Труд, его религиозно-этическая, метафизическая сущность

В «Философии хозяйства» С. Н. Булгаков ставит еще одну про­блему — проблему сущности труда. Он анализирует определения труда в классической экономике и обращает внимание на то, что практически все ее представители разделяют ту ограниченность при определении труда, которая наиболее отчетливо обозначена у А.

С. Н. Булгаков категорически возражает против такого подхо­да к определению труда. Исходя из двойственности природы че­ловека, а также из различения материальных и духовных потреб­ностей он считает необходимым понимать под трудом деятель­ность, направленную на удовлетворение как тех, так и других, ведь хозяйство включает в себя человеческий труд во всех его применениях. Труд и хозяйство у него связаны тесным образом с творчеством. «...Хозяйство — как в широком, так и в узком, политико-экономическом смысле — тоже есть творчество, синтез свободы и необходимости. Если необходимость выступает здесь со всею очевидностью, как железный закон, тяготеющий над жизнью, то и свобода, творческое отношение человека к труду с наличностью разных возможностей в нем, хотя и внутри это­го железного кольца, также не устранима из понятия хозяйства. Распространенное представление, будто хозяйство есть область одной лишь необходимости, царство механической закономер­ности, возникло главным образом благодаря влиянию полити­ческой экономии с ее условной стилизацией экономической действительности. Мы с особой энергией должны подчеркнуть ту истину, к которой по мере своей научной зрелости прихо­дит и политическая экономия: хозяйство, рассматриваемое как творчество, есть и психологический феномен... хозяйство есть явление духовной жизни в такой же мере, в какой и все другие стороны человеческой деятельности и труда»^[343].

Булгаков также не согласен с Марксовой трактовкой труда, со­гласно которой «труд есть затрата нервно-мускульной энергии», более того, он считает ее ограниченной. Необходимо, однако, сказать, что С. Н. Булгаков упрощает социально-экономическое видение Марксом проблемы труда^[344]. У Маркса именно в соци­альном качестве человек и выступает как суверенный субъект труда, а сам труд предстает как воплощение его родовой сущно­сти. «Практическое созидание предметного мира, переработка неорганической природы есть самоутверждение человека как со­знательного — родового существа, т.е. такого существа, которое относится к роду как к своей собственной сущности или к само­му себе как к родовому существу... Поэтому именно в переработ­ке предметного мира человек впервые действительно утверждает себя как родовое существо. Это производство есть его деятель­ная родовая жизнь. Благодаря этому производству природа ока­зывается его произведением и его действительностью»’.

Необходимо подчеркнуть, что Булгаков в контексте фило­софии всеединства рассматривает и хозяйственную деятель­ность, и труд сквозь призму его метафизического смысла, ведь хозяйственный деятель, экономический человек определяется его верой. Именно христианство, освободив человека от язы­ческой зависимости от природы «плененности» ей, позволило увидеть в хозяйстве и в производственном труде больше, чем добывание средств к существованию — «организацию мира как Истины и Жизни», как «творческую деятельность человека над природой»^{[345] [346].}

В отличие от платонизма, христианство восстанавливает религиозно-этическую ценность труда и хозяйства. В христи­анстве не только отсутствует аристократическая брезгливость к хозяйству, приводящая к отрицанию нравственной обязатель­ности труда, но самым решительным образом осуждается этот анти-экономический аристократизм. «Кто не работает, да не ест», эти слова апостола Павла, подтвержденные примером трудовой жизни всех апостолов, выражают внутреннюю оценку труда в христианстве.

Пусть труд в поте лица есть печать проклятия, наложенно­го на человека первородным грехом, от этой повинности так или иначе не должен освобождать себя человек, напротив, он может и должен спасаться, очищаться этим трудом. «Труд по­лучает значение не только естественного выражения связи, по­средством между человеком и миром, фактора космоургическо- го, но и могучего средства духовного самовоспитания, аскезы»^[347]. Хозяйственный труд получает сверххозяйственный смысл, ста­новится воплощенной антиномией. Ею и определяются даль­нейшие судьбы человека в аскетическом труде, где перевес могут поочередно получать мотивы то отнюдь не аскетического эконо­мизма, то отнюдь не экономического аскетизма. Идея аскетиче­ского труда в христианстве восстановляет религиозно-этическое достоинство труда, утерянное в эллинской мысли. Здесь, как в духовном зерне, содержится мощное древо средневековой, ви­зантийской и русской культуры, созданной таким напряжением аскетического труда. «Мы, — пишет Булгаков, — разумеем здесь не только непосредственное экономическое значение аскетизма, насколько оно выразилось в экономической и культурной роли монастырей в средневековой Европе, но еще более общую ду­ховную основу хозяйственной жизни христианской Европы»^[348]. Он согласен с М. Вебером, по которому протестантизм, его дух оказались чрезвычайно созвучны индивидуализму и рационализ­му капиталистической этики и способствовали формированию отношения к мирской деятельности и ее успеху как к исполне­нию религиозных обязанностей. Именно этика протестантизма с характерной высокой требовательностью человека к самому себе создала специфический «дух капитализма», позволивший сделать рывок в рационализации хозяйственной жизни, само дело и успех становятся смыслом жизни протестанта.

Христианское признание достоинства труда существенно от­личается от современного апофеоза труда, в котором выражается чистый и последовательный экономизм, самодовлеющее хозяй­ство: присутствие аскетического контроля, отрицающего самодо- влеемость экономизма, столь же существенно для христианского отношения к труду, как и положительная оценка труда.

«Христианству, — пишет Булгаков, — присущ и принцип от­носительности, не позволяющий отвергать всех ступеней жиз­ни, которые ведут, хотя еще и не приводят к полному совершен­ству; именно, благодаря этому принципу, христианство и могло сделаться той исторической закваской, которой определяются судьбы христианской Европы. И одной из таких относительных ценностей является... хозяйство»^[350]. Религиозно-этической оцен­кой земных благ, устанавливающей, с одной стороны, принцип аскетического регулирования в пользовании ими, а с другой — признающей относительную их необходимость, определяет­ся и понимание в христианстве некоторых основных вопросов экономики, например собственности. Известно, что в перво­христианской письменности, а равно и у таких Отцов Церкви, как св. Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, Амвросий Медиоланский, имеются чрезвычайно резкие осуж­дения частной собственности... Однако при ближайшем рас­смотрении можно видеть, что вся энергия этих осуждений от­носится не столько к собственности, сколько к собственникам, в которых клеймится эгоизм и черствость при пользовании соб­ственностью. «От собственника требуется известное поведение, именно исполненная доброжелательства помощь бедным и во­обще полезное и разумное пользование богатством, причем выс­шим достижением будет полный отказ от собственности во имя освобождения от хозяйства»^[351].

6.