Русская идея и вопросы философии хозяйства. Особенности русского марксизма

Важнейшая тема, которая появляется в «Смысле истории», ак­туальная для всего творчества Бердяева, — это судьба России, особенности русского национального характера, его отражение в культуре и истории.

Стремление Бердяева выявить и описать русскую самобыт­ность опиралось на славянофильскую традицию, но в конечном счете восходило к немецкой классической философии, которая рассматривала нацию как некую коллективную личность, имею­щую собственную индивидуальность и свое особое призвание. Отсюда и широкое использование соответствующей терминоло­гии: «дух народа», «душа народа», «характер народа», «воля на­ции», часто используемые современными этнопсихологическими дисциплинами. «В нацию, — писал Бердяев, — входят не только человеческие поколения, но также камни церквей, дворцов и уса­деб, могильные плиты, старые рукописи и книги. И, чтобы уло­вить волю нации, нужно услышать эти камни, прочесть истлев­шие страницы»^[396].

Правильно понять свой народ, свою культуру можно лишь пу­тем объективного сравнения с другими народами (типами лич­ности) при условии их глубокого знания. В этом смысле у Бер­дяева огромные преимущества: он отлично знал языки, долгие годы жил за границей, целиком проникся культурой Запада и как мыслитель был лишен национальной пристрастности. Он оста­вил массу тонких наблюдений об особенностях жизни и харак­теров многих европейских народов: немцев, поляков, французов, англичан, и, конечно же, попытался дать исчерпывающий, хо­тя и не во всем верный, нравственный «портрет» и трагическую духовную «биографию» русской нации.

Актуальной является постановка вопроса об особенностях Го­сударства Российского, его политической жизни, его бюрократиз­ме, власти, которые подавляли всякое личностное начало, но эти особенности так или иначе детерминированы «природными ду­хами».

Одной из устойчивых черт российского менталитета следует признать ту, согласно которой власть в России воспринимается как некое отчужденное от основной массы народа, государствен­ная власть — это всегда «они», а не «мы». Бердяев писал о народ­ном восприятии власти в России: «Власть есть нечто начало вне его и над ним находящееся, инородное ему»^[398].

Отмечая антиномичность, противоречивость и парадоксаль­ность характера «русской души», русского национального харак­тера, Бердяев таким образом приходит к выводу, что Россия — самая безгосударственная, анархическая страна в мире, целое поколение русских писателей и мыслителей были анархистами, это с одной стороны. С другой, Россия — самая бюрократическая страна в мире, где все, даже частная жизнь превращается в ору­дие государственной политики. Для русского характера свой­ственны свободолюбие, бесконечные духовные искания, и вместе с тем это страна неслыханного сервилизма и жуткой покорности, в которой никогда не существовало прав личности, где личность растворена в коллективе.

Бердяев оговаривается, когда рассуждает о судьбах России и смысле русского характера. По его мнению, существовало как минимум пять России: киевская, татарская, московская, петров­ская и новая, советская, все это — исторически разные типы и пе­риоды развития русской государственности. Но, несмотря на это разнообразие, есть общие черты русского характера, которые философ выводит из особенностей русской истории и природы: «Очень своеобразно строение русской души и отличается от стро­ения души западного человека. В русском Востоке открывается огромный мир, который может быть противопоставлен всему ми­ру Запада... Россия есть великая равнина с бесконечными далями. На лице русской земли нет многообразной сложности гор и до­лин, нет пределов, сообщающих форму каждой части. Русская стихия разлита по равнине, она всегда уходит в бесконечность. И в географии русской земли есть соответствие с географией рус­ской души... В самом строении русской земли чувствуется затруд­нительность самодисциплины духа для русского человека. Душа расплывается по бесконечной равнинности, уходит в бесконечные дали. Даль, бесконечность притягивает русскую душу, она не мо­жет жить в границах и формах, в дифференциациях культуры... Эта душа апокалипсическая, она не превращается в крепость, как душа европейского человека, не забронирована религиозной и культурной дисциплиной. Эта душа открывается всем далям, устремляется вдаль конца истории... Недостаток формы, слабость дисциплины ведет к тому, что у русского человека нет настояще­го инстинкта самосохранения, он легко истребляет себя, сжигает себя, распыляется в пространстве. Русская душа способна дойти до упоения гибелью. Она мало чем дорожит, мало к чему привяза­на. У нас нет такой связи с культурой, такой скованности тради­цией и преданием, как у души западноевропейской. Русская душа способна на радикальные эксперименты, на которые не способна душа европейская»^[399].

Исходя из «географии русской души» Бердяев приходит к вы­воду об особенностях русского народа: «Можно открыть проти­воречивые свойства в русском народе: деспотизм, гипертрофия государства и анархизм, вольность, жестокость, склонность к на­силию и доброта, человечность, мягкость, обрядоверие и искание правды, индивидуализм, обостренное сознание личности и без­личный коллективизм; национализм, самохвальство и универса­лизм, всечеловечность; эсхатологически-мессианская религиоз­ность и внешнее благочестие; искание Бога и воинствующее без­божие; смирение и наглость; рабство и бунт»^[400].

Говоря о «религиозной формации русской души», фило­соф выделяет ее некоторые устойчивые свойства, такие как догматизм, аскетизм, способность к жертвам и страданиям во имя своей веры, устремленность к трансцендентному, кото­рое-относится то к вечности, то к будущему, то к этому миру. Но «религиозная энергия русской души обладает способностью переключаться и направляться к целям, которые не являют­ся уже религиозными, например к социальным целям. В силу религиозно-догматического склада своей души русские всегда ортодоксы или еретики, раскольники, они апокалиптики или нигилисты. Русские ортодоксы и апокалиптики и тогда, когда они в XVII веке были раскольниками — старообрядцами, и тог­да, когда в XIX веке они стали революционерами, нигилиста­ми, коммунистами. Структура души остается та же, русские интеллигенты революционеры унаследовали ее от раскольни­ков XVII века. И всегда главным остается исповедание какой- либо ортодоксальной веры, всегда этим определяется принад­лежность к русскому народу»^[401].

Начало XIX века для России, как известно, было связано с по­явлением в ее истории революционного движения декабристов. Последние составляли незначительную часть русского дворянства и не имели опоры в массах, веривших в царя. Но декабристы все- таки выступили против существовавшей тогда власти, так как не могли спокойно смотреть на тяжелое положение крепостного крестьянства в России. «Необыкновенную честь русскому дво­рянству, — подчеркивал Бердяев, — делает то, что в своем верх­нем аристократическом слое оно создало движение декабристов, первое освободительное движение в России, открывшее револю­ционный век»^[402], но страна оказалась не готова к реализации идей, выдвинутых декабристами, поэтому их выступление было обрече­но на поражение.

Уже в 30-х годах прошлого века дворянство постепенно пре­вращается во все более консервативную часть русского общества, и основной революционной силой в России становится разно­чинная интеллигенция. «Интеллигенция, — писал Н. Бердяев, — была у нас идеологической, а не профессиональной и экономи­ческой группировкой, образовавшейся из разных социальных классов, сначала по преимуществу из более культурной части дворянства, позже из сыновей священников и диаконов, из мел­ких чиновников, из мещан и, после освобождения, из крестьян. Это и есть разночинная интеллигенция, объединенная исключи­тельно идеями и притом идеями социального характера»^[403]. На­рождающаяся в XIX веке интеллигенция видела нищету русского народа, его страдания, бесправие и безграмотность. Она пошла в крестьянство, чтобы спасти его, но народ ее не понял. Сама идея народнической общины, отмечал Бердяев, была русским ва­риантом западного утопического социализма, который был очень далек от «наивного аграрного социализма», присущего русско­му крестьянству. Крестьяне считали, что земля от Бога, поэтому продавать или покупать ее как и свою веру нельзя. Землей могут пользоваться только все те, кто на ней работает. Отсюда факт вла­дения большей частью земли дворянами в сознании русского кре­стьянина всегда воспринимался как несправедливость. Однако эта несправедливость не распространялась на царя, в отношении ко­торого крестьяне сохранили верноподданные чувства, считая, что он просто не знает об их бедах. В своих социально-философских размышлениях о России Бердяев обращается и к особенностям хозяйственной культуры, которая складывается из многих факто­ров: «Душа России не буржуазная душа, душа, не склоняющаяся перед золотым тельцом, и уже за одно это можно любить ее бес­конечно». «Русский никогда не чувствует себя организатором. Он привык быть организуемым». Бердяев много писал еще об одной черте народа, пагубное влияние которой в нашей жизни ощуща­ется до сих пор, — это склонность к «шараханию» от одной край­ности к другой, «контрастность» поведения, отсутствие у русских людей некой «серединной» устойчивости, готовности к идейным и политическим компромиссам. Даже в труде, проявляя порой незнакомую западному человеку самозабвенность, русский чело­век после этого так же неистово пьянствует и «гуляет». По мне­нию Бердяева, «русский народ наименее мещанский из народов, наименее детерминированный, наименее прикованный к орга­ническим формам быта, наименее дорожащий установленными формами жизни...»^[404].

Любая социальная система и социально-экономический строй тесно связаны с соотношением личного, индивидуального и об­щественного начал. В русском социуме преобладает коллективное начало в ущерб развитию индивидуального начала. «Россия, — писал философ, — все еще остается страной безличного коллек­тива», которому свойственен «государственный дар» покорности и смирения перед лицом авторитета общины»^[405].

Важнейшим в философии Бердяева является вопрос об осо­бенностям русского марксизма, который, по мнению философа, далек от марксизма классического. Русский социализм, по мне­нию Бердяева, начинает формироваться в 40-е годы XIX века, и первым мыслителем, выразившим тип революционной интел­лигенции, он считает В. Г. Белинского. «По Белинскому можно изучать внутренние мотивы, породившие миросозерцание рус­ской революционной интеллигенции, которое будет долгое время господствовать и в конце концов породит русский коммунизм, но уже в иной исторической обстановке. Мотивы эти, — считает Бердяев, — нужно видеть прежде всего в страстном, негодующем протесте против зла, несчастий и страданий жизни, в сострада­нии к несчастным, обездоленным, угнетенным»^[406]. Белинский внес вклад и в теоретическую разработку народнического социализма, он сформулировал его два основных принципа: принцип верхо­венства человеческой личности и принцип общинной, социали­стической организации.

Только первое поколение русских марксистов (к ним он отно­сит в первую очередь Г. В. Плеханова и его единомышленников) восприняло марксизм в его «чистом виде», но использовало его главным образом для развенчания идей, на которых основыва­лось народничество, для борьбы со старыми направлениями ре­волюционной интеллигенции, с народничеством, чем нанесло ему непоправимые удары. Первоначально марксизм на русской почве был крайней формой западничества. Русский марксизм, как считает Бердяев, ждал освобождения от индустриального раз­вития России, которого народничество как раз хотело избежать. Утопический социализм народников был подвергнут острой кри­тике, и оружием этой критики стало учение К. Маркса о зако­номерной смене капиталистического строя социалистическим, о детерминированности этой смены прежде всего развитием про­изводительных сил. Таким образом, первые марксисты делали акцент на детерминированность социального развития произво­дительными силами и производственными отношениями, но они по-разному трактовали эти положения: для одних развитие ка­питалистической промышленности в России означало надежду на торжество социализма, эта часть русских марксистов, прежде всего Г. В. Плеханов, связывала свою веру в социализм с развити­ем рабочего класса и готова была отдать все свои силы для раз­вития сознания этого класса; для других же, преимущественно для легальных марксистов, в частности, П. Б. Струве, развитие капиталистической промышленности приобретало самодовлею­щее значение, и революционно-классовая сторона марксизма отходила на второй план. Для всех же марксистов вначале было характерно убеждение в необходимости развития производитель­ных сил и индустриализации России, а народников они считали реакционерами, сторонниками отсталых форм хозяйствования. В свою очередь, народники считали марксистов апологетами капитализма, предавшими интересы русского народа, и в этом смысле марксизм, с точки зрения Бердяева, был крушением рус­ской интеллигенции, сознанием ее слабости, это с одной сторо­ны. С другой — понимание марксизма как учения, основанного на признании детерминированности социального развития пре­жде всего материальным производством не позволяло доказать необходимость и возможность социалистической революции в России — стране индустриально отсталой, крестьянской, со сла­боразвитым рабочим классом. Это было главной причиной, как считал Бердяев, приведшей к тому, что наиболее революционно настроенные русские марксисты должны были иначе истолковать марксизм, разработать другую теорию русской революции и вы­работать иную тактику. В этом крыле русского марксизма рево­люционная воля преобладала над интеллектуальными теориями, над «книжно-кабинетным» истолкованием марксизма. Произо­шло незаметное соединение традиций революционного марксиз­ма с традициями старой русской революционности, не желавшей допустить развития капитализма в России (М.А. Бакуниным, С. Г. Нечаевым, П. Н. Ткачевым).

Бердяев приходит к выводу, что большевизм — это сближение марксизма с русской революционной традицией и спецификой развития России, большевизм «в действительности был по-русски трансформированным марксизмом, воспринял прежде всего 316 не детерминистическую, эволюционную, научную сторону марк­сизма, а его мессианскую, мифотворческую религиозную сторону, допускающую экзальтацию революционной воли, выдвигающую на первый план революционную борьбу пролетариата, руководи­мую организованным меньшинством, вдохновленным сознатель­ной пролетарской идеей»^[407].

Именно большевизму и суждено было сыграть решающую роль в развитии России, совершить революцию в стране аграрной и тем самым «перескочить» через стадию капиталистического раз­вития, которая представлялась столь неизбежной первым русским марксистам. Революцию 1917 года Бердяев считает неизбежной, причин он выделяет несколько: это, во-первых, атмосфера неу­дачной войны; во-вторых, старый режим сгнил и не имел при­личных защитников; в-третьих, пала священная русская империя, которую отрицала и с которой боролась столетие русская интел­лигенция; в-четвертых, в народе ослабли и подверглись разложе­нию те религиозные верования, которые поддерживали самодер­жавную монархию. Бердяев делает вывод, что в России либераль­ное движение не имело опоры в народных массах и лишено было вдохновляющих идей, в России революция могла быть только со­циалистической, по русскому духовному складу революция мог­ла быть только тоталитарной. «...Слово «большевизм» оказалось отличным символом для русской революции, слово же «меньше­визм» негодным. Для русской левой интеллигенции революция всегда была и религией, и философией, революционная идея была целостной... Марксизм был приспособлен к русским усло­виям и русифицирован. Мессианская идея марксизма, связанная с миссией пролетариата, соединилась и отождествилась с русской мессианской идеей. В русской коммунистической революции го­сподствовал не эмпирический пролетариат, а идея пролетариата, миф о пролетариате»^[408].

Бердяев большое внимание уделяет личности В. И. Ленина, считая его деятельность ярчайшей демонстрацией роли лично­сти в истории. В Ленине, как считает философ, сочетались черты Чернышевского, Нечаева, Ткачева, Желябова с чертами великих князей московских, Петра Великого и русских государственных деятелей деспотического типа. Он был революционер, максима­лист и государственный человек, он соединял в себе простоту, прямоту и нигилистический аскетизм с хитростью, почти с ко­варством. Историческую заслугу Ленина Бердяев видит в том, что именно ему удалось остановить хаотический распад России, хотя сделано это было деспотическим путем. Философ отмечает, что изначально революционность Ленина, как и многих других социалистов, носила нравственный характер, имела моральный источник, коренящийся в протесте против несправедливости, угнетения и эксплуатации, то впоследствии одержимость револю­ционной идеей привела к потере различия между добром и злом, к использованию совершенно безнравственных средств в борьбе. Бердяев делает вывод, что именно большевизму под руководством Ленина удалось соединить «волю к правде с волей к государствен­ному могуществу», но в центре устремлений русских революцио­неров оказалась воля к могуществу, воля к власти, а главной иде­ей — идея диктатуры пролетариата, реализация которой оказалась возможной благодаря тому, что Ленину удалось создать сильную партию, хорошо организованную и дисциплинированную, опи­рающуюся на революционно-марксистское учение.

По Бердяеву, произошел исторический парадокс, заключаю­щийся в том, что социализм, который русская интеллигенция го­товила всю свою историю, стремясь к социальной справедливости и равенству, оказался не тем обществом, о котором не одно сто­летие мечтали мыслящие люди в России, результатом революции стало утверждение тоталитарного коммунизма. Бердяев уверен, что революция в России не могла совершиться по западному об­разцу, и, хотя в ней есть родовые черты, русская революция пред­ставляет собой явление единичное, оригинальное, порожденное своеобразием исторического процесса и русской интеллигенцией. Русская революция и ленинское направление в революционной теории и политике представляют собой явление сугубо нацио­нальное. Следует отметить, что Бердяев также критикует поли­тическую систему, утвердившуюся после социалистической рево­люции. Социализм в России принял форму крайнего этатизма, охватывающего железными тисками жизнь страны, Россия пред­ставляет собой тоталитарное государство, основанное на диктату­ре миросозерцания, на ортодоксальной доктрине, обязательной для всего народа.

Итак, отношение Бердяева к социализму, марксизму и эконо­мизму хорошо известно. Осуждая большевизм в политике, Бердя­ев в области экономики, подобно многим советским экономистам сталинской и постсталинской поры, недооценивал объективные экономические законы, считал их «выдумками буржуазной по­литической экономики» и, говоря современным языком, был сторонником «социализма с человеческим лицом». «Можно мыс- 318 лить коммунизм в экономической жизни, соединенный с чело­вечностью и свободой», утверждал он, однако добавлял, что «это предполагает иной дух и иную идеологию»^[409]. Философ верил, что в марксизме есть здоровое, вполне согласное с христианством по­нимание жизни как служение сверхличной цели, служение не се­бе, а «великому целому», и следующим образом оправдывал свой социалистический выбор: «В отношении к хозяйственной жизни можно установить два противоположных принципа. Один прин­цип гласит: в хозяйственной жизни преследуй свой личный инте­рес, и это будет способствовать хозяйственному развитию целого, это будет выгодно для общества, нации, государства. Такова бур­жуазная идеология хозяйства. Другой принцип гласит: в хозяй­ственной жизни служи другим, обществу, целому, и тогда полу­чишь все, что тебе нужно для жизни. Второй принцип утверждает коммунизм, и в этом его правота. Совершенно ясно, что второй принцип отношения к хозяйственной жизни более соответствует христианству, чем первый»^[410].

Социалистический выбор Бердяева заключается не только в том, что он отвергал экономический эгоизм частного собствен­ника и любые, связанные с этим привилегии, но и в том, что он был сторонником бесклассового общества. Единственное, что, по его мнению, должно отличать одного человека от другого, это степень «духовного аристократизма», личное, а не классовое или сословное начало, ибо оценка людей по личным достоинствам не только не ослабнет в будущем обществе, но и заменит клас­совый подход, так как классы «закрывают и маскируют личные качественные различия между людьми, делая их не реальными, а символическими»^[411].

Бердяев внес немалый вклад в критику экономизма и прежде всего марксизма, который считал необходимым дополнить канти­анскими и неокантианскими идеями. Так, Бердяев разделил в ис­тине абсолютное и относительное, придал им самостоятельное значение и, соответственно, сформулировал трансцендентальное (объективное) и противоположное ему психологическое сознание (субъективное) — сфера убеждений в конкретной жизни. Транс­цендентальное сознание абсолютно и объективно, и объективные истины у Бердяева существуют независимо от эмпирического, классового сознания. Используя такое деление, философ посту­лирует априорную систему этических норм, философских катего- рий, призывает не смешивать их с экономическими категориями. Примером такого смешения является теория прибавочной стои­мости, когда социальное неравенство отождествляется с эксплуа­тацией чужого труда.

Важно отметить, что Бердяев призывает рассматривать хо­зяйство с позиции целого, частные потребительские идеалы разрушают хозяйство, мешают человеку овладеть силами при­роды. «Максимальное народное богатство и преодоление нужды достигаются тогда, когда целое ставится выше части...». Бердяев пытается «дематериализировать» материалистическое понима­ние истории, утверждает, что между экономикой и духовным состоянием общества есть зависимость, но «идеологический ряд» не является простым порождением экономического ряда. «И от качества духа зависит характер хозяйства». Он также да­ет свое определение хозяйства, которое «не есть явление мертвой, материальной природы, оно насквозь пропитано духовными энер­гиями человека и предполагает общение между человеком и приро­дой, их взаимопроникновение»'. Рассмотрение хозяйства в целом, предполагает, по Бердяеву, что смысл и цели хозяйственной жиз­ни могут быть осознаны лишь за пределами хозяйства, поэтому перед человеком стоит задача создания космического хозяйства, которое совсем не является утопией, и первоначально предпола­гает осознание связи и общности человека с космосом. Мир же конкретной хозяйственной жизни содержит много фиктивного и недолговечного, «хозяйство же должно быть победой жизни над смертью»^{[412] [413].}

4.