22. Апокалипсис (15.3.1994)

268 Попробуем положиться на опыт, на то, что можно назвать от­кровением, призванием — санкцией на говорение, на поступок. «Неосужденно». Это собственность, наша — в том смысле, что делает нас.

Цейтлин: «Дикое произрастание поэзии — это язык в его домашней свободе» (другое, чем у Мандельштама — домашняя свобода, косоворотка).

Кто разрешил мне говорить? Т. е. не в смысле кто меня сюда пригласил, профессор Доброхотов, а почему , среди общей покинутости, растерянности, в моей неуверенности, среди растущего ощущения ничтожной малости почти всего, что гово­рится и делается шестимиллиардным человечеством: чем с боль­шей важностью лица, тем бесполезнее, когда всё больше кажется, что уже просто всё равно что говорить и делать, всё равно, в какие микроструктуры сложатся еле уловимые колебания воздуха от произнесения «слов», flatus vocis, которые гаснут («угасающие колебания») почти сразу как появятся без надежды на вырастание, продолжение, так что если будут скажем напечатаны, то от этого станут сами еще меньше весомыми, запечатывание их оконча­тельно пригнетет? Допустим, за всем, что я говорю, есть то, что можно назвать каким-то видением (или маленьким откровением), в котором для меня даже не смысл жизни, а сама возможность дышать, сама жизнь, моя био-графия. Или можно говорить о при­звании. Но заметьте: мало ли у кого какие видения, мало ли кому

22. АПОКАЛИПСИС

269

что мерещится; санкции на говорение, на сообщение, на поступок это пока еще не дает. Санкция — это освящение. Смешно думать, что и звание, или должность, или сан, или особая одежда, или число слушателей, или всеобщее одобрение, или польза для госу­дарства, или педагогическая польза дают такую санкцию.

Но я очень сомневаюсь, что тогда можно забыть, что мы все под судом. «Внезапу судия приидет, и коегождо деяния обнажат­ся», из третьего тропаря утренних молитв.

Обнажение — это по-гречески anoKokunis.iv, а7ТокаАл)\|пдаже об этом и не рассказывает. — Сравните еще весь опыт преследований, который стал как бы открытым, почти всем видным при Сталине, когда к преследователю нельзя было спокойно относиться как к врагу или как к бедствию, в нем уга­дывали как-то интимное и отвечали признанием, т.

22. АПОКАЛИПСИС

273

«О недавно появившемся превосходительном тоне в философии», «Von einem neuerdings erhobenen Vornehmen Ton in der Philosophic», говорит, что вовсе не обязательно смотреть на неснимаемое по­крывало богини, Изиды, или теперь принято Исиды, супруги и се­стры Озириса, Осириса, в той простоте научных намерений, что божественная тайна скрывается под тем покрывалом и ее надо от­крыть, покрывало снять, — неприлично смотреть на обнаженное женское тело, надо будет тогда отвести глаза. — Впрочем, о том, что на свое не обязательно смотреть, не обязательно открывать его, мы говорили много раз, по-другому. — И открывается другой аспект той невозможности узнать себя — что это дело божествен­ное, — с которым мы встретились при чтении Алкивиада. Не обязательно после этого надо жалеть о том, что мы всего лишь люди: Богу открыто узнание себя еще и потому, что от нас оно отгорожено стыдом, а от Бога нет — а не так, что нам не хватает просто силы, остроты зрения, чтобы увидеть тайну.

Этот внезапный отклик человека на обнажение суда, суд-обнажение («внезапу судия приидет, и коегождо деяния обнажат­ся»), с готовностью принять свою бесконечную вину, как смирение до крайности, до вериг и радости болезням в религии, до прямого уничтожения своего тела в ересях и сектах, до внезапного подключения обвиняемого, осуждаемого к суду, согласие с судом, прошение для себя наказания или даже высшего (и отгадка по­ведения бывших высоких деятелей революции на показательных судах, что они продолжали играть по сценарию партии и для того чтобы помочь построенной партией картине, не подвергнуть пар­тию обвинению в лжи, помочь партии таким образом выйти из затруднения, брали на себя несуществующую вину, это объяснение правильно но не до конца, в конце концов этот резон, этот аргу­мент в свою очередь был тоже не последним, он был подставкой, удобной версией для самого же сознания обвиняемого, которому нужно было хоть какое-то привычное, «рациональное» объяснение своего поведения — своей тайной радости согласия с разоблачени­ем, с самой идеей разоблачения, обнажения, апокалипсиса — ко­торый, я сказал, почему-то — господа, почему? — ассоциируется с грозным, жутким осуждением).

Деррида видит здесь буквально обжигающую загадку. Откро­вение, «гала», это например обнажение тела Ноя в Бытии 9,21, пьяного, и Сим и Иафет покрывают «наготу отца своего». Нагота в общем-то может быть разная, любых частей тела, но тут имеется в виду — опять но почему^. — нагота совершенно определенных частей, и благочестивый комментатор пишет, страдая сам и со-

18 В. В. Бибихин

274

В. В. БИБИХИН

страдая стыду Ноя — но почему? откуда стыд? — «Хам увидел ту самую наготу, которую мучительно ощутили и наши прародители тотчас по вкушении запрещенного плода (Быт 3, 7) и которую из чувства стыда прикрыли опоясаниями», само слово «опояса-ние», осторожное, и открывает и прикрывает. Хорошо, всё так, и понятно, почему Сим и Иафет «взяли одежду и, положивши ее на плеча свои, пошли задом и покрыли наготу отца своего; лица их были обращены назад, и они не видали наготы отца своего» (9, 23). Но почему острый стыд ощущает человек, с которого си­лой снимают одежду, он-то в чем виноват? В откровении, которое одновременно откровение того что увидено и того кто видит, его обнажение (увидение пришедшего божественного судьи и увиде-ние увидевшим своих дел — дел — обнаженными совпадают, как во сне совпадают лица преследователя и преследуемого, мучителя и мучимого, убийцы и убиваемого; то, что мы имеем здесь дело с чем-то из сна, как бы само собой разумеется, подчеркивается сном Ноя — о том что Ной спит даже и не сказано, в самом начале рассказа, слишком ясно, что всё это из сна, и только когда уже всё произошло, и Хам, Сим и Яфет поступили каждый как они посту­пили, сказано (9, 24): «Ной проспался от вина своего...») — т. е. мы тут в области, где заведомо не надо дожидаться дневных, яв­ственных объяснений, но тем удивительнее: откуда пронзающее, как бы бесспорное признание своей вины у «обнаженного», вне­запно обнаженного при приходе судии? Ведь он сам не мог себя обнажить и не был должен, вроде бы — или он виновен в том, что оделся? Первый стыд был не при обнажении, а без всякого из­менения: но тоже вдруг. «И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опояса-ния. — И услышали голос Господа Бога, ходящего в раю во время прохлады дня; и скрылся Адам и жена его от лица Господа Бога между деревьями рая. — И воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему: (Адам,) где ты? — Он сказал: голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся» (Быт 3, 7-10).

Поражает, как внезапный удар, несомненность вины срама. Вокруг пятилетнего возраста, предположительно прадревнего возраста полового «созревания» — готовности для продолжения рода человека — и вокруг четырнадцатилетнего примерно воз­раста есть период безумия, «течки», если хотите гениальной, от­кровения, открывающегося человеку, и одновременно открывания человека такого, что только безумие, горячка (человека в таком состоянии, в таком возрасте можно узнать по отсутствующему, какому-то мимо всего глядящему взгляду, невидящему) удержи-

22. АПОКАЛИПСИС

275

вают настоящую волну стыда, которая всё-таки приходит — и вы помните, как в каком прозрении Владимир Соловьев стыд сделал, поставил началом человеческой нравственности, — мы должны будем разобрать это, — значит ли это, что в самом своем, интим­ном, т. е. не своем, т. е. родовом, мы уже не удивляемся после всего, что читали, что это именно так, — человека поражает «стыд и срам»? Такие острые, что всякое разбирательство мгновенно прекращается, стыдно — и всё.

Но в чем дело? Что стыдно? Разве человеку себя стыдно? Почему стыдно то, что открывает его как род и родовое, родное? Или не всякое родовое стыдно? Ведь не он, человек, придумал сделал себя такого? Или всё-таки он, и история Адама в раю пока­зывает, что человек каким-то образом изобретатель механизма, биологического, продолжения рода? — Я не подумаю даже пы­таться думать об этих «вопросах», ничего себе вопросики, никаких шансов тут разобраться у меня нет. — Но я должен разобраться, «деконструкцию», «деструкцию» провести вот в чем, что касается прямо меня и моего каждоминутного поведения, «поступания», как говорили в XVIII веке.

Вопрос, который касается прямо меня, каждую минуту: то, что я прошлый раз две недели назад и сейчас сегодня говорил о суде, оправдании, божественной санкции — это мой невроз, т. е. однозначно надо «прочистить» (chimney-sweeping, как называла психоанализ первая пациентка Фрейда, забывшая от психической травмы родной язык, умевшая говорить только по-английски), или нет?

Или по-другому: западный человек, приезжающий в Россию, видит жуткие дороги, не шоссе а только «направления», слышит скверные запахи, видит большинство старых машин в аварийном состоянии, видит дремучие лица, типичную фигуру полной дамы ковыляющей с огромными сумками и среди всего этого непри­личные для его слуха речи о Боге и о смерти не от священников, а в философии, филологии, в обыденной публицистике — видит словом грязь телесную и рядом грязь умственную, не в том смысле, что Бог грязь или вера или религия, а в путанице и соответственно путах и параличе от припутывания Бога туда, где надо пойти и разгрести грязь просто, для начала. Припутанный таким образом Бог ложится путами на руки, не дает воли, потому что человек отдает свою волю Богу, реально — невидимой инстанции, — ко­торая чертит свое в лице, скажем, власти или мнимой власти.

И конечно, надо иметь смелость прямо сказать, припутывание Бога где не надо грязь, как грязь на улицах, и надо немедленно

276

В. В. БИБИХИН

22. АПОКАЛИПСИС

277

прекратить, здесь не может быть ни двух ни вообще мнений. Бога надо вымести метлой, Бога надо прекратить, с Богом покончить. —

Это так, тут сомнений быть не может. — Теперь другое, те­перь то, с чего я начал. Бога я прекращу и буду осторожно чистить свалку вокруг себя. Достаточно ли будет моей чистоты и аккурат­ности деконструкции для оправдания моего поведения?

Вроде бы достаточно. Честный дворник, каких в России почему-то ни одного, а на Западе есть много, только и делает, что чистит двор, и оправдан.

Но спросим по-другому: и не осужден? «Внезапу судия при-идет и коегождо деяния обнажатся». Какие деяния дворника, он только чистил двор — или апокалипсис будет и для него, и он будет судим сам не знает за что, за то что именно только и делал что чистил двор? Или за что?

Или во мне, в этом видении, фантазме санкции, оправдания или, наоборот, осуждения — внезапного суда говорит апокалип­тический невроз?

Т. е., спросим иначе, интимное не стыдно?

Странным образом, ответ тут вроде бы — без всякого невро­за — что стыдно. Это мы угадывали уже давно: вокруг «своего», настоящего, заветного — водоворот, вихрь, смерч и свирепого, и позорного. Не зря самая оперативная сила государства называ­ется «органы».

Я могу расхлебать эту крутую кашу ложкой психоанали­за? — Так сразу интуитивно ясно, что нет; тем более что поздний Фрейд говорил о страхе отца независимом от отца, перехлестыва­ющем эмпирического отца, неустранимом — т. е. значит наконец о Боге, том самом, библейском, грозном, жутком, совершенно из кошмара сна? Так Бог сон или не сон? Когда мы ночью вздрагива­ем, потому что попали под машину или упали в пропасть, откуда этот ужас, что мы просыпаемся, от моего невроза, надо лечиться? Или как?

Об этом спрашивает Деррида в книге «Об апокалиптическом тоне, принятом недавно в философии»135. «Темы конца истории и смерти философии... только самые всеобъемлющие, массивные и собранные. Есть, конечно, явные различия между гегелевской эсхатологией, этой марксистской эсхатологией, которую слишком быстро захотели забыть во Франции эти последние годы (и это было, пожалуй, еще одной эсхатологией марксизма, его эсхатоло-

гией и его похоронным звоном), ницшевская эсхатология (между последним человеком, высшим человеком и сверхчеловеком) и столько других более новых вариаций. Но не верно, что всё это разнообразие может быть измерено как ответвления по от­ношению к фундаментальной тональности этого STIMMUNG, настроения, слышимого через столько тематических вариаций?» Не так ли, что все варианты были формами взвинчивания эсхато­логического красноречия, единого, и каждый новый пришелец, более зоркий чем другой, был более настороже и более щедр на добавления: вот, я вам говорю по всей правде, это не просто ко­нец вот чего, но прежде всего того, другого, конец истории, конец борьбы классов, конец философии, смерть Бога, конец религий, конец христианства и морали (тут была самая тяжкая наивность), конец субъекта, конец человека, конец Запада, конец Эдипа, конец земли, Apocalypse now, я вам говорю, в катаклизме, огне, крови, всеобщем потрясении, в напалме, которые сходят с неба от верто­летов, как проституированные, а вдобавок конец литературы, ко­нец живописи, искусство как дело прошлого, конец психоанализа, конец университета, конец фаллоцентризма и фаллогоцентризма, чего там еще? Le fin du fin, a savoir la fin de la fin... И кто придет тонко уточнить, сказать тонкое из тонкого, т. е. конец концов, что конец уже всегда начался, что надо еще различать между за­крытием и концом, — он тоже будет участвовать, хочет того или нет, в общем концерте. Потому что это также и конец метаязыка в предмете эсхатологического языка. Так что можно спросить себя, что это такое, эсхатология, просто тон — или сам по себе голос.

135 Jacques Derrida. D'un ton apocalyptique adopte naguere en philosophie. Paris: Galilee, 1983.