Этический империализм

Помимо тех, кто хотел бы насаждать права человека с помощью наднациональных учреждений, путем инкорпорирования прав человека в международное право и обеспечения их соответствующей санкцией, есть еще две группы вильсонистских моралистов, мечтающих о том, чтобы силами Запада принести всему миру политическую свободу и, в частности, демократию.

Либеральные интернационалисты, наиболее влиятельными представителями которых до недавнего времени были такие сторонники «третьего пути», как Тони Блэр в Великобритании и Билл Клинтон в США, верят в необходимость использования силы Запада для исправления ситуации там, где она представляется неприемлемой с гуманитарной точки зрения[123]. Либеральные интернационалисты считают, что прошлые войны были в принципе неправильны (поскольку их причиной являлись эгоистические национальные интересы, как в войне во Вьетнаме) или имели оттенок экономической заинтересованности (например, первая война в Персидском заливе). Они предпочитают исключительно моральные войны, ведущиеся для утверждения универсальных прав. Война в Косово была для них именно такой справедливой войной, и они громогласно ее поддерживали. Зато они были против недавней войны в Ираке (исключая Блэра),то ли потому, что она попахивала империализмом,то ли потому, что была запятнана предполагаемым стремлением США наложить лапы на иракскую нефть. Самым ярким выразителем это- са этого левого либерализма являлся бывший министр иностранных дел Британии Робин Кук, который в 1997 году заявил, что новое лейбористское правительство будет проводить этичную внешнюю политику. Он всецело поддержал войну в Косово, защищавшую гуманитарные права албанского населения края, но ушел в отставку, когда Тони Блэр решил присоединиться к войне в Ираке.

Либеральные интернационалисты одобрительно относятся к размыванию национального суверенитета и поддерживают постмодернистскую идею, что национальное государство умирает и в результате слияния национальных суверенитетов на смену им должны прийти крупные наднациональные объединения, образцом которых для многих является Европейский союз[124]. Они всерьез воспринимают волеизъявление мирового сообщества, выражаемое в решениях ООН, — именно поэтому Тони Блэр необдуманно втянул Джорджа Буша в злополучную склоку в ООН ради легитимации нынешней войны в Ираке. Они приветствуют перевод международных дел в юридическую плоскость, о чем говорилось в предыдущем разделе.

Но при этом их программа остается левой. Их мораль оказывается вовсе не универсальной и применяется только к непрогрессивным режимам. Если, условно говоря, правых политиков, обвиняемых в преступлениях против прав человека, таких как бывший президент Чили Аугусто Пиночет, они рады во имя торжества универсальных прав предать суду мирового общественного мнения, то преступления против человечности, которые по-прежнему продолжает совершать кубинский диктатор Фидель Кастро, они предпочитают не замечать. Они даже в чисто риторических целях не упоминают о привлечении к ответственности многочисленных должностных лиц, виновных в массовых нарушениях прав человека в Советском Союзе и в маоистском Китае. Не возникает и вопроса об ответственности ученых и прочих бумагомарак, которые были пропагандистами и апологетами коммунистических режимов, совершавших эти преступления, — от них никто не требует извинений и объяснений по поводу их «негуманного» поведения. Вместо того чтобы подвергнуть их суровому осуждению за поддержку самых тиранических режимов прошлого столетия, новые лейбористы раздают этим апологетам коммунизма высшие британские награды.

Когда же дело доходит до справедливых войн и гуманитарных интервенций, либеральные империалисты вовсе не желают в полной мере нести связанные с ними людские и материальные потери. Они отдают себе отчет, что, если в процессе утверждения их моральных принципов поток цинковых гробов окажется слишком большим, внутренняя политика может выйти из-под контроля и тогда все разговоры о высоких моральных принципах, за которые люди готовы умирать, будут разоблачены. Легко быть высоконравственным, когда за это не приходится платить. Генри Киссинджер ядовито заметил о войне в Косово: «Страх перед человеческими жертвами обусловил нанесение ударов с высоты, которая, как полагали, недоступна для сербской ПВО: от пятнадцати тысяч футов и выше. Это свидетельствует о том, что по крайней мере в Косово желание западных демократических стран подвергаться риску во имя защиты моральных ценностей определяется высотой полета их бомбардировщиков» (Kissinger 2001:258).

Напротив, консервативные интернационалисты, известные поименно благодаря своему участию в проекте «Новое американское столетие» (Project for the New American Century, PNAC), являются решительными сторонниками национального государства и его суверенитета. Они не тратят времени на узаконивание международного права, о чем хлопочут сторонники «глобальной Армии спасения». Их не интересуют — и совершенно справедливо — ни многосторонние процессы, ни одобрение ООН, поскольку они считают все это просто способом сдерживания мощи США. Но, подобно либеральным интернационалистам, они также хотели бы использовать могущество США для утверждения международного морального порядка. Ведущие мыслители консервативного интернационализма, Уильям Кристол и Роберт Кейган, в своей влиятельной книге «Сегодняшние опасности: Кризис и возможности в американской внешней и оборонной политике» превозносят Генри Льюса, который «выразил мнение самых влиятельных американцев, как в самой администрации Рузвельта, так и вне ее, когда настаивал, что на долю США выпало не только выиграть войну против Германии и Японии, но и создать „жизнеспособную международную экономику" и „международный моральный порядок", которые в совокупности будут способствовать распространению американских экономических и политических принципов — и при этом позволят избежать катастрофы Третьей мировой войны» (Kagan, Kristol 2000:10).

Кейган и Кристол выступают за прямое и открытое использование подавляющей глобальной мощи США, которая, по их утверждению, «возлагает на них широкие обязанности по поддержанию мира и порядка на планете, что не умаляет добровольно взятой на себя ответственности за поддержку демократий и политических режимов,основанных на уважении к личным правам» (Ibid., 42). Их взгляды приобрели большое влияние. Опубликованная недавно администрацией Буша «Стратегия национальной безопасности», воплощающая так называемую доктрину Буша, не только настаивает на поддержании военного превосходства Америки и декларирует право нанесения предупредительных ударов по «государствам-из- гоям», но и заявляет в предисловии, подписанном президентом, что «США используют сложившиеся возможности для распространения по всему миру благ, приносимых свободой. Мы будем активно трудиться, — говорится там далее, — для того, чтобы в самые удаленные уголки планеты принести надежду, которую дают демократия, развитие, свободный рынок и свобода торговли» (The National Security Strategy 2002).

Отдавая себе отчет, что их крестовый поход за торжество морали может быть истолкован как попытка навязать миру американские «привычки души», т.е. как вариант культурного империализма, Кейган и Кристол заявляют: «Из опыта известно, что, борясь за универсальные принципы, как мы их понимаем, зачастую можно рассчитывать на поддержку многих союзников, разделяющих те же фундаментальные представления не потому, что это американские идеи, а потому что они обоснованно притязают на универсальную применимость» (Kagan, Kristol 2001: 39). Читатели этой части книги, надеюсь, имели возможность убедиться, что такие притязания не имеют под собой никаких оснований.

Разделяемое этими двумя течениями желание установить международный моральный порядок (хотя либеральные интернационалисты намерены добиваться этого через наднациональные организации, а консервативные интернационалисты — через национальное государство) привело их к объединению сил в войне с Ираком. Но предвоенные маневры в ООН, поддержанные в США Госдепом, а в Великобритании Тони Блэром и направленные на то, чтобы заручиться поддержкой мирового сообщества и тем самым узаконить войну в глазах либеральных интернационалистов, втянули администрацию Буша в выдвижение совершенно ненужных оправданий войны. Вовсе не было необходимости ссылаться на угрозу, создаваемую наличием у Саддама Хусейна оружия массового уничтожения, тем более что, как выяснилось позднее, эта претензия основывалась на неверных разведывательных данных. Более убедительным было бы другое оправдание: выставив в 1998 году из страны инспекторов ООН по разоружению, Хусейн тем самым нарушил обязательства, взятые им на себя в результате поражения в первой войне в Персидском заливе. Вместо того чтобы прямо потребовать выполнения первейшего принципа всякого порядка — соблюдения взятых на себя обязательств — и возобновить незавершенную войну 1991 года, либеральные интернационалисты Блэр и Клинтон кое-как выпустили по Саддаму несколько ракет и предоставили ему возможность и дальше нарушать свои обязательства. Проиграв справедливую со стороны своих противников войну, которая окончилась перемирием, Саддам Хусейн потом на протяжении 12 лет нарушал условия прекращения огня. Что нужно было делать?

Приведу аналогию, которая поможет прояснить этот вопрос. Опасный торговец наркотиками был арестован после перестрелки с его бандой. Милосердный судья дает ему условный пожизненный срок при условии, что тот отправится в реабилитационный центр и отдаст полиции спрятанные им запасы наркотиков. Через несколько лет преступник сбегает из реабилитационного центра. Когда полиция узнает о его местонахождении, выясняется, что он занялся своими старыми проделками. Что с ним делать? Просто окружить со всех сторон и пусть живет как умеет (что и было предложено противниками войны в Ираке),или все-таки арестовать (даже если предстоит бой с его новой бандой) и отправить в тюрьму отсиживать свое пожизненное? Для любого законопослушного гражданина ответ ясен, и никакого другого обоснования для операции по свержению Саддама Хусейна было не нужно. Для сохранения любого общественного порядка важно не забывать самое простое и универсальное этическое суждение — нарушение обещаний должно наказываться, и поэтому та война была не менее справедлива, чем любая другая.

Вместо того чтобы держаться за этот простой и неопровержимый довод, президент Буш пошел на поводу у либеральных интернационалистов, утверждавших, что необходимо получить благословение мирового сообщества для этой и без того оправданной войны. Их разговоры о наличии у Ирака оружия массового уничтожения, бывшие отвлекающим маневром, оказались впоследствии в центре внимания, и все это вместо того, чтобы прибегнуть к простому и ясному аргументу — Хусейн нарушил условия прекращения огня. Углубившись в морализаторство в духе либеральных интернационалистов, Блэр и Буш стали выглядеть обманщиками, потому что так и не смогли найти это оружие массового уничтожения, которое благодаря их риторике стало главным оправданием войны в массовом сознании.

У войны с Ираком была еще и стратегическая цель. Исламистская угроза исходит от многих режимов, находящихся у власти в странах Ближнего Востока, но наиболее опасен ваххабизм, поддерживаемый и финансируемый саудовской монархией. Поскольку

США являются главным партнером Саудовской Аравии, обеспечивающим продолжающиеся поставки ее нефти на Запад, они вряд ли могут напрямую угрожать ее правителям. Напротив, Саддам Хусейн предоставил США очевидный casus belli*. В будущем историки, возможно, докажут, что временная оккупация Ирака, создание в нем прозападного правительства и военное присутствие в сердце арабского мира были обоснованны и обеспечили США стратегический выигрыш. Но и для современного внешнего наблюдателя этот выигрыш представляется очевидным. Ликвидировав исходившую из Ирака угрозу нефтяным промыслам Саудовской Аравии, американцы получили возможность вывести войска из этого королевства — что они уже и начали делать — и таким образом снять одну из причин исламистской ярости, поскольку одним из провозглашаемых Усамой бен Ладеном оснований для джихада было присутствие американцев в королевстве, выступающем хранителем величайших святынь ислама.

Располагая вторыми по величине запасами нефти в мире, дружественный по отношению к США Ирак позволяет американцам ослабить зависимость от саудовской нефти, которая была основой саудовско-американского партнерства. Военное присутствие США в Ираке должно развязать американцам руки в противодействии разжиганию исламистских страстей Саудовской Аравией, финансирующей экспорт ваххабизма — опасной антизападной версии ислама. Более того, разместив свои вооруженные силы в центре региона и продемонстрировав свою военную мощь в короткой хирургически точной войне с минимальным количеством жертв, США тем самым послали предупреждение террористическим режимам Сирии и Ирана, этим, по выражению Майкла Ледина, террормейстерам (Leeden 2002). Другой террормейстер, руководитель Ливии Муамар Каддафи, уже отреагировал на предупреждение и отказался от проектов создания оружия массового уничтожения. Каддафи явно не захотел повторить судьбу Хусейна и скрываться в вонючем подполе. Это те самые стратегические выигрыши, которые превращают победоносную войну с Ираком в подлинную часть войны с терроризмом — хотя сам Саддам Хусейн не имел дел с исламистами вроде Усамы бен Ладена, он финансировал интифаду в Палестине. В соответствии с невысказанной, но подразумеваемой логикой Realpolitik можно считать, что Американская империя получила несомненные стратегические выигрыши в результате победы над Ираком.

Повод к войне {лат.).

Но после успешно завершенной военной кампании выявилась ахиллесова пята Американской империи. Она создала военную машину, позволяющую использовать силу на той или иной территории, но не построила дополняющего ее административного механизма, необходимого для управления империей. Этот пробел был высвечен провалом попыток навести порядок в побежденном Ираке. Одновременный демонтаж двух национальных институтов, которые только и могли, пусть благодаря жестокости, поддерживать порядок в прошлом, — иракской армии и партии Баас — при том, что не было создано ничего взамен, — говорит либо о потрясающей наивности, либо об ошибочном представления в духе вильсонизма, сводящемся к тому, что иракцы, как только они будут освобождены от тирана, немедленно соберутся под знамена демократии и гуманизма вокруг своих освободителей и породят спонтанный порядок[125].

И консервативные, и либеральные интернационалисты хотели бы идти дальше. Они едины в решимости создать в побежденном Ираке либеральную демократию. Консервативные интернационалисты обосновывают экспорт демократии не только моральными соображениями о поддержке политической свободы, но и доводами инструментального характера, основанными на утверждении, что создание на Ближнем Востоке либеральных демократий укрепит мир, потому что демократии не воюют друг с другом. В предыдущей главе я уже поставил под сомнение это совершенно ничем не доказанное утверждение.

Столь же сомнительно предположение, что либеральная демократия может быть построена даже в самых невосприимчивых культурах. При этом обычно ссылаются на успешное преобразование Западной Германии и Японии после Второй мировой войны. Но, как резонно подметила Марина Оттауэй, «трансформация Западной Германии и Японии в демократические государства после Второй мировой войны — самый успешный из проектов построения государства-нации, когда-либо предпринимавшихся извне.

К сожалению, этот процесс происходил в обстоятельствах, повторение которых вряд ли возможно где-либо еще. Эти страны потерпели поражение и были разрушены, но при этом обладали крепкими государственными традициями и компетентным персоналом в сфере государственного управления. Западная Германия и Япония представляли собой национальные государства в самом буквальном смысле этого слова — это были этнические и культурные сообщества и в то же время политические государства» (Ot- taway2002:17).

Ничего этого нет в Ираке, как и в большинстве других стран Ближнего Востока, живущих в условиях тех или иных форм деспотизма. Ирак этнически и религиозно расколот между шиитами (большинство арабов),арабами-суннитами (меньшинство арабов) и этнически отличными от арабов курдами, придерживающимися суннитского ислама. Это была не нация, а страна, наспех собранная британцами после Первой мировой войны в качестве утешительного приза для хашимитских наследников шерифа Мекки. Когда в марте 1917 года британцы под командованием генерала сэра Стэнли Мода, армия которого состояла большей частью из индийских добровольцев, отбили Ирак у Османской империи, они тоже считали себя освободителями, а не захватчиками, и 19 марта 1917 года Мод пообещал новым подданным «великое будущее» и пригласил их «участвовать в устройстве своих гражданских дел через своих знатных людей, старейшин и представителей» (Aronson 2003). Эти возвышенные сантименты не имели никакого отношения к делу. В начале 30-х годов XX века Ирак пережил первый из длинной череды военных переворотов, и британцы, покидая страну, оставили за собой не либеральную демократию, а далеко не либеральную диктатуру, типичным образцом которой был режим Саддама Хусейна с его партией Баас, где большинство составляли сунниты. Возможно, если бы британцы смогли и захотели сохранить оккупацию на более длительное время, как в Индии, демократия и успела бы пустить там корни. Но это представляется маловероятным. Соединенным Штатам Америки, и особенно их населению, определенно не хватит духа для поддержания достаточно длительного (на целое поколение) прямого правления в Ираке, чтобы успели зародиться и окрепнуть необходимые для демократии политические привычки, но даже в случае такой продолжительной оккупации маловероятно, что здесь возникнут достаточно сильные национальные чувства, которые позволили бы сохранить целостность страны.

Впрочем, нет никаких оснований для сохранения этого искусственного государства7. Это ведь не нация. Единственная мыслимая причина для его сохранения — это нефтяные запасы, сосредоточенные на севере, который контролируют курды, и на юге, где преобладают шииты. При разделе по этническим и религиозным границам пострадают только арабы-сунниты, так что не удивительно, что сунниты, наравне с исламистами, образуют становой хребет партизанской борьбы против оккупации. Одним из возможных решений была бы передача доходов от иракской нефти в Международный фонд национальных ресурсов (см. главу 3) и создание трех автономных самоуправляющихся регионов. Над этими тремя регионами могло бы существовать правительство рыхлой конфедерации — подобно тому, как это устроено в Швейцарии, —главной задачей которого был бы надзор, вместе с Международным фондом национальных ресурсов, над распределением доходов от нефти между тремя составными частями страны[126].

После первых горячечных мечтаний о создании либеральной демократии и единого Ирака нечто подобное как будто начинает возникать. Как отметил Джеффри Аронсон, директор Фонда за мир на Ближнем Востоке, в конце концов победители нащупали метод, который оказался похож на британский и который теперь используют США в Афганистане: примириться с основами местной власти и украсить ее демократическим глянцем. Надежде консервативных и либеральных интернационалистов на создание в Ираке либеральной демократии, которой потом будет подражать весь Ближний Восток, суждено, судя по всему, остаться несбыточной мечтой.

В доказательство того, что демократия совместима с незападными культурами, этические империалисты консервативного и либерального толка ссылаются на недавние примеры демократизации Южной Кореи, Тайваня и Филиппин. Но, как я уже говорил, это не доказывает, что они смогут сохранить демократию. В Латинской Америке последние 200 лет волны демократизации перемежаются приливами диктатуры, хотя в целом ее космологические представления совпадают с западными. Да и на Филиппинах с тех пор, как они стали американской колонией, наблюдались те же самые латиноамериканские циклы. Пока еще слишком рано утверждать, что либеральная демократия созреет и обретет устойчивость в Южной

7. К такому же выводу пришел известный историк Шломо Авинери (Avineri 2003).

Корее или на Тайване. Можно усомниться даже в том, что Япония является либеральной демократией западного типа, хотя все внешние аксессуары налицо. Несмотря на все усилия генерала Макарту- ра, Япония вернулась к политической системе, очень сходной с той, что была создана олигархами Мэйдзи после того, как коммодор Перри заставил Японию открыться миру.

Таким образом, желание консервативных и либеральных интернационалистов учредить по всему миру точные копии собственных политических систем вряд ли осуществится. Как я уже говорил, восприятие формы правления как легитимной зависит от политических привычек народов, которые определяются их историей и сравнительно неизменными космологическими представлениями.

Но если политическая свобода во всем мире, пожалуй, и недостижима, то о свободах гражданских и экономических, которые являются еще более фундаментальными аспектами свободы, этого не скажешь. Будучи также порождением Запада и результатом правовой революции, осуществленной в XI веке папой Григорием VII, они связаны с материальными представлениями культуры, которые отличаются куда большей пластичностью. Эта папская революция создала всю правовую и институциональную инфраструктуру рыночной экономики. Поскольку в мире растет понимание того, что рынок представляет собой наилучший путь к удовлетворению подлинно всеобщей жажды процветания, столь разные в культурном отношении страны, как Китай и Индия, разворачиваются в сторону рынка. Этот процесс включает построение институциональной инфраструктуры западного типа, которая требует гражданских и экономических свобод, имеющих ключевое значение для эффективного функционирования рынка. Страны могут усваивать эти ключевые свободы даже в отсутствие политических свобод, о чем свидетельствует процветание принадлежащих к китайской культуре городов-государств Гонконга и Сингапура. Хотя на Западе изменение космологических представлений, приведшее к развитию либеральной демократии, сочеталось с изменением материальных представлений, открывшим путь к развитию рыночной экономики и последующему возвышению Запада, это сочетание того, что может быть названо вестернизацией (затрагивающей космологические представления), и модернизации (имеющей отношение к материальным представлениям) не является необходимым. Повторю еще раз: незападная часть мира может модернизироваться, не становясь Западом.

Попытка западных этических империалистов учинить джихад во имя своих космологических представлений, воплощением которых в наши дни являются демократия и права человека, способна привести к обратной реакции, поскольку другие культуры по ошибке могут решить, что модернизация и глобализация означают также вестернизацию и потерю собственной души — собственно говоря, это и провозглашают многие культурные националисты. Джихад за обращение всего мира в американское мировоззрение с его «привычками души» (в число которых входит и демократия) встретит такое же сопротивление, как и джихад Усамы бен Ладена за обращение всего мира в ислам.