Экономическая философия и концепция хозяйства

Евразийцы характеризуют атеистическую власть как «звере­подобную», и это не случайно, так как исторический материа­лизм, дополненный атеизмом, снимает узду и лишает сдержки первоначально животные инстинкты, в том числе первоначально экономические, сводящиеся к грабительским, человеческим ин­стинктам, а основной определяющей силой социального бытия, в условиях идейного господства материализма и атеизма, оказы­вается ненависть. Исторический опыт показывает, что общество, которое придается исключительно заботе о земных благах, рано или поздно лишится и их, таков важнейший урок истории.

«Атеистическое мировоззрение совершает в России свое историческое торжество, государственная власть в руках атеи­стов стала орудием атеистической проповеди». И Савицкий за­ключает, что ни исторический материализм, ни «воинствующий экономизм», ни атеизм «не есть сущность русская». Коммуни­стический шабаш наступил в России как завершение более чем двухсотлетнего периода «европеизации»^[486]. Из опыта коммуни­стической революции вытекает важная истина, согласно ко­торой «здоровое социальное общежитие может быть основа­но только на неразрывной связи человека с Богом, религией; безрелигиозное общежитие, безрелигиозная государственность должны быть отвергнуты...»^[487], и только на основе просветленно­го религиозным чувством обуздания и сдерживания природных инстинктов достижима высшая осуществимая на земле мера «общего блага».

В учении о «месторазвитии» евразийцы рассматривают также взаимосвязь между хозяйством и географическим фактором. Так, Вернадский писал: «Под месторазвитием человеческих обществ мы понимаем определенную географическую среду, которая на­лагает печать своих особенностей на человеческие общности... История распространения российского государства есть в зна­чительной степени история приспособления русского народа к своему месторазвитию — Евразии, а так же и приспособле­ние всего пространства Евразии к хозяйственно-историческим нуждам русского народа»^[488]. Савицкий, в свою очередь, посвятил целую книгу исследованию территориального развития рус­ской промышленности, где показал, что сырьевые ресурсы рас­положены на периферии, а это, по его мнению, географически обосновывает протяженность России-Евразии и взаимодопол­няемость ее частей. Более того, придавая чрезвычайно большое значение географическому фактору наличия и расположения минерального сырья, он делает и такой на первый взгляд пара­доксальный вывод: «Соображения исторического и практиче­ского порядка одинаково требуют включения основных выводов «экономической геологии» в рамки политической экономии»^[489]. Вообще евразийцы полагали, что Россия не есть страна, народ, нация в обычном понимании. Это, по их мнению, скорее особая цивилизация, как Европа и европейство, поэтому они противо­поставляют Россию не какой-то отдельной стране, а всей Ев­ропе в целом. Отсюда и название известной работы Савицкого «Континент Евразия».

Но не только объективный, социокультурный и географиче­ский факторы, по мнению евразийцев, предопределяли особый путь России. Важнейшее, а временами у некоторых авторов да­же главенствующее значение приобретали духовные основы рус­ской (евразийской) цивилизации. Для них неприемлемы были стяжательский характер западной цивилизации, подчинение всех действий человека погоне за прибылью, замена человеческих от­ношений жестким экономическим расчетом, дух рационализма. В России и в русском менталитете они видели богатство духовной культуры и вообще иной путь цивилизационного развития.

Экономической философии Запада, а также историческому материализму с его материалистическим пониманием обществен­ной жизни, евразийцы противопоставляют свою концепцию хо­зяйствования. Суть евразийской концепции хозяйствования мож­но свести к тому, что хозяйство рассматривается не просто как некоторое заведение для получения исключительно прибыли, барыша, так сказать, для «делания» денег. Последнее свойствен­но англоязычному понятию «business» (дело, при этом термин «businessman» не полностью соответствует русскому «хозяйствен­ник»). В русском понятийном смысле хозяйство и хозяйствование предполагают или содержат, кроме собственно деловой, прибыль­ной стороны, еще и социальную, общественную оценку хозяйства в аспекте удовлетворения определенных общественных потреб­ностей, служения обществу. Сюда же следует отнести и вытекаю­щую из всего этого духовную составляющую хозяйства. В целом для российской философии хозяйства характерно признание примата общего, народно-хозяйственного подхода к деятельности и мотивации индивидуума, создание социально-политических и духовно-нравственных начал развития инициативы и предпри­нимательской этики.

В 1923 г. П. Б. Струве сформулировал общественный идеал в хозяйстве, оно, в свою очередь, рассматривается как творче­ский процесс и общественное служение: «Хозяйствование есть, прежде всего, забота, или промышление о поддержании жизни во всей полноте ее проявлений»^[491]. Еще раньше он же указывал: «Практические, экономически ответственные деятели этого про­цесса (производства), занимающие в нем «хозяйское» положе­ние, не могут мыслить себя просто как представители групповых или классовых интересов. Интерес имеет лишь постольку оправ­дание, отстаивание его есть лишь постольку культурное дело, по­скольку в основе самого интереса лежит известное общественное служение, осуществление известной функции, имеющей творче­ское значение для общества в его целом»^[492]. Большой вклад в фор­мирование евразийской социокультурной концепции хозяйства внес Савицкий — непосредственный ученик П. Струве (студент Петербургского политехнического института, секретарь Струве в бытность последнего министром иностранных дел у Врангеля). По словам Г. Струве, у Савицкого можно обнаружить «прямое заимствование его экономических положений от П. Струве»^[493]. Как считает Савицкий, в русском языке есть слово, «замечатель­ное богатством и обобщенностью заключающегося в нем содер­жания, это слово — «хозяин»... Оно выступит на первый план, как только пробьет час создания самостоятельно-русского уче­ния о хозяйстве... Хозяин — это одновременно и домохозяин, и сельский хозяин, и хозяин-промышленник». Понятия хозяина и предпринимателя он противопоставлял друг другу: «’’Хозяина в производстве” современная экономическая теория не знает, она знает предпринимателя... Относиться к делу по-хозяйски и по-предпринимательски — это вовсе не одно и то же. Нуж­но различать предпринимательство как определенную эмпири­ческую хозяйственно-экономическую функцию и как особую духовно-экономическую сущность. Хозяин же есть именно толь­ко духовно-хозяйственная сущность». Тем самым Савицкий в хо­зяине видит одухотворенного человека, общественного деятеля, развивающего хозяйства.

Важнейшее значение в теории Савицкого имеет учение о цен­ности хозяйствования, хозяйском ценении и о добром хозяине. Он различает два рода ценностей: ценности «двуаспектные»

353

и ценности «одноаспектные». Под первыми он понимает бла­га, имеющие как духовную сторону, так и экономическую, под вторыми — только духовные, такие, как убеждения или любовь. На этой основе он строит свою теорию хозяйского ценения. «Хозяйское ценение хозяйства есть мост, связь и скрепа между мирами «соотносительного» и «абсолютного». Ценя свое хозяй­ство как источник «соотносительных» ценностей, как источник «чистого дохода», «добрый хозяин» в то же время ценит хозяй­ство и «абсолютно» как ощутительное единство, как одухотво­ренную систему». При этом Савицкий отмечает, что «хозяйское ценение есть устранение «капиталистического духа». Тем самым добрый хозяин — это не просто капиталист, предприниматель, а хозяйственный человек, главным устремлением которого ста­новится развитие хозяйства как такового в целях не только, а может быть, и не столько прибыли, а как удовлетворения об­щественных потребностей».

Евразийцы выступали против капитализма как экономиче­ской системы. Это составляет одну из принципиальных черт всей евразийской концепции. В коллективном документе «Ев­разийство (Формулировка 1927 г.)», ведущим автором которо­го был Савицкий, говорится: «Евразийцы отстаивают лично­хозяйственное начало. Однако начало это, в их понимании, от­нюдь не идентично капиталистическим порядкам. Евразийцы считают необходимым устранение капиталистического строя. Отрицание капитализма исходит у них не из диалектическо­го материализма... но из явственного подразделения духовного и материального начала жизни». Они считают что капитали­стическая система отрицает в существе духовные основы жиз­ни и потому рассматривается евразийцами... как знак угашения духа, угашения, происшедшего на почве упадочной культуры современной Европы. Политика государства в экономической области должна базироваться, по их мнению, не на предостав­лении возможности наибольшего обогащения, но на начале слу­жения каждого своим согражданам и народно-государственному целому. Лично-хозяйственный строй они рассматривают, как технически наиболее обеспечивающий возможности такого слу­жения и способствующий увеличению общественного продукта. В этом строе государственная власть своей политикой должна неуклонно обеспечивать каждому трудящемуся достаточное уча­стие в потреблении общественного продукта и достойные чело­века условия существования^[494].

Евразийцы четко разграничивают русскую самобытность и русскую общину. В отличие от славянофилов и народников ев­разийцы считали русскую общину исторически преходящей фор­мой хозяйства. «Поскольку общинное землевладение, — писал Трубецкой, — тормозит развитие производительности крестьян­ского хозяйства, его следует признать даже явлением культурно вредным... Евразийство, проповедуя русскую самобытность, как раз общинное хозяйство не включает в число существенных при­знаков этой самобытности»^[495]. В концепции хозяйствования ев­разийцев особое значение играет государство. Исходя из своей центральной концепции месторазвития, евразийцы делали вы­вод, что государственное регулирование экономики, контроль и выполнение государством хозяйственных функций всегда при­сутствовали в русской истории, хозяйственные функции госу­дарства «теснейшим образом связаны с совокупностью русских условий и выражают собой необходимость русского месторазви­тия, то есть русской социально-исторической среды, рассматри­ваемой неотрывно от условий занятою ею территории». Поэтому евразийцы являлись сторонниками широкого государственного регулирования и контроля хозяйственной жизни, а также сто­ронниками принятия на себя государством существенных хозяй­ственных функций. «Устойчивость «этатизма» (государственного хозяйствования) в условиях России-Евразии нельзя признать слу­чайным явлением»^[496], — писал Савицкий в 1927 г.

Экономический строй Советской России они представляли как синтез западных форм экономики и русского земельного уклада: «Нынешний экономический строй СССР представля­ет собою не более, как заострение и сгущение черт торгового, промышленного и земельного уклада, наблюдавшегося в киев­ской и в московской Руси и в императорской России»^[497]. Поэтому евразийцы и одобряли экономические меры советского прави­тельства: «Советскими экономистами правильно намечены две основные магистрали, следуя по которым можно справиться с бедствием национальной безработицы: 1) интенсификация сельского хозяйства и 2) индустриализация страны». Интерес­но также и то, что они предлагали для усиления этих направ­лений: «а) предоставление крестьянам свободы хозяйственного самоопределения и б) проведение государственной политики к увеличению фонда заработной платы». Евразийцы обращали внимание на решающую роль государственного регулирования всей экономики и государственного сектора хозяйства. В 1933 г. Савицкий отмечал, что среди некоммунистических групп эми­грации евразийцы были первыми, «кто признал, что дальнейшее экономическое развитие России должно исходить из сложив­шихся в ней в пореволюционный период форм государственно­го хозяйства», роль государства в экономике при этом обосно­вывалась особым географическим положением страны: «Россия- Евразия представляет собою целостный материк, имеющий весьма немногие соприкосновения с берегами океана-моря и, в общем, оторванный от него. Этим затрудняется конкуренция, господствующая в мире океанического хозяйства, и выдвига­ются начала монополии» с неизбежным государственным вме­шательством^[498]. Природно-географические условия обусловили, в том числе особенности российской цивилизации. «Все циви­лизации являются в некоторой степени результатом географиче­ских факторов, — писал Г. В. Вернадский, — но история не дает более наглядного примера влияния географии на культуру, чем историческое развитие русского народа»^[499].

Наряду с государственным регулированием экономики, евра­зийцы в большинстве своем являлись активными сторонниками народно-хозяйственного планирования, которое рассматривается как огромный рычаг социальной политики, направленной на обе­спечение интересов труда и сохранение полноты частнохозяй­ственного уклада. Евразийцы не выступали за полное обобщест­вление всего и вся. «Не может и не должно быть огосударствле­но все». Должна быть принципиально признана сфера, которая не подлежит «национализации». Таким образом, они признавали необходимость существования частного сектора, который стра­ховал бы «рабочих от возможных злоупотреблений государства»^[500]. Частное начало, отмечал в 1929 г. Тимофеев, есть крупное твор­ческое начало экономической жизни. Поставленное в положение врага планового хозяйства, оно способно вызывать в нем перебои и нарушения. Евразийское плановое хозяйство, подчеркивал Са­вицкий, «вместо того, чтобы подавлять всеми средствами частную хозяйственную инициативу, будет использовать ее и направлять на служение целому»^[501]. Интересна при этом аргументация евразий­цев: если государственная промышленность нужна из-за место- развития, то частная нужна для развития лично-хозяйственного начала. Их взаимное дополнение и конкуренция, по мысли ев­разийцев, «устраняет получение в частной промышленности сверхприбылей и делает невозможным эксплуатацию рабочих». Таким образом, социальную систему евразийцы основывали на «сосуществовании государственного и частного предприни­мательства, взаимно дополняющих и влияющих друг на друга»^[502]. В этой связи они полагали возможным в сельском хозяйстве до­пустить совместное существование «совхозов», «колхозов» и еди­ноличных крестьянских хозяйств. «Плановое хозяйство и предо­ставляемая личности свобода выбора хозяйственных форм, — писал П. Савицкий, — вот два внешне противоречивых, а по су­ществу вполне согласуемых принципа, на которых евразийство строит свою систему». И это, по его мнению, «не компромисс между капитализмом и социализмом, не механическое соединение того и другого... Это синтез, диалектический выход из тупиково­го капитализма и полного обобществления, гармоническое разре­шение противоречия между частным и общим в его применении к хозяйственной области»^[503]. Подобная теоретическая конструкция предвосхитила то, что через 30-40 лет будет названо на Западе теорией конвергенции. Евразийцы, таким образом, разработали теоретическую модель культуры и социально-экономической си­стемы, которая была наиболее адекватна социокультурным гео­графическим и экономическим условиям России.

Лично-хозяйственное начало, частное предприниматель­ство так или иначе упираются в проблему собственности. По Н. Н. Алексееву, происхождение института собственности сво­дилось к тому первоначальному договору, который заключили между собой люди в естественном состоянии и в результате ко­торого возник организованный порядок — положительное право, общественная власть и государство. Так же, как люди согласились между собой повиноваться избранным ими властям, вследствие чего возникло государство, подобным же образом они согласи­лись взаимно уважать общие имущественные интересы, вслед­ствие чего был установлен гражданский порядок общежития, основой которого является личная собственность. Собствен­ность неотделима от государства. Н.Н. Алексеев определяет ев­разийское государство, которое «является политическим обра­зованием... демотической природы...», «государство построено на глубоких народных основах и соответствует народной воле»^[504]. Л.П. Карсавин разграничивает государство и государственность'. «...государственностью мы называем единство большой собор­ной личности (многонационального культуро-субъекта или на­рода, нации). Государственно все постольку, поскольку оно отно­сится к единству и органически входит в целое. Государство же есть внешняя форма этого единства и преимущественная сфе­ра его выражения, как сфера деятельности частного соборного субъекта, преимущественно осуществляющего соборную волю»^[505]. Государственное искусство, по Карсавину, заключается, с одной стороны, в изыскании наилучших форм взаимодействия между индивидуально-личным и «общим» в самом правительстве, с дру­гой стороны, в изыскании форм, которые бы наилучшим образом обеспечивали нормальное и по возможности непрерывное взаи- мообщение правительства, правящего слоя и широких масс насе­ления, т. е. народность или демотичность государственной власти. Демотическая власть принципиально отличается от европейской демократии, основанной на формальном большинстве голосов, поданных за того или другого представителя власти, связь кото­рой с народом в большинстве случаев на этом и заканчивается. Государство, основанное на «демотическом правящем слое», вы­шедшем из народа и связанном с ним одной идеологией, опреде­лялось как идеократическое', «единая культурно-государственная идеология правящего слоя так связана с единством и силой госу­дарства, что ее нет без них, а их нет без нее»^[506].