы то ни было». По этому поводу Генри Киссинджер резонно заметил: «Но этот вывод вовсе не обязывал палату лордов предоставлять испанскому суду право принимать соответствующие данному принципу меры в третье стране. Скорее он мог подразумевать, что непосредственно сама Чили или какой-либо международный трибунал, специально созданный для расследования преступлений, совершенных в Чили, по образцу судов, расследующих преступления в Югославии и Руанде, мог бы стать местом свободной дискуссии на соответствующую тему. Беспрецедентно широкая интерпретация международного права в „Ех Parte Pinochet" могла бы в любой части света наделить судью единоличной властью применять положения наднационального права; подменять своим собственным мнением процедуру достижения мировых соглашений даже в демократическом обществе, в случае если на кого-то падет подозрение в нарушении прав человека» (Kissinger 2001:276-277). Именно это и случилось в Бельгии, где был принят закон, наделяющий ее судей правом инициировать уголовное преследование любых лиц, совершивших преступление против прав человека в любой части мира. Среди намеченных целей были Ариэль Шарон и Генри Киссинджер! Это вызвало в Израиле и США такую вспышку гнева, что бельгийское правительство решило отступить и предложило аннулировать закон.
Создание этого юридического Франкенштейна восходит к нюрнбергскому процессу и традиции вильсонизма в американ- ской внешней политике. Заявив о верности союзникам во имя своих четырех свобод, Франклин Рузвельт провозгласил: «Свобода означает повсеместное верховенство прав человека» (ежегодное послание Конгрессу, 1 июня 1941 года, цит. по: Sellars 2002: х). С тех пор США используют риторику прав человека в политических целях. Такая тактика не нова. Но, как отмечает Кристина Селларз, «США стали первой страной в истории, обладающей силой и заинтересованностью для ведения международного крестового похода во имя всего человечества, причем не только в период войны, но и в годы последовавшего за ней мира» (Ibid., xi). ООН и принятая ею в 1948 году Всеобщая декларация прав человека, Конвенция по предупреждению и наказанию преступления геноцида 1948 года и Конвенция против пыток 1984 года рассматривались как способ спрятать «железный кулак глобальной державы... в бархатную перчатку международного гуманизма», — продолжает Селларз. Но настоящим поворотным пунктом стал заключительный акт Конференции по безопасности и сотрудничеству в Европе, подписанный в 1971 году 35 странами и известный как Хельсинкские соглашения. Этот документ обязал подписавшие его страны соблюдать всевозможные права человека, в противном случае его участнику грозили санкции. В странах Восточной Европы диссиденты использовали эти соглашения для борьбы с коммунистическим правлением.
Генри Киссинджер, один из признанных авторитетов во внешней политике США, дает понять, что для США обращение к теме прав человека было ни чем иным, как оружием в дипломатических войнах и внутриполитическим прикрытием реализации имперской власти во внешней политике. Он пишет: «При подписании конвенций ООН или Заключительного акта в Хельсинки не предполагалось, что национальные судьи будут руководствоваться этими документами в качестве основы для выдвижения требований об экстрадиции в связи с обвинениями в преступлениях, совершенных вне пределов их юрисдикции. Составители проектов этих конвенций полагали, что они выдвигают лишь общие принципы, а не формулируют законы, которые будут применяться судами государств, гражданами которых ни преступники, ни их жертвы не являются. Например, Элеонора Рузвельт, одна из составителей Всеобщей декларации прав человека, говорила об этой декларации как о „всеобщем стандарте". Как участник переговоров, предшествовавших подписанию хельсинкского Заключительного акта, я могу подтвердить, что администрация, которую я представлял, рассматривала Акт прежде всего в качестве дипломатического средства, которое следовало использовать против нарушения советским правительством прав своего собственного народа и народов государств, входивших в советскую зону влияния, а не как правовое орудие, направленное против отдельных лидеров, представавших перед судами других стран. До самого последнего времени никто никогда не акцентировал внимания на том, что различные декларации ООН позволяют судьям из третьих стран преследовать государственных руководителей, не соблюдая должным образом прав подозреваемых и принятых институциональных ограничений» (Kissinger 2001: 275). Очевидно, он и другие члены внешнеполитической элиты США, использовавшие универсалистскую моральную риторику для достижения чисто инструментальных целей, теперь подорвались на собственной петарде!
Я уже говорил о том, что само понятие всеобщих прав человека достаточно туманно. Использование его для определения задач имперской политики США делает Америку более обаятельной, но оно само как было, так и остается бессмысленным. Принципы, защищаемые под этим флагом, отнюдь не являются общепринятыми и не могут быть выведены из того факта, что все мы принадлежим к человеческому роду. Не существует никаких прав человека, потому что никто не заключал с человечеством договор, по которому на него легли бы обязательства, а лишь обязательства могут быть источником прав.