Основные мотивы философии хозяйства в платонизме и раннем христианстве

Чтобы понять глубину философии хозяйства Булгакова, необхо­димо обратиться к другой фундаментальной его работе «Основные мотивы философии хозяйства в платонизме и раннем христиан­стве», написанной в 1915—1916 гг.

По Платону, идеи основывают мировое бытие, все сущее в ми­ре обязано своим бытием причастности к миру идей. Царство света погружено во тьму, и таким смещением света и тьмы, под­линного бытия и небытия и представляется мир, искаженный образ торжествующих созвучий. Если положительную основу на­до искать в царстве идей, то мирообразующим началом являет­ся материя. Что такое материя? Сама по себе она есть небытие, не-сущее, однако вызванная к бытию идеями, подлинно сущи­ми, она приобщается к бытию, хотя и сохраняет темную свою природу. Отсюда — космология платонизма: мир не может быть принят, как он есть, ибо он во зле лежит, но и не может быть отвергнут и осужден, ибо он есть космос, отражающий красоту «горняго мира». Булгаков характеризует платоновскую космо­логию как двойственную, антиномичную, которая отразилась и на его учении о человеке, для которой изначально также ха- 276 рактерна двойственность его природы.

Исходным учением христианской космологии как и ветхо­заветного мировоззрения является повествование книги Бытия о сотворении мира, неотъемлемой частью входящее в состав хри­стианской догмы. Мир сотворен Богом из небытия «всесильным творческим да будет». Творческие глаголы Божьи, которые суть творческой энергии идеи бытия, образуют иерархию бытия соот­ветственно порядку дней творения. В мире сотворено добро и зло. (В нем изначально не было никакого зла, ибо он явился порожде­нием любви всеблагого Бога.) «Земля есть общий материал миро­здания, как первоматерия мира, земля вовсе не есть сама по себе зло, и в этом, — считает Булгаков, — коренное отличие иудеохри- стианской космологии от платонизма и особенно неоплатонизма, где материя как таковая есть уже зло, а происхождение матери­ального мира не есть плод божественной любви, но некоторого грехопадения»^[333]. В ветхозаветной космологии совершенно нет то­го метафизического пессимизма по отношению к миру, который является до известной степени свойственным платонизму, напро­тив, здесь царит доверие к миру и любовь к творению Божьему.

Человек, по книге Бытия, создается после всех тварей. Это значит, что онтологически он всех их в себя включает: динами­чески все есть человек, хотя человек, имея в себе образ Божий, стоит выше всего. Бог создал тело человека из земли (Адам и ада- ма, по-еврейски — земля), это значит, что человек причастен всем земным стихиям...^[334] Человек есть микрокосм. Он стоит вме­сте с тем «на вершине животного мира, образованного из той же земли, он есть в этом смысле и все животное, и это явствует не только из общего его места на иерархической лестнице бытия, но и прежде всего, из того факта, что Бог приводит животных и птиц к человеку, чтобы видеть как он назовет их». И «наречет человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым» (Бытие 2: 19—20)». По духу еврейского мировоззрения, отмечает Булгаков, наречие имени... есть определение его сущно­сти, возможное только на основе внутреннего, интимного позна­ния. Не чуждым и одиноким во враждебном мире чувствует себя человек, но реальным центром мироздания, в котором сходятся все его нити, прирожденным его царем. Поэтому-то и обращено к нему благословение Божье: «Обладайте землею и владычествуй­те над рыбами морскими (и над зверями), и над птицами небес­ными, и над всяким скотом, и над всею землею, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле» (Бытие 1: 28). Богорав­ные права человека, в силу которых Бог делает его царем мира и как бы своим наследником в нем, связаны с его природой: че­ловек, по Булгакову, есть не только космическое существо, но он есть и богочеловек, ибо в него вдунуто дыхание жизни самим Бо­гом, и он наделен образом Божьим, который тоже надо понимать, конечно, в духе самого решительного метафизического реализма: образ божий в человеке означает некую его божественность, в си­лу которой он свободою своей осуществляет ее в подобие Божье. Поэтому человек уже при самом творении своем представляет собой существо «двуприродное — божественно-космическое... на равновесии в нем обоих начал основывается и его роль в мире, как скрепляющего, единящего, организующего центра»^[335].

«Метафизическое грехопадение» — одна из ключевых проблем софиологии хозяйства, оно отражает «поврежденную» взаимосвязь общества и природы, истории и космоса, в конечном итоге грехо­падение связано с поврежденностью человека, с ослаблением бо­жественной сущности в самом себе. С. Н. Булгаков так поясняет этот феномен истории — с метафизическими судьбами человека соединены и судьбы мира: если бы человек сохранился на высоте своего призвания и мирового служения, мир пребыл бы перво­зданным гармоническим космосом, не ведающим зла и смерти. Но человек пал жертвой искушения, вкусив плодов запрещен­ного древа.... Основной смысл этой метафизической аллегории ясен: поверив миру больше, чем Богу, человек сделал себя кос­мическим существом по преимуществу и затемнил в себе образ Божий. Но тем самым он извратил в себе и повредил весь космос, порча греха, как заразная болезнь, распространилась на весь мир, и место рая превратилось в «землю проклятия». Грех ослабил си­лу жизни, и в мир вошла смерть, которая только выразила собою общую поврежденность жизни. Началась скорбная и трагическая история. «Мир во зле лежит»: зло функционально, но не субстан­ционально в мире, оно выражает лишь его состояние, но не его сущность, это есть болезнь, а не самая сущность жизни. В этом основном пункте, считает Булгаков, иудеохристианский песси­мизм в отношении к миру коренным образом отличается от ми­роотрицающего метафизического пессимизма, свойственного платонизму и особенно неоплатонизму. «Если для него этот мир есть ошибка, которая может быть исправлена только мироотри- цанием, ибо мир не может быть спасен, то для христианства мир может быть спасен и исцелен, христианство именно и есть благая весть о спасении человека, а в нем и с ним и всего мира»^[336].

Булгаков приходит к важному выводу, что в вопросах аксиоло­гии и этики хозяйства платонизм и христианство резко отличают­ся. Практическое отношение к жизни, система ценностей в пла­тонизме определяются его пониманием космического начала как дурного в своей пассивности и злого в своей меональности: мир есть тьма, поглощающая лучи горняго света. «Дуализм в космо­логии, самый резкий и решительный, приводит к практическому дуализму: борьба и аскеза, таков неизбежный жизненный вывод, подсказываемый всей сущностью платонизма. Аскетизм, и при­том мироотрицающий, воодушевленный идеалом не преобра­жения мира, но бегства от мира, окрашивает всю практическую философию платонизма, придавая ей возвышенный и суровый характер». Аскетизм есть первая и непреложная истина практи­ческой философии Платона»^[337]. Булгаков характеризует платонизм как анти-экономизм, и это связано с его отношением к хозяй­ству и хозяйственному труду. Как идеалист, Платон больше всего внимания уделяет вопросам воспитания — музыке и гимнастике (так же, как Аристотель), однако нельзя при этом не отметить одной особенности его эстетического идеализма: в нем нет места хозяйственному труду, как неволе, повинности, но вместе с тем и обязанности, и деятельному началу в человеке. Освобождаются от труда стражи и правители, которые стоят выше него, труд ста­новится подневольным уделом... низшего, «третьего класса» ре­месленников, земледельцев, да рабов. «Хозяйство — и как неволя, и как деятельность демиургическая или, точнее, космоургическая, совершенно не может найти себе места в платонизме. Оно вызы­вает к себе только аристократическую брезгливость, которая вно­сит принцип сословности, кастового различия человечества, ибо нельзя иначе освободиться от цепей хозяйства и его повинности, как сложивши его на плечи других людей. Эта аристократическая брезгливость к труду, вытекающая из более общего начала — пре­небрежения плотью и миром и не допускает другого подхода. От­рицать хозяйство как факт нельзя, значит, остается отрицать его как ценность, его нравственную обязательность, перекладывая его на других людей. Платоновский идеализм, благодаря этому, и оказывается анти-экономизмом»^[338].

Христианство, как отмечает Булгаков, формирует особое от­ношение к богатству. Опираясь на мысль представителя алексан­дрийской школы Климента Александрийского о смысле свободы от богатства, Булгаков согласен с тем, что не внешнего отказа от богатства требует Евангелие, это не есть внешнее правило эко­номического поведения, мораль анти-экономизма, но требова­ние внутреннего от него свободы, и внешний отказ ценен лишь как путь или признак этой свободы. «Иначе сказать, отказаться от имущества в христианском духе очень трудно, ибо внешний только отказ может принести не свободу, а плен — сожалений, за­висти. Нищета тела соединяется с нищетой духа, недаром Нагор­ная проповедь не различает этих видов нищеты: “блаженны ни­щие” в Ев. Луки, а в Ев. Мф. “нищие духом, ибо их есть Царствие Божие”». Ниже Булгаков разъясняет, кого в христианстве относят к «нищим духом», а также суть христианского сверхэкономизма, который на самом деле является аскетическим экономизмом.

Христианский сверхэкономизм не следует истолковывать в смысле анти-экономизма. Напротив, человеку, духовно пребы­вающему в мире, но им всецело неохваченному, христианство да­ет руководящие нормы экономического поведения, вытекающие из общего религиозного идеала; иначе говоря, поскольку христи­анство признает хотя и греховную плоть мира и попускает его условные и относительные ценности (его «богатство неправед­ное», притчи о неправедном домоправителе, например, Ев. Лк. 16), оно является в отношении к хозяйству аскетическим эконо­мизмом, или экономической аскезой. «Оно отрицает лишь само- довлеемость, духовную бесконтрольность хозяйства, предостав­ленного своим инстинктам, и стремится сделать экономическую деятельность религиозным служением, а богатство — средством богоугождения. И по силе этой возможности оно признает хозяй­ство областью действия благой воли»¹. Как можно было бы на­кормить голодного, напоить алчущего, одеть нагого и приютить бесприютного, вопрошает Булгаков, а тем, которые этого не де­лают, угрожают мрак и тьма кромешная, если каждый прежде всего сам терпит нужду во всем этом? Таким образом, не нуж­но бросать имущество, которое полезно ближнему, ибо владе­ние есть то, что приобретается, а имущество — то, что полезно и создано Богом для пользования людей. «Богатство есть орудие. Если ты можешь правильно его употреблять, оно послужит тебе к оправданию, а если не правильно... то можно оказаться служи­телем несправедливости. Ибо природа его в том, чтобы служить, а не господствовать»^{[339] [340]. Булгаков приводит цитаты из Библии, от­ражающие суть христианского понимания богатства. «Отказаться нужно от имущества, которое вредно, а не от такого, которое при разумном употреблении может быть даже полезно. Полезно же то, чем распоряжаются с мудростью, умеренностью и благоче­стием; отстранять же надо, напротив, вредоносное, внешнее же не вредить» (Ев. Мф. 1). «Кто же имущество, и золото и серебро, и дома имеет как дары Божьи и Богу подателю служит ими для спасения души и знает, что он владеет этим более для братьев чем для себя, кто есть господин над своим имуществом, но не раб то­го, чем владеет, и не носит его на душе своей и таким образом не ограничивает и не замыкает всю жизнь, но всегда упорствует при каком-либо добром и благополучном деле, и если он должен будет и лишиться этого со спокойным духом и столь же стойко перенесет эту потерю, как и избыток, тот похвален Господином и называется “нищим духом”».}

Проблема богатства является частью другой большой пробле­мы — соотношения материальных и духовных потребностей чело­века. Не отрицая определенной значимости материальных благ, Булгаков высказывает свою уверенность в том, что они ни в коем случае не должны рассматриваться человеком как цель его суще­ствования. Цель и смысл человеческой жизни коренятся в работе духовной, все остальное должно рассматриваться как средство. Рассматривая гедонизм и аскетизм как две противоположные личностные установки, философ в то же время считает, что они исходят из одного принципа — признания материальных потреб­ностей в качестве самостоятельной цели или ценности, расходясь лишь в том, что одно воззрение эту цель признает, а другое от­рицает, хотя этим отрицанием и ограничивается. «Им обоим од­нако чужда та точка зрения, согласно которой богатство и мате­риальная жизнь есть не самоцель, а только средство для служения высшей, абсолютной цели и потому должны оцениваться не сами по себе, а на основании того отношения, в котором они находят­ся к этой высшей цели»^[341].

Евангелие, таким образом, учит определенному отношению к богатству, суть которого Булгаков определил следующим обра­зом: «Оно не гонит человеческой радости и не клеймит всякого чувственного удовольствия. Но оно предостерегает от плена духа в заботах о богатстве и завтрашнем дне, осуждает «надеющихся на богатство» и повелевает сделать решительный выбор между служением Богу или мамоне, считая несовместимым то и дру­гое. Проповедуя жизнь в духе и истине, обращаясь к духовному человеку, Евангелие одинаково удаляется как от отвлеченного аскетизма, так и еще более от чувственного гедонизма, но оно не осуждает культуру и необходимый для нее экономический прогресс». Человечество, по Булгакову, должно не зарыть свой талант в землю, как учит его аскетизм, а приумножить его в истории^[342].

5.