Историософия Н.А. Бердяева

В богатом и разнообразном творчестве Н. А. Бердяева определяю­щее место занимают проблемы философии истории. К этим про­блемам он обращается постоянно на самых разных этапах своего развития.

Характеризуя творчество Бердяева, В. В. Зеньковский выделя­ет четыре периода его развития: «Первый выдвигает на первый план этическую тему.. Второй период отличается религиозно­мистической переломкой в Бердяеве. Третий период определяется акцентом на историософской проблеме (включая и характерный для последних лет Бердяева вкус к эсхатологии); наконец, чет­вертый период связан с персоналистскими идеями его»^[375]. В целом следует сказать, что вопросы философии истории оказываются в центре творчества Бердяева, сам философ неоднократно говорил о своем интересе к этим проблемам. В предисловии к француз­скому изданию «Смысла истории» (1948) он пишет: «Моя мысль всегда была направлена на проблемы, касающиеся философии истории, и ныне эти проблемы занимают меня больше, чем ког­да бы то ни было»^[376]. В этот же период он говорит более опреде­ленно: «Все, что экзистенциально, это история, динамизм, судь­ба. Все — история: человек, мир, Бог, драма, которая развертыва­ется. Вот почему все должно быть рассматриваемо с точки зрения философии истории»^[377].

Вопросам философии истории Бердяев посвятил немало ра­бот, прежде всего, это: «Смысл истории. (Опыт философии че­ловеческой судьбы)» (1913); «Философия неравенства» (1923), «Новое средневековье. Размышление о судьбе России и Европы» (1924), «О рабстве и свободе человека» (1933), «Опыт эсхатоло­гической метафизики» (1947), «Истоки и смысл русского комму­низма» (1955), так что, действительно, поисками смысла истории Бердяев занимался на протяжении всей своей жизни. Во мно­гих своих работах, особенно в книге «Смысл истории» философ обосновывает идею о глубинной взаимосвязи между человеком и историей, идею единства исторического и человеческого»: «Че­ловек есть в высочайшей степени историческое существо. Чело­век находится в историческом, и историческое находится в чело­веке. Между человеком и «историческим» такое глубокое, такое таинственное в своей первооснове сращение, такая конкретная взаимосвязь, что разрыв их невозможен. Нельзя выделить чело­века из истории, нельзя его взять абстрактно и нельзя выделить историю из человека, нельзя историю рассматривать вне человека и нечеловечески»^[379].

Идейные истоки философии истории Бердяева разнообраз­ны. В «Смысле истории» он ссылается на христианских авторов, и, прежде всего, на Августина Блаженного, на историков эпо­хи Просвещения, на романтиков, на Виндельбанда и Риккер- та, на Шпенглера. Но на становление Бердяева как философа, в том числе и как философа истории, повлияли Яков Беме, Карл Маркс и Фридрих Ницше, этих философов он высоко ценил и, по сути дела, их идеи, их взгляды на историю он преодолевал и переосмысливал всю жизнь.

Известно, что Бердяев увлекался марксизмом в начале свое­го творчества, но вскоре отошел от идей научного социализ­ма, став на позиции религиозно-идеалистической философии. Но влияние марксизма Бердяев переживал еще долго. В своей философской автобиографии он писал по этому поводу: «На всю жизнь у меня осталась чувствительность к марксизму Это оста­лось и доныне. Я марксизм хорошо знаю, потому что я знаю его не только внешне, но и внутренне, и он меня мучит»’. Бердяев признает большую заслугу марксизма в том, что он довел до по­следнего вывода, до последнего результата тот процесс разобла­чения исторических святынь и исторических преданий, который в исторической науке начинается с эпохи Просвещения. Но он считает, что именно марксизм приводит к обездушиванию исто­рии. Реальным оказывается только процесс материального про­изводства, все остальное, «вся жизнь религиозная, «вся духовная культура, вся человеческая культура, все искусство, вся челове­ческая жизнь есть лишь отражение, рефлекс, а не подлинная реальность»^{[380] [381]. Бердяев, таким образом, признает отрицательную роль марксизма, его заслугу в изобличении всех «половинчатых, полуидеологических направлений, которые сложились в XIX— XX в.». В этом, по его словам, «своеобразная сила и могущество марксизма»[382]. Но он совершенно отрицает положительную роль марксизма в познании истории. Это происходит оттого, что Бер­дяев узко понимает марксизм, интерпретируя его как «экономи­ческий материализм», исключающий все идеальные и духовные факты в развитии исторического процесса.}

В марксизме Бердяев видит сочетание притязаний просве­тительского разума с мессианскими притязаниями, разложение и преодоление гуманизма.

Порвав с марксизмом, Бердяев решительно делает вывод о принципиальной невозможности построения общества на прин­ципах равенства и справедливости, так как проблемы бедности, социального неравенства, частной собственности, хозяйства и т. д. по существу вторичны. Общественные отношения — лишь формы и знаки человеческого несовершенства, в них есть прин­ципиальная необходимость, восстание против которой влечет за собой дальнейшее погрязание в грехе. Важнейший блок про­блем посвящен характеристике основных этапов мировой исто­рии. Философ рассматривает зарождение исторического созна­ния в древнем иудаизме, значение христианства во всемирной истории. С возникновением христианства история становится постижимой благодаря Христу, который является совершенным человеком и в то же время совершенным Богом, в нем соверша­ется рождение Бога в человеке и человека в Боге. Абсолютный Христос, Сын Божий и Сын человеческий, стоит в центре небес­ной и земной истории, он является внутренней духовной связью этих двух судеб. Вне его непостижима связь между миром и Бо­гом, между мировой действительностью, действительностью че­ловеческой и действительностью абсолютной.

Бердяев считает, что христианство сыграло важнейшую роль в решении проблемы времени, так как вопрос о времени и его природе является посылкой всякой философии истории, этот вопрос является предпосылкой для решения главного вопроса философии истории — вопроса о существовании или несуще­ствовании конца и смысла истории. Философия истории у Бер­дяева является одновременно теологией истории, смыкается с христианским взглядом на тайны мировой истории, включая эсхатологическое представление об идее конца, завершения истории. По словам Бердяева, «только христианство признало общую конечную цель человечества, сознало единство чело­вечества, и этим создало возможность философии истории»'. Христианство — не есть обетование земного рая. Не на путях социальной революции, которая, как считал Бердяев, принци­пиально невозможна, не под бременем всепоглощающей заботы о земном совершенстве должен искать человек ответы на вопрос о смысле и цели бытия. Конечный идеальный выбор христиа­нина — Царство Божье, и именно ему должны уступить место и государство, и хозяйство, и культура, и весь мир.

Историческое время у Бердяева складывается из сложной, противоречивой диалектики прошлого, настоящего и будуще­го как трех отрезков исторического процесса, друг друга отри­цающих и одновременно предполагающих, историческое время разорвано на части, каждая из которых восстает против другой: «Будущее восстает на прошлое, прошлое борется против истре­бляющего начала будущего. Исторический процесс во времени есть постоянная трагическая и мучительная борьба этих растер­занных частей времени — будущего и прошлого»^[384]. Эта борьба приводит к тому, что все три части исторической реальности ста­новятся призрачными, иллюзорными. Действительно, настоящее оказывается каким-то бесконечно малым мгновением, когда про­шлого уже нет, а будущее еще не наступило, прошлое призрачно, потому что его уже нет в настоящем, будущее не менее иллюзор­но, так как его еще нет. И далее Бердяев продолжает: «Во време­ни обнаруживается злое начало, смертоносное и истребляющее, потому что, поистине, смерть прошлого, которую несет всякое последующее мгновение, повержение его во тьму небытия, кото­рое несет всякое свершение, и есть начало смерти. Будущее есть убийца всякого прошлого мгновения. Будущее пожирает прошлое для того, чтобы потом превратиться в такое же прошлое, которое в свою очередь будет пожираемо последующим будущим»^[385]. Этот разрыв, взаимная вражда настоящего, прошлого и будущего про­исходит вечно. Преодоление этого разрыва, восстановление един­ства исторического процесса возможно только в исторической па­мяти. Именно память — это то онтологическое начало, которое, по мнению Бердяева, создает основу исторического. «Память есть основа истории. Без этой памяти истории не было бы... Все исто­рическое знание есть не что иное, как припоминание, как та или иная группировка, форма торжества памяти над духом тления»^[386].

Важнейший социокультурный период в истории человече­ства — это Средние века. «Средние века, по Бердяеву, самая за­гадочная и чарующая эпоха мировой истории, полная антитезисов и противоречий. Средние века не есть эпоха варварства и тьмы; этот старый взгляд давно уже оставлен культурными историками. Наоборот, эта эпоха великого напряжения духа, великого томления по абсолютному, неустанной работы мысли, эта эпоха культурная и творческая. Но не дневного творчества, а ночной культуры»^[387].

Особый период философии истории — эпоха Возрождения, в которой рождается гуманизм, который раскрывает творческие силы человека, открывает природного человека, который был по­давлен в Средние века. Но, по мнению Бердяева, эта эпоха соз­дала условия не только для подъема человека, но и для его при­нижения: «В гуманизме есть основание не только для вознесе­ния человека, не только для раскрытия творческих сил человека, но и для принижения, для иссякания творчества, для ослабления человека, потому что гуманизм, обратив в эпоху Ренессанса че­ловека к природе, перенес центр тяжести человеческой личности на периферию; он оторвал природного человека от духовного»^[388].

Эпоха Просвещения у Бердяева получает исключительно нега­тивную оценку. Разложение гуманизма в эту эпоху привело к раз­рыву всех связей человека с Богом, эта эпоха породила антиисто­ризм. Разложение гуманизма продолжается и в последующие века вплоть до современности, появляются новые факторы, которые приводят к углублению кризиса европейской культуры. Это свя­зано прежде всего с вхождением в цивилизацию машины, которая обусловливает переход к механическому складу мысли. «Гумани­стической Европе наступает конец, начинается возврат к средне­вековью. Мы вступаем в ночь нового средневековья»^[389], — такой взгляд Бердяева на историю, очевидно, связан с трагическими событиями Первой мировой войны и русской революции. Идея кризиса культуры высказывалась им и в книге «Смысл творче­ства» (1916), но тогда философ был уверен, что этот кризис может быть преодолен этикой творчества, религиозным преображением мира. Теперь же его взгляд на историю эсхатологичен, он предре­кает конец цивилизации. Разрешение трагических противоречий истории принципиально невозможно, оно предполагает конец истории, создание другого мира, иного вечного времени, иными словами, оно выносится за пределы человеческой истории.

В последней главе книги «Смысл истории», которая посвящена критике теории исторического прогресса, Бердяев пытается дока­зать, что все учения о прогрессе истории ошибочны: эти теории, предсказывающие разрешение задач всемирной истории в неко­тором отдаленном будущем, не оригинальны, они представляют тот или иной вариант древнего религиозного мессианизма, идеи наступления Царства Божьего, теории прогресса разрывают исто­рическое время, они приносят прошлое и настоящее в жертву будущему, превращают их в средство, орудие для окончательной цели грядущего благополучия человечества; теории прогресса создают утопии земного рая, представления об абсолютном со­стоянии человеческой жизни в условиях земной и временной исторической жизни, поэтому они должны быть отвергнуты как утопические и нереальные.

Критика социального утопизма — это постоянная тема работ Бердяева. По его мнению, всякая утопия тоталитарна и приво­дит к рабскому сознанию: «Утопия всегда заключает в себе замы­сел целостного, тоталитарного устроения жизни. По сравнению с утопией другие теории и направления оказываются частичны­ми и потому менее вдохновляющими. В этом притягательность утопии и в этом опасность рабства, которое она с собой несет. Тоталитаризм всегда несет с собой рабство... Утопия хочет со­вершенной жизни, принудительного добра, рационализации че­ловеческой трагедии без действительного преображения человека и мира, без нового неба и новой земли»^[390].

В «Самопознании» Бердяев считает, что решение всех тра­гических противоречий истории возможно только в ином ми­ре, в какой-то высшей реальности, лежащей за пределами че­ловеческой истории: «...Смысл истории лежит за ее пределами и предполагает ее конец. История имеет смысл потому, что она кончается. История, не имеющая конца, была бы бесконечна. Бесконечный прогресс бессмыслен. Поэтому настоящая фило­софия истории есть философия истории эсхатологическая, есть понимание исторического процесса в свете конца и в ней есть элемент профетический»^[391]. Философ неоднократно признавал: «Историю я вижу в эсхатологической перспективе»^[392], «мне очень свойственно эсхатологическое чувство, чувство приближающей­ся катастрофы и конца света»^[393], такое эсхатологическое понима­ние смысла истории не было для него случайным. С развитием историософских взглядов эсхатологический и апокалипсиче­ский элемент в философии Бердяева приобретает все большее значение. В «Смысле истории» он исходит из представления, что история всегда есть трагедия, ведет к трагическому фина­лу. К концу своей жизни он пишет специальную работу «Опыт эсхатологической метафизики», в которой содержится специ­альная глава «Проблема истории и эсхатология». Здесь он при­ходит к выводу, что всякая метафизика «неизбежно становится эсхатологией», что эсхатология не только придает смысл миро­вой истории, но и определяет личную судьбу. «Эсхатологическая перспектива не есть только перспектива неопределенного конца мира, она есть перспектива каждого мгновения жизни. В каждые мгновения жизни нужно кончать старый мир, начинать новый мир»^[394]. Несмотря на эсхатологическое видение конца истории, Бердяеву было свойственно убеждение о возможности преодоле­ния противоречий истории, средством этого преодоления явля­ется любовь, понятая как универсальный принцип самосознания и развития личности.

3.