Идея о мессианском призвании Москвы. Зарождение историософии самодержавия

Историософия этого цивилизационного периода тесно связана с концепцией старца псковского Елизарова монастыря Филофея (ок. 1465-1542) «Москва — третий Рим». Филофей в своих посла­ниях великому князю Московскому Василию Ивановичу, царю Ивану Васильевичу писал: «Храни и внимай благочестивый царь тому, что все христианские царства сошлись в одно твое, что два Рима пали, а третий стоит, четвертому же не бывать»^[191].

Идея Москвы как третьего Рима в своем первоначальном вари­анте имела прежде всего теологический смысл, связанный главным образом с определением новой роли Русской церкви в христиан­ском мире, ее международного статуса как убежища «истинного христианства». Однако очень скоро у нее появился и новый смысл, произошло смещение акцентов — с религиозного провиденциа­лизма в сторону идейно-политического обоснования возвышения Москвы как мировой державы. «Руководящей идеей у Филофея является идея провиденциализма: все, что совершается в истории, все совершается по мудрому начертанию Промысла.

России предписывалась роль хранительницы единственно ис­тинной христианской, православной веры, с одной стороны, с другой — православие объявлялось русским, а Русское государ­ство — единственным и подлинно христианским и в этом смыс­ле вселенским царством. Московские государи довольно быстро уловили этот второй смысл и увидели в идее то, что было со­звучно их собственным устремлениям, связанным с укреплением политических позиций Москвы и с укреплением самодержавия. Новый религиозный статус Москвы, на которую перешла благо­дать Божия, делал ее центром всего христианского мира и соот­ветственно царя Московского превращал во «вседержателя», от­ветственного лишь перед Богом и потому ни с кем не делящего «вверенную» ему власть, в том числе и церковную.

Время царствования Ивана Грозного (1530-1584) стало «по­литическим полем» выработки своего рода концепции управле­ния государством и историософии самодержавия. Ее оппонента­ми выступают, с одной стороны, анонимный автор «Беседы ва­лаамских чудотворцев»» и князь Курбский, с другой — сам Иван Грозный и представитель служилого дворянства Иван Пересве- тов. Автор «Беседы» развивает мысль, что самодержец — тот царь, который сам держит данную ему от Бога власть во всяком деле и управляет по собственному разумению государством, Бог повелел царю «царствовати и мир воздержати, и для того цари в титлах пишутся самодержцы»'. Категорически возражая против участия церковников в государственных делах, автор «Беседы» делает некоторую уступку в пользу совета бояр. Царю достойно не одному заботиться о государстве, но с советниками о всяком деле совет держать, тем самым, номинально отстаивая принцип самодержавия, он прокладывает путь сторонникам ограничения царской власти.

В отличие от авторов «Беседы» и «Иного сказания», князь Андрей Курбский (ок. 1528-1583) упрекает Ивана Грозного в жестокости, в несправедливости к своим недавним друзьям и радетелям, называя его царем-мучителем. Он выдвигает про­тив царя ряд идейных обвинений, суть их сводится к тому, что царь отрицает существование над собой какого бы то ни было закона: он присвоил себе «волю естественного самовластия», пренебрегая необходимостью подчинения Творцу, Закону Бо­жьему. Отвергнув тернистый путь закона, он избрал для себя путь произвола, это выражается как в нарушении положитель­ного закона, так и в том, что царь действует «без суда и без права». Выход из этого состояния Курбский связывает с огра­ничением самодержавности царской власти советом мудрейших мужей, в связи с этим он пишет: «Самому царю достоит быти, яко главе и любити мудрыхъ советников своих яко свои уды»¹. Курбский настаивает на том, что мнение совета должно носить отнюдь не совещательный, но обязательный характер, и царь должен ему подчиняться, даже если бы был не согласен с ним. Право совета царю представляет исключительную привилегию боярства, царю же остается исполнительная власть, т. е. реали­зация того, что решили бояре.

Оппонентом Курбского в вопросах о призвании и пределах самодержавия и союзником Ивана Грозного стал представитель служилого дворянства Иван Пересветов, он ратует за «воинни- ков», дворян, состоящих на царской службе. Выделять их, го­ворил он, нужно не по знатности, а по их личным качествам ума и характера, поскольку «воинником царь силен и славен». Его острый взгляд на современность вылился в горькую крити­ку вельмож, которые за взятки освобождали «татей и разбойни­ков», обирали государство, не заботились о войске и доносили друг на друга. Пересветов рисует образ государя, который дол­жен быть грозен и справедлив: «Не мочно царю без грозы быти; как конь под царем без узды, тако и царство без грозы»^[193]. Разви­вая идею самодержавия, Пересветов практически поддерживает основной пафос политики и идеологии самого Ивана Грозного, однако в их позициях имеется и принципиальное различие. Об­ращаясь к состоянию России своего времени, Пересветов при­ходит к огорчительному выводу, что русская держава не готова к выполнению своего призвания, он первый заговорил об отно­шении русского народа к единоверным братьям славянам, по­павшим под турецкое иго. Прежде чем спасать других, ей следует искоренить зло и неправду у себя. Противополагая правду вере, он связывал ее со справедливым общественным устройством, с искоренением зла и несправедливости, в первую очередь раб­ства и неправого суда.

В отличие от Курбского, который защищал старину, «Иван Грозный — представитель нового порядка, но, отстаивая его, он в значительной степени опирается на старые... идеи. Возражая Курбскому, он твердо стоит на той точке зрения, что царское полновластие составляет исконный факт русской истории и на­ходится в полном согласии с издавна установившимися на Руси порядками и воззрениями»^[194]. Политика защиты старины, кото­рую проповедовал Курбский, привела к Великой смуте. И только восстановление самодержавия в лице «тишайшего» царя Алексея Михайловича, несмотря на крестьянскую войну и церковный раскол, позволило сплотить страну и подвести ее к сознанию не­обходимости перемен и просвещения.