5. Эволюция ренты

Прибавочный труд, извлекаемый помещиком из земледельцев, как и в феодальный период, принимает форму ренты, т.-е.

Наиболее типичным способом извлечения прибавочной стоимости из зависимого крестьянина является принуждение к бар- щинному труду. Он получает широкое распространение там я тогда, где и когда земледелию принадлежит решительный перевес над другими отраслями производства: в первоначальный период крепостных отношений и в сравнительно отсталых областях. Общий уровень производительности труда тут не высок не только в земледелии, но и в других отраслях производства. Подавляющая масса населения кормится непосредственно от земледелия. Господствующей, всепоглощающей формой прибавочного труда является тогда прибавочный труд земледельца, и первичной, основной формой нетрудового дохода служит именно рента. Так как она извлекается непосредственно в форме крестьянского труда, работы, то ее называют Ьтработочной рентой (Arbeitsrente), когда она доставляется свободным крестьянином* и барщиной, — когда она доставляется крепостным.

Все рабочее время, какое остается у крестьянина за производством необходимых средств существования для себя и семьи, поглощается барщиной. Это, в связи с низкой общей производительностью труда, приводит к тому, что все деревенския отношения, раз установившись, из поколения в поколение воспроизводятся в неизменном виде: отдавая весь прибавочный труд воме- щику (или государству), крестьянство иногда на протяжении веков, как было в Индостане, сохраняет один и тот же уровень жизни и не обнаруживает признаков расслоения.

Повторяясь в одном и том же виде, деревенские отношения приобретают величайшую устойчивость и, наконец, фиксируются как один из элементов обычного права. Напр., два дня барщины в педелю становятся крайним пределом, дальше которого не должны заходить требования помещика; остальные четыре дня—неприкосновенное достояние земледельца. Крепостные крестьяне фактически превращаются в наследственных арендаторов. Если после того, как данное отношение упрочилось, вся экономическая обстановка изменяется: расширяется рынок для земледельческих продуктов, развиваются подсобные внеземле- дельческие промыслы ит. д., то этих !4 дней будет достаточно уже не только для удовлетворения необходимых потребностей крестьянина, но у него будет оставаться и некоторый избыток. Тогда отработочная рента перестает быть тормозом для развития экономических отношений в деревне, но тогда помещик обычно начинает борьбу за ниспровержение установившегося, традиционного строя, и в большинстве случаев эта борьба заканчивается полной победой помещика: барщина или удлиняется соответственно повышению общей производительности труда, или уступает место следующей форме ренты, или дополняется ею.

Эта дальнейшая форма ренты—рента продуктами (Produklenrente, натуральная рента), которая в эпоху крепостного права принимает специфическую форму оброка. Логически и исторически она соответствует более высокой ступени в развитии общественных производительных сил, чем предыдущая форма. Одной из элементарнейших ее предпосылок является такое развитие деревенских подсобных промыслов, что продукты их стаповятся видной статьей потребления помещика или находят на рынке постоянный "и обеспеченный сбыт *).

Прибавочный труд крестьян присваивается здесь помещиками но в его непосредственной форме, как при барщине, а в виде продуктов земледельческого и промышленного производства (на более высокой ступени экономического развития—исключительно промышленного производства). Рабочая сила крестьянина формально целиком принадлежит его собственному производству, помещик получает прибавочный труд крепостного уже овеществленным в продуктах. Благодаря этому рента продуктами, соответствуя более высокой ступени в развитии общества, в свою очередь характеризуется относительно большей эластичностью и оставляет известный простор дальнейшему развитию производительных сил.

Прежде всего, оброчный крестьянин выполняет работу уже не под прямым принуждением, не под угрозою плети, как барщинный крепостной, не отличающийся в этом отношении от раба. По внешности он свободно располагает своим временем, и все оно целиком принадлежит его собственному производительному хозяйству. Труд его интенсивнее, отношение к земле береж- нее^ обработка тщательнее,—вся его психика иная, чем у раба. Конечно, при общем повышении производительности труда помещик был бы готов повысить оброк и оставить крестьянину только то, что безусловно необходимо для поддержания жизни. Но, во-первых, это не так легко, как в случае с повышением барщины, и, во-вторых, в конце концов и для помещика невыгодно убивать у крестьянина надежду на возможность выбиться из нужды.

1) С расширением сбыта эта форма ренты неизбежно уступает место следующей форме. остается—у отдельных крестьян. В деревне начинается заметный процесс расслоения. Появляются зажиточные семьи, которые лишь отчасти занимаются земледелием и все шире развивают промышленное производство, торговые и ростовщические операции. Появляются крепостные крестьяне-арендаторы, предшественники капиталистических фермеров, применяющие наемный труд в довольно широких размерах. Оброчные крепостные для своего собственного самосознания—вполне свободные, самостоятельные хозяева; только в исключительных случаях крепостная действительность мучительно напоминает им о себе актами произвола, которые иногда разом отнимают у крестьянина все результаты труда трех-четырех поколений.

Чем большее значение для крестьянской семьи приобретает промышленное производство, чем большую долю оброков составляют промышленные продукты, тем более крестьянские платежи помещику, сохраняя внешнюю форму ренты, перестают быть рентой в экономическом значении этого слова. Формально оброк взимается по-прежнему за надел, за усадебную землю крестьянина, за пользование выгоном и лесами, из которых он, быть может, получает необходимые материалы для своего промышленного производства. Но фактически основанием этого оброка является уже не право собственности на землю, или не одно оно, а также и личная зависимость крепостного крестьянина. В состав оброка входит уже не только собственная рента:'он увеличивается за счет и той части прибавочной стоимости, которая составила бы прибыль свободного промышленного предпринимателя. Мало того: при известных обстоятельствах повышение оброка достигается понижением уровня жизни непосредственного производителя, т.-е. урезыванием той доли продукта, которая составила бы заработную плату свободного наемного рабочего. Следовательно, и в этом отношении рента продуктами представляет большую эластичность: она позволяет помещику использовать развитие таких отраслей производства, которые чисто внешне связаны с деревней, не имеют никакого отношения к земельной собственности. Посредством ренты продуктами крепостная эксплоатация начинает протягивать свои щупальцы за пределы деревни.

Судьбы ренты продуктами неотделимы от развития общества, взятого в целом. Если развитие меновых отношений, достигнув известного уровня, останавливается, останавливается и движение деревенской промышленности к высшим формам. Пропорции, в которых продукт распределяется между помещиками (или государством) и крестьянами, повторяются из поколения в поколение, застывают, откристаллизовываются, как нормы обычного права, и становятся базисом таких застойных общественных форм, какие наблюдаются в некоторых областях Индостана, Китая, Персии, Турции, а в свое время складывались кое-где и в Европе. Напротив, при дальнейшем развитии внедеревенских отношений натуральная рента сменяется денежной рентой, которая при наличности крепостного права является денежным оброком.

Отличие этой формы от предыдущей заключаемой В Toit, 4fo помещик получает здесь не продукты, а ту сумму денег, которая выручена крепостным от их продажи. Следовательно, эта форма предполагает не просто большее развитие меновых отношений, но уже и довольно высокую ступень промышленного развития: отделение промышленности от земледелия и города от деревни. Обмен уже настолько пронизывает все общество, что пробивает брешь в натурально-хозяйственных отношениях крестьянина: часть продуктов с самого начала производится для продажи, как товар. Уже не только усадьба, но и деревня утрачивает свою феодальную обособленность, свою экономическую отрешенность от внешнего мира.

Эластичность этой формы еще выше, чем ренты продуктами. Обязанная своим появлением более высокому уровню экономического развития, она представляет последний шаг от общественных отношений крепостнической эпохи к пореформенным общественным отношениям, к отношениям буржуазного общества. Переход к оброчным, в особенности к денежно-оброчным отношениям повсюду был одним из предвестников приближающейся крестьянской реформы х).

Уже в ренте продуктами крепостническая эксплоатация из земледельческой сферы выходит в сферу промышленности. Денежная рента, как несравненно более эластичная форма, дает возможность помещику обложить данью всякий дальнейший шаг общественного развития, всякое новое завоевание общественного труда,—всякую новую профессиональную группу, которая по- лоляется в ходе общественного развития.

Разумеется, денежная рента возможна и в таких областях, где земледелию принадлежит подавляющий перевес над промышленностью. Но. во-первых, здесь предпосылкой ее тоже остается довольно высокий уровень общего промышленного развития страны, :во-Бторых, ее характерные особенности наиболее ярко выступают все же в промышленных областях, которые были ее первоначальной родиной: в некоторых частях Богемии и Силе- зии, в Костромской, Нижегородской, Ярославской губерниях,— вообще в центральном промышленном районе России4). Денежная рента в связи с развитием промышленности нигде и никогда не получала на Западе столь широкого распространения, как в центральных русских губерниях: в западно-европейских странах крепостное право пало раньше, чем какая-либо область достигла такого высокого уровня промышленного раз- вития, как эти губернии России накануне 1861 года, и натуральная репта во многих случаях уступила там место денежно- арендным отношениям.

Денежная рента, опять-таки подобно ренте продуктами, первоначально взимается за то, что крестьянская семья владеет наделом, усадьбой, пользуется общинными угодьями. Но с течением времени она все более отрешается от непосредственной связи с поземельными отношениями, все более становится просто использованием исторически сохранившейся власти помещика над крепостными крестьянами. Возможность ее повышения все более вытекает из развития не деревенских, а городских отношений: из роста торгового капитала, из возникновения примитивных форм промышленного капитала. Рента прямо выступает как дапь за общественное развитие, взимаемая сословием, которое ничего не дает для этого развития. Но из чего бы ни вытекало повышение ренты, оно быстро учитывается в цене имений. Так как крепостной, из которого выжимаетсй прибавочная стоимость новыми способами, составляет просто придаток к земле, ее неотделимую принадлежность, то и обратно: из чего бы ни вытекала возможность усиленной эксплоатации крепостного крестьянина, она повышает цену соответствующей земли.

В Московской и Владимирской, Нижегородской, Ярославской и Костромской губерниях появились обширные крепостные селения, целые волости, в которых земледелие превратилось в подсобный промысел, второстепенный придаток к внеземледельческим занятиям. Главные рабочие силы "крестьянской семьи находили занятия преимущественно или даже исключительно в промышленности, в торговле и в тех все расширяющихся профессиях, первоначальным корнем которых были всевозможные личные службы (домашняя прислуга, а также лакеи, повара в общественных учреждениях и т. п.). Многих из них новые экономические отношения бесповоротно оторвали от деревни. Но деревня в образе помещика неизменно напоминала им о своей власти: она требовала оброка и постоянно повышала оброк.

Известны те трагедии, которые разражались в жизни артистов, художников, литераторов и т. д. из крепостных, когда суровая крепостная действительность вдруг налагала па них свою беспощадную руку. Но для политической экономии наибольший интерес представляют не эти явления, все же эпизодические, а широкое, общее, длительное и постоянное влияние крепостного права на развитие экономических отношений.

ловине XIX века, во Владимирской с 50% до 30%, в Ярославской с 22% до 12V2°/o- Наиротив, в земледельческих губерниях за тот жо промежуток времени количество барщинных крестьян или сокращается очень медленно, или дажо увеличивается: в Курской губ. 920/0 в XVIII веке—и 751 ///0 в половине прошлого века, в Тамбовской 780/0-и 78%, в Пензенской 4 8%-и 75%.

Быстрое увеличоние числа дворовых крестьян в централ:,пых губерниях тожо связано с развитием промышленности. Крестьяне фактически обезземеливаются, отпускаются на отхожие заработки и связываются с помещиком только обязательством регулярно высылать оброк. Денежная рента настолько гибкая форма, что она не исключала возможности и для некоторых крепостных превратиться в довольно крупных купцов, в мануфактуристов и фабрикантов с достаточно широкими оборотами. И во всяком случав при ее господстве из крепостного крестьянства промышленных областей выделяется особый слой, который по всему строю своего экономического бытия представляет переходную ступень от мелкой буржуазии к собственно буржуазии: тот слой, доходы которого'со- ставляются не только из собственного заработка, но также и от эксплоатации чужого труда. Представители этого слоя иногда и сами, как рядовые рабочие, все еще принимают участие в своих предприятиях, но предприятия эти организуются ими уже не из-за такого личного заработка, а из-за прибыли.

Помещик учитывает экономическое преуспеяние своих крепостных, соответствующим образом повышая оброк. Доходы с имения, оставаясь по своей внешней форме рентой, повышаются урезыванием прибыли крепостного предпринимателя. Таким образом и здесь—в противоположность, как мы увидим впоследствии, капиталистическому обществу—рента остается господствующей, стремящейся все поглотить и все определяющей формой дохода. Прибыль крепостного предпринимателя, это—тот избыток прибавочной стоимости, выжатой из наемных рабочих, который остается после уплаты оброка помещику. Не рента представляет здесь избыток над прибылью, как при развитых капиталистических отношениях, а прибыль является тем избытком над рентой, который помещик оставляет предпринимателю. Это—экономическое выражение того социального факта, что в крепостническом обществе господство принадлежит не классу капиталистических предпринимателей, а помещикам.

Но крестьяне-предприниматели, хотя бы и мелко-буржуазного типа, все же не были заурядным явлением даже в таких деревнях, как Шуя или Павлово, Кимры или Тейково. Несравненно более широкий базис для увеличения денежной ренты представляли крепостные кустари, мануфактурные и фабричные рабочие и крестьяне, регулярно отправлявшиеся на отхожие промыслы, которые все более развивались.

Конкретные формы, в которых помещик урезыванием заработной платы увеличивал свою ренту, были очень разнообразны. Иногда предприниматель прямо нанимал рабочих у помещика и оставлял у него значительную долю условленной платы; иногда сам помещик становился предпринимателем и применял на своей фабрике труд крепостных, которым платил только для поощрения. Но одинаковые результаты получались и в том случае—повидимому, наиболее распространенном,—когда помещик промышленных областей просто увеличивал свои оброчные требования. При невозможности удовлетворять их выручкой от земледелия, каждое повышение оброка было прямым принуждением к промышленному труду: к кустарным и отхожим промыслам, к найму на фабрику. В этом отношении денежная рента отличается от ренты продуктами только интенсивностью действия.

Постоянное уменьшение заработков ниже того уровня, при котором свободный рабочий мог бы поддерживать свое существование, на первый взгляд представляется невозможным. В действительности оно осуществлялось в течение многих десятилетий. Так как повышающиеся требования предъявлялись целой крестьянской семье, то они были принуждением к усиленному использованию всех возможных сил этой семьи. Сфера женского труда расширялась, все чаще стал применяться детский труд,— фактически для того, чтобы семья могла уплатить всю сумму оброка. Крестьянин только на страдную пору приходит в деревню: всю зиму, а иногда и лето он проводит в городе, чтобы, с одной стороны, избавить семью от лишнего «едока», а с другой—помочь ей долею своего заработка. Следовательно, и заработная плата подчиняется здесь движению ренты,—определяется, кав та величина, которая остается по уплате оброка.

Несомненно однако, что такое усиленное выжимание приба- вочногоо труда из крестьянской семьи, перейдя за известные границы, должно было привести—и действительно приводило—к упадку и захилению крепостного хозяйства и самого крестьянства: сельскохозяйственный инвентарь ухудшается, так'как нет возможности возобновлять его, сокращается количество скота, падает его качество, почва истощается, потому что с нее приходится безвозвратно брать все больше и больше, начинается вырождение деревенского населения,—и все это потому, что потребности помещика неудержимо растут. Слишком элементарные соображения, которые заставляют с известной бережностью относиться к крепостным предпринимательского типа, отпадали, когда дело шло о рядовом крестьянстве. Необходимость самовоспроизводства крестьянства оказывалась здесь слишком отдаленным и потому практически мало действительным пределом эксплоатации. За последние 20 лет перед реформой прирост крепостного населения в России совсем прекратился.

По уничтожении крепостной зависимости, у помещика исчезает возможность внешнего, внеэкономического принуждения земледельцев к труду. Общественные отношения в' земледелии перестраиваются по подобию отношений в промышленности, которая в ряде переходных форм все более становится капиталистической по своему строю. Крупная земельная собственность, неотделимая в крепостную эпоху от личной зависимости непосредственного производителя, все "более подчиняется и изменяется капиталистическими отношениями. Право собственности на землю выступает, наконец, как единственное основание экономической власти земельного собственника над формально свободным арендатором. Хотя условия и формы крестьянской аренды—отработочная, издольная и проч.—являются прямым продолжением дореформенных, крепостнических форм или представляют сложную комбинацию простейших дореформенных типов, мелкий арендатор во всяком случае юридически свободен, он связывается с собственником чисто договорными отношениями. В крепостпую эпоху, как и в эпоху рабства, власть человека над человеком осуществлялась непосредственно. В арендных отношениях, осуществляясь при содействии земельной собственности, эта власть замаскировывается. Это как будто не власть человека над человеком, а во-первых, власть человека над мертвою вещью—собственника над землей— и, во-вторых, власть мертвой вещи над человеком,—собственности над земледельцем.

Но, как бы различны ни были условия образования докапиталистической и капиталистической ренты, она и в том, и в другом случае является налогом на общественное развитие, совершающееся без всякого содействия земельного собственника, как такового.

*

При возникновении крепостных отношений сеньер еще сохранял многие черты от феодальной эпохи. Натурально-хозяйственный строй еще был господствующим в деревне, непосредственное потребление еще оставалось главной целью хозяйствования, подавляющая масса продуктов еще производилась как потребительные стоимости. К концу крепостнического периода поместье вое более превращается в торгово-промышленное предприятие, помещик вое больше развивается в предпринимателя, который утилизирует старые привилегии и создает новые, поддерживает старые отрасли производства и вводит новые просто как торговые статьи,—как средство расширить свое присвоение стоимостей х).

На этом основании некоторые историки экономического развития находят, что капиталистический способ производства раньше всего возник в земледелии, и что поместье было первоначальной формой капиталистического предприятия. Но они упускают из вида два существенных обстоятельства. Во-первых, основой помещичьего хозяйства был внешне, юридически принудительный труд. Во-вторых, если оставить в стороне исключения и взять хозяйствование помещичьего сословия в целом, то окажется, что производство и присвоение стоимостей не было здесь самоцелью, как в капиталистическом предприятии. Стоимости присваивались здесь но для того, чтобы накоплять их в абстрактной денежной форме, а потом опять пускать в оборот для дальнейшего накопления: стоимости превращались в деньги обычно только для того, чтобы на эти деньги в более или менее непродолжительном времени купить предметы личного потребления помещика. Конечно, встречались такие помещики, которые даже непреднамеренно, автоматически—так громадны были их имения и доходы— накопляли колоссальные денежные состояния, или которые вносили в свою деятельность городские принципы и сознательно стремились к накоплению. Но в общем потребление оставалось основ-

') Это обнаруживается между прочим в таких явлениях, как обязанность крестьян покупать известные товары только у помещика и продавать избытки своего производства только помещику же.1 Кпапп'.'правильно отмечает, что, чем больше нажива помещика становится цолью'хозяйствовапия помещика, том сильнее помещик презирает горожанина и купца* и, чем более приближается к,', нам внутренно, тем щепетильнее старается внешне отгородиться от них.

ной целью хозяйства в поместье,—только потребление перестало быть непосредственным, обмен сделался его необходимым звеном.

Таким образом поместье—еще не капиталистическое предприятие. Даже уничтожением личной зависимости крестьян осуществлялось только одно из необходимых условий для действитель- і ного перехода к капиталистическому земледелию. Капиталисти- j ческий способ производства и в пореформенную эпоху распространялся в земледелии лишь по мере того, как появлялся новый, капиталистический фермер-предприниматель, или же земельная собственность от сословия феодальных потомков переходила к новому, буржуазному классу — к городской или деревенской буржуазии.

Крепостная эпоха оставила длительное наследие: оставила частную земельную собственность, которая служит опорой для частного, чисто-потребительского присвоения значительной доли материальных результатов развития общественных производительных сил; и надолго закрепила землю за классом, неспособным оказать хотя бы такое содействие развитию этих сил, какое оказывает капиталистический предприниматель.

В этом наследии — один из главных корней относительной отсталости современного европейского земледелия по сравнению с промышленностью.