Хозяйственный индивидуализм в христианстве и социализме

Важнейший блок проблем в работе «Основные мотивы филосо­фии хозяйства в платонизме и раннем христианстве» Булгаков посвящает анализу хозяйства, хозяйственного индивидуализма в христианстве и социализме.

Подобным образом обстоит дело и с вопросом о проценте на капитал, который Отцы Церкви, быть может, и не без влияния Аристотеля, считали предосудительным и наложили печать это­го воззрения на экономическую психологию целого тысячелетия, в западной церкви это отрицание процента получило канониче­ский, чуть ли не догматический характер. Однако и в этом осуж­дении процента менее всего следует видеть социалистическую С ним непримиримость, как с формой эксплуатации и ограб­ления. «Социалистическое отрицание «прибавочной ценности» утверждается или на зависти неимущих к имущим, эксплуатируе­мых к «эксплуататорам», или на утверждении «права на продукт труда», как исключительную собственность, т.

Совершенно иной, не социалистический мотив руководит От­цами Церкви в осуждении процента: если откинуть аргумент, за­имствованный у Аристотеля, что «деньги не могут родить день­ги», то остается лишь обличение жадности, бесчеловечия, свое­корыстия ростовщиков, т. е. опять-таки морально-аскетическое суждение, которому придана экономическая форма, соответ­ствующая обстоятельствам и времени. Христианство, по мнению Булгакова, сыграло важную роль в организации труда, основан­ного на рабстве, еще в эпоху античности. Каково же было отно­шение раннего христианства к рабству, которое оно имело перед собой? Вместо принципиального осуждения и отвержения раб­ства, которого естественно было бы ожидать, по соображениям как принципиальным, так и практическим, ибо среди христиан было много рабов, христианство вступает на путь религиозно­этического регулирования отношений господ и рабов. Оно ука­зывает им их взаимные обязанности, при исполнении которых рабство теряет непримиримый с христианством характер, «от­рицание личности раба», а становится одним из видов органи­зации труда. Поэтому и здесь христианство не провозглашает социального «демократизма» или политического равноправия... а указывает религиозно-аскетические нормы, одинаково обяза­тельные для всех, в каком бы звании каждый не находился. Опи­раясь на библейское толкование, Булгаков раскрывает суть таких понятий, как «мир домашний», «праведный дом», показывая их сущность в христианстве.

«Итак, всякого рода пользование вещами временными важно для приобретения земного мира в граде земном, а в граде не­бесном важно для приобретения мира вечного... порядок же че­ловеческого мира заключается, во-первых, в том, чтобы нико­му не вредить, во-вторых, в том, чтобы приносить пользу кому можно»^[354]. Итак, прежде всего ему предстоят заботы о своих до­машних: они ближе и доступнее других его советам и понятиям в силу порядка природы, в силу порядка самого человеческого общения.

«Если христианство во внемирном или замирном своем устремлении сверхкультурно, сверхисторично, сверххозяйственно, то в своем историческом лике оно дает идеал аскетической куль­туры и в частности аскетического хозяйства», — к такому важ­ному выводу приходит Булгаков. Христианству, в отличие от пла­тонизма, в высшей степени свойственно чувство истории, хри­стианская догматика в качестве одной из сторон включает в себя философию истории, истолкование «времен и сроков» мирового бытия. Христианство рассматривает земную жизнь человечества как целостный процесс, в центре которого стоит событие Хри­стова боговоплощения; судьбы христианской церкви, образую­щие центральный узел мировой истории, в таинственных образах запечатлены в Христианском Апокалипсисе, в котором речь идет не о мире и гармонии последних достижений, но о катастрофиче­ских предуготовлениях конца. «При этом тот град человеческий, но вместе и диавольский», о котором речь идет и у блаж. Авгу­стина, символизируется образом «жены блудницы», последняя «облачена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, дра­гоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ея» (Апокалипсис, 17: 4).

Еще одна важная проблема — включение жизни в историю, историчность самого процесса хозяйства. В первохристианстве во­просы об историчности бытия человечества не возникали особо, потому что оно было проникнуто верой в наступление близости конца, не оставляющей места для истории. Позднее, когда эсха­тологические настроения ослабли и христиане почувствовали себя находящимися в истории, дуалистически-трагическая концепция, получившая классически законченное выражение в тракте Авгу­стина «О граде Божием», стала господствующей. «Земная культура была условно допущена, а в ее состав и хозяйство, при условии его религиозной подотчетности, сначала только внутренней, а позд­нее, в средневековой католической иерократии даже и внешней». На этой основе воздвигнуто было величественное здание аске­тической христианской культуры в странах православного Вос­тока — Византии, позднее России и славянских государствах, и средневекового Запада. «Духовную мощь свою церковь исполь­зует не только в чисто религиозном русле, но и на пути трудового, хозяйственного творчества жизни, претворяя ее в творческие вдох-

10 Савка

289

новения и энергии. В этой активности христианство также отли­чалось от созерцательно-квиетистического неоплатонизма; поэто­му, помимо своего религиозного значения, христианство являлось творческой силой, оплодотворявшей новую историческую эпоху»^[355]. С. Н. Булгаков заключает, что платонизм и христианство имеют существенные различия в основных вопросах философии хозяй­ства. Однако при сопоставлении их с новейшим экономизмом го­раздо явственнее выступают черты, их между собой сближающее: философия хозяйства, фактически господствующая в современной экономической науке и задающая тон новейшей культуре, имеет характер, в равной мере чуждый и платонизму и христианству. По­нимание жизни как противоборства разных духовных начал общее и в христианстве и в платонизме, но чуждое современному эконо­мизму в котором утрачен основной существенный мотив — идеал аскетической культуры и аскетического хозяйства.

В статье «Христианство и социализм», опубликованной в 1917 г., Булгаков указывает на основные пороки социализма: во-первых, отношение к природе ограничивается хозяйственны­ми нуждами, а потому является «корыстным и предпринима­тельским»; во-вторых, равнодушие потомков к своим умершим предкам, «духовный каннибализм», обусловленный социалисти­ческим учением о прогрессе, имеющем непосредственное от­ношение лишь к будущим поколениям; в-третьих, невнимание к личности, индивидуальности, подмена «антропологии социоло­гией», вопросов о человеке — «вопросами о природе и строении общества»; в-четвертых, глубокое мещанство, «буржуазность» со­циализма, являющиеся следствием выдвижения на первый план борьбы за экономические интересы. «Когда человек хозяйствует, помня о божественной сути природы, стремясь раскрыть ее и во­плотить в себе единство всей твари, он является подлинным со­трудником Создателя, работает с ним в сотворчестве, в синергии. Но человек обладает свободой воли избрать духовное восхожде­ние, приближаться к Богу в своих делах, одухотворять мир, или, наоборот, предаться течению материальной жизни, чувственным наслаждениям, животной тяге к комфорту и благополучию. Тогда богоустроительное единство человека и окружающего мира нару­шается, и грех распространяется от него на всю природу. В таком случае единственный праведный путь христианина — не спасать­ся от греховного мира, а самому спасать этот мир»^[356].

Булгаков считает, что и социализм и капитализм одинако­во враждебны свободе и суверенности человеческой личности, но в то же время признается определенная «правда» социализма, состоящая в «отрицании неправды капитализма». Он высказы­вает предположение, что преобразования в капиталистическом хозяйстве должны осуществляться в «направлении социализма» при условии, что социализм избавится от антихристианского ду­ха, таким образом, философ не утрачивает веры в возможность «христианского социализма». «Пусть социалисты становятся хри­стианами, тем самым социализм, как и вся жизнь наша, будет де­латься христианским. Но пусть христиане осознают себя прежде всего как члены Церкви, а не как «христианские социалисты», и не ставят знака равенства между церковностью и «христиан­ским социализмом». Иначе нам грозит та опасность, о которой говорил еще апостол, разделения внутри самой Церкви»^[357].

В противоположность социализму и капитализму, в филосо­фии Булгакова хозяйство рассматривается как сфера человече­ского творчества, творчества личности, а оно возможно в силу софийной природы человека, принадлежности его как к миру эмпирии, так и Софии. По своей метафизической сути оно есть развертывание, воссоздание, раскрытие того, что дано Творцом, но в его конкретном историческом воплощении, в каждом его эмпирическом проявлении оно определяется свободой воли чело­века, и поэтому в силу его эмпирической природы может «омра­чаться духом сатанизма, утрачивать сознание своего истинного характера и вести к человеческому сатанизму, к Антихристу»^[358].

Но творческая личность имеет свободу выбора и несет ответ­ственность за последствия выбора. А социальный прогресс «не­разрывно связан с ростом личности, а следовательно, повышени­ем личной ответственности и самодисциплины»^[359].

7.