20. Проблема моего Я (22.2.1994)

236 В той войне за собственность, которая сейчас уже идет по все­му пространству в важном смысле вовсе не бывшего Советского Союза, — она уже идет и почти всех захватила так глубоко, до \ оснований человеческого существа, что гражданская война у нас сейчас, позволю предположить, невозможна, ей просто негде уже быть, некуда вместиться, злости на нее уже не хватит, потому что и так уже, даже на войну за собственность, злости не хвата­ет, — в этой войне люди падают (я беру слово падают в полном, т.

Мы с вами люди трезвые, мы знаем, что если мы подойдем к новым богатым людям в широких брюках и длиннополых пальто с устремленными вдаль глазами, если будем иметь шанс их уло­вить между машиной с темными стеклами и подъездом, куда нам входа нет, и спросим, какому себе они добыли собственность, нас пошлют куда подальше.

Если так, если путь города расходится с путем одного вот этого человека Сократа, то, с другой стороны, город тоже не имеет шан­сов. Как не имеют шансов теперешние хозяева нашего города (!); они покажутся скоро такими же призраками, как теперь кажутся так называемые нэпманы. Или в 1918г. — буржуа (для Блока).

Если это ясно, то удивительным становится другое: что Сократ, Алкивиад и Платон такие — требовавшие подвига от го­рода — были, что война за собственность, за собственное была, вот мы имеем эту сводку, диалог «Алкивиад»: значит шанс соеди­нения философа и города всё-таки был? Войны нет — и сводок нет; нельзя бросить бутылку в море отослать письмо, если ты сидишь в тюрьме или если — точно так же — ты вообразил себя победителем в войне, в которой победить невозможно («съезд по­бедителей», назывался один из сталинских съездов; и громадная, колоссальная философская и художественная литература, теперь

105* Платон.

238

В. В. БИБИХИН

выброшенная из библиотек, я подбирал брошенные на проезжую часть дороги карточки: «Пути совершенствования форм и методов эстетического воспитания молодежи Астраханской области», 1988; Картавцев Иван Иванович, «И на Тихом океане свой закончили поход», 1988; писалось в стране победившего социализма с по­бедившей формой «общественной собственности»), когда Платон предупреждает, что узнать себя скорее дело божественное.

Но если бы Сократ и Алкивиад не говорили о том, что есть дело важнее хозяйства, денег, крепостных стен и военных ко­раблей, то, наверное, камни бы кричали, потому что то время было узел древней и новой истории, Алкивиаду примерно двад­цать лет, это 430-й год примерно, т. е. уже началась, только что, Пелопоннесская война, в которой за 26 лет с удивительным искус­ством и упорством, как Европа за 31 год, только с перерывом, две главные силы того прекрасного древнего мира, Афины и Спарта, подорвали себя. Примитивный социологизм: причина была раз­дел сфер влияния, укрепление. Что они — безмозглые, не видеть своей выгоды. Более тонкий социологизм: аристократическая Спарта и демократические Афины. Опять это схема, которая сразу тускнеет от вглядывания в реальность. Мы не знаем, почему была та война. Но она была и предсказана и объявлена как война за собственность в том диалоге «Алкивиад», угадана и предреше­на. Мы не знаем, почему Европа сокрушила себя. Политические и социологические объяснения смехотворны. — Но та траги­ческая ясность, которая в Алкивиаде, ясность об-реченности, пред-реченности Сократа, который говорит городу о собственном, своем человека, и должен погибнуть от города, и обреченность города, который не подхватывает мысль и должен погибнуть, — ее мы встретим в XX веке?

Да, еще бы, и что удивительно — под тем же именем соб­ственного, своего. Задачка по герменевтике: в каком смысле антич­ное и архаическое yvuGi occutov из «диалога» говорит то же, что хайдеггеровское слово для события бытия, не в смысле бытие происходит, сбывается, а до этого было в запасе, а в том смысле, что бытие всегда событие, Ereignis?

По-русски даже этимологически одно: «узнай себя — особ-ственнение».

Этимология «узнай», в греческом и русском одинаковая, в семействе где «жена», генотип», «генетика»: роды, рождение. Узнай себя как возникни, будь собой, т. е. в событии особственне-ния. — Упражнения такого рода — вторичные. Я раньше больше заботился об этом: об узнавании. Герменевтика — это узнающее

20. ПРОБЛЕМА МОЕГО Я

239

чтение. Узнать в чужестранном, в странствующем, странном близкое, домашнее. Но когда Конфуций говорит (в сборнике его афоризмов это первое), «как весело учиться с упорством и при­лежностью; как приятно встречать друзей, приходящих из даль­них краев», — то узнавание — друзей — тут не случайно стоит на втором месте; на первом месте всё-таки учение. Т. е. про­сто — мысль, а не герменевтика; узнавание себя. Не в том смыс­ле, что друг, другой — хорошо, а своя рубашка ближе к телу, а в другом смысле «себя», своего как родного, который совпадает с «узнай», — роди. — Но может быть, спасая слово «герменевтика», в широком смысле его можно отнести и к узнаванию себя? Тогда надо было бы понимать герменевтику так, что весть не отслоилась от события (чтобы не было два), а событие само же и весть. — А между прочим, событие разве может остаться безвестным, не быть вестью само? Здесь надо различать между сообщением и сообще­нием. Разница, вы чувствуете, до противоположности. Сообщить в смысле приобщить (пример Даля: «Печь греет, сообщая тепло­ту свою») — и сообщить проинформировать, ничего пока не дав. Ясно, что в языке инфляция: сообщением называется информация, а не со-общение, примерно так же, как вчерашний рубль называ­ется тысячью рублей: тысяча рублей, такая масса денег совсем недавно, сейчас не звучит; сообщение, как приобщение (пример Даля: «Дворянин сообщает дворянство детям своим»), становит­ся как-то передачей просто знака. Или еще: Гермес как вестник богов в порядке инфляции становится символом торговли; нет, он вестник богов и сам бог, психопомп \\iwxpnoiin6c,, водитель душ. Мы умеем ли останавливать инфляцию, возвращать прежнюю ценность, valeur, валюте? Это так же мало вероятно, как если бы мы здесь поставили станок печатать рубли скажем весомости времен Владимира Даля. Мы не можем вернуть словам прежний вес. — Возвращение веса монете может держаться только на на­стоящей1^* собственности, еще одно отличие собственности от собственности, одна стареет, другая нет. — Событие, Ereignis, это событие особственнения не в том смысле, что мы в силах взять и устроить себе его. Разумеется умы двадцатых годов захвачены одним, одно — yvuGi асштоу и Ereignis; но опять же ничего, кроме перебора мнений, не дает сопоставление — будто такие сопостав­ления и радость от них что-то могут дать — например события Бахтина с хайдеггеровским Ereignis. Дело не в том, чтобы успеть

Ю8* Рукописная пометка В.Б.: «яснее скажи, взяв Десницкого: та безоблачная собственность — и теперь проблема ее».

240

В. В. БИБИХИН

на рынок, быть в курсе вещей, быть в курсе и успевать проводить операции пересчета. Дело в том, чтобы вернуться к собственно­му, и Бахтин и Хайдеггер оба тут в одинаковой мере оказываются вдруг нам здесь помехой; они мешают, они о своем. — Поэтому мы недалеко от начала книги Хайдеггера, читаем:

«Никто не поймет, что „я" здесь думаю» (Beitrage 8)109*. «Я» взято в кавычки, думаю курсив. Мысль о своем выходит из я, мы уже много раз говорили почему и сами, и читая Гегеля и Платона, теперь я прочитаю из Лосева — Лосев та же решающая мысль 20-х годов XX века, в России загадочным, еще не проясненным об­разом обязательно неразделенная, не оформившаяся в специально в философскую мысль от бого-словия и от литературы («эстети­ки», в лосевской терминологии). Несущественное предположение: эта невозможность у нас философии быть отдельной, автономной связана, возможно, с монархизмом России, невозможностью здесь разделения властей. Не осуждаем. «Один должен быть власти­тель», по Гомеру. Эта невозможность автономности философии ощущается в той надрывное™, с какой Лосев, ранний, эту авто­номность как раз утверждает: подчеркнуто, с криком, т. е. значит зная, что получится наоборот. Доклад 20.12.1925 «О сущности и энергии (имени)». Сначала предупреждает, что будет говорить не о мистике веры, не научно-аналитически, а философски, разгра­ничение трех областей. Дальше: «Относительно философии надо помнить: 1. она — полноправна [курсив, подчеркивание, и этого мало, повтор:], и права разума не должны быть ни на йоту нару­шаемы». Он пишет так, а в уме у него тысячелетняя война разума с верой в России. Вот сейчас пришел Лосев и всё уладит. Пункт «2. Противоречие разума и веры возможно лишь при плохом разуме и при плохой вере». Это значит, вы понимаете, слишком сильно размахнуться. Лосев пугается сам себя и третьим пунктом отменяет первые два и формулирует как раз нашу тысячелетнюю ситуацию: «3. Разум не заменяет веры и без опыта [имеется в виду религиозный, мистический] он — нуль [интересно, о полноправии какого разума тогда говорилось выше, разума без опыта, «чистого разума», априорного, или уже с Опытом, т. е. значит для Канта в России не остается никакого места, он не полноправен?]... Разум

109* Martin Heidegger. Beitrage zur philosophie (vom ereignis). Gesamtsausgabe, B. 65, S. 8. См. первые сто страниц русского перевода этой работы, сделанного Эльфиром Сагетдиновым: М. Хайдеггер. Вклады в дело философии. От события. ГЕРМЕНЕЯ. Журнал философских переводов. № 1. М., 2009, с. 56-94, цитиро­ванное место с. 60; ГЕРМЕНЕЯ № 2. М., 2010.

20. ПРОБЛЕМА МОЕГО Я

241

не заменяет веры и без опыта он — нуль. С опытом он, однако, есть догмат»110*. Это удивительное решение, когда правильному, хорошему разуму заранее предписывается стать догматом, надо истолковывать в свете предыдущего, после объявления полно­правности (т. е. автономности) разума, наверное так: не бойтесь разума, не бойтесь давать ему все права, потому что он сам, если будет разумен, придет к догмату веры. — Во всём этом ходе мыс­ли тревожит то — а так он и широк, и действительно наша глав­ная мысль, — что проблемы (автономии разума, его отношения к вере, к опыту, к догмату) — проблемы, которые, конечно, Лосев ни в 1925-м, ни в 1985-м решить не может, поставлены в виде волевых категорических решительных утверждений. Конечно так, как ученый выставляет гипотезу: а ну-ка проверим, пройдет она — хорошо, не пройдет — тоже хорошо, чуть ли не лучше. За решительной уверенностью, замахиваясь на догмат, — неуверен­ность, риск. Черта, отмеченная Бахтиным: русский философ смело бросается головой в бездну, а нужна работа подведения основа­ния. — Но если русская мысль спотыкается сразу на простом, на отсутствии основания, то разве в ней меньше, она обделена про­зрением, глубиной, интуицией? — Силы ума в ней не меньше, чем где-нибудь.

Это же сочетание слов, «философия и догмат», стоит в под­заголовке книги С.Н. Булгакова «Трагедия философии». Я не­вольно читаю название этой книги русского церковного писателя в смысле «трагедия философии у нас», т. е. всё-таки сначала у нас, «трагедия, которая связана с философией, в нашей стране, близко к нам» — т. е. показание о том, что с философией как мы ее видим отсюда, от нас, дело обстоит трагично.

Я цитировал из Лосева о том, что философия в своей полноте есть догмат, из выступления 20.12.1925, и никакой зависимости темы, кроме общей русской ситуации для того и другого, нет у Лосева от Булгакова, который пишет в марте 1925 г. в предисло­вии «От автора» к «Трагедии философии»: «Догмат христианский как не только критерий, но и мера истинности философских по­строений — таков имманентный суд над философией, которым она сама себя судит в своей истории и в свете которого, по слову Гегеля, die Weltgeschichte ist Weltgericht». Категорическое ут­верждение Лосева, что философия в своем правильном развитии приведет к догмату — это на самом деле постановка проблемы,

по*

с. 73.

16 В. В. Бибихин

См: А.Ф. Лосев. Имя. Сочинения и переводы. СПб.: Алетейя, 1997,

242

В. В. БИБИХИН

вопрос; и категорический ответ Булгакова, что философия не ведет к догмату, за то и судима как «христианская ересеология, а постольку и как трагедия мысли, не находящей для себя исхода» (311)"' — это тоже опять странный русский способ пробовать искать с конца, с декрета, постановления, с догмата, с категори­ческого утверждения, опять т. е. бросаясь как вниз головой в про­пасть (по Бахтину), т. е. опять другой способ поставить вопрос для нас. — А что, за 70 лет, к этому дню, ситуация изменилась? Нет, и я невольно увидел сам себя говорящим в категорическом, догма­тическом тоне в статье «Философия и религия» в «Вопросах фило­софии» в 1992 году, и я еще резче говорю буквально то, что говорит Лосев, не зная тогда об этом месте, этой фразе Лосева: «Если не сразу видно, кто кто в философии и религии, то многое прояснится, если знаешь, что отрицание одной из них отрицает обе». Я только не говорю как Лосев, что философия обязательно ведет к христианскому догмату, и не говорю как Булгаков, что она обязательно будет ересью. Я говорю, что обе умеют стоять перед тайной, и философия оставляет место для религии, а религия осо­бенно в том, что касается догматики, нуждается в философской школе — не обязательно в том смысле, чтобы пройти философ­скую школу, но обязательно в том смысле, чтобы философская школа была допущена, не разрушена. Т. е. обе оставляют место друг для друга.

Я не свожу философию к христианской догматике, как Лосев, не объявляю философию неизбежной ересью, как Булгаков, но говорю тоже решительно, «я сказал то, что сказал», постановляю. В чем дело? Какая тут действует потребность наконец поставить всё на свои места, декретировать? Какое, стало быть, опасение, что начнется путаница, мешанина? Или какой порыв покончить с мешаниной?

Вы помните, что нам для пояснения, почему Хайдеггер берет «я» в кавычки, надо было процитировать Лосева. Но в свою оче­редь пришлось пояснить тогда другой тон русской мысли, в этом случае и во множестве других дающий о себе знать тем, что мысль даже как раз тогда, когда она как у Лосева объявляет свою ав­тономность, на самом деле ничуть не автономна, увязает сразу и безысходно в вере и государстве тоже, об этом — о государ-

111 Весь Булгаков цит. по: С.Н. Булгаков. Сочинения в двух томах. Том 1. Философия хозяйства. Трагедия философии. М.: Наука, 1993. Вступит, статья, со­ставление, подготовка текста и примечания С.С. Хоружего. Ссылки на страницы в тексте в круглых скобках.

20. ПРОБЛЕМА МОЕГО Я

243

стве — пока не говорим, но вы понимаете, что даже и в 1925-м го­ду, только какие-то 7 лет прошло после крушения, да и окон­чательного ли (и сейчас оно не окончательное) православного тысячелетнего государства, говорить о вере значило говорить и о государстве тоже. — Прояснение этого особого тона русской мысли превратилось сейчас у меня в длинный экскурс, который я еще продолжу, а только потом вернусь к той фразе Хайдеггера, Beitrage 8, «Никто не поймет, что „я" здесь думаю».

Философия по прот. С. Булгакову ересь вот почему: пото­му что, и здесь он просто прав, без рассуждений, всякая мысль по-честному обязательно и довольно скоро впадает в апорию (ну например, поиски начала ведут от теперешнего состояния к предыдущему и так далее, пока не упираются в невозможность познать). Выйти из апории естественным образом — а заходят в апорию всегда именно естественным образом — ни ум, да про­сто ни человек не может, вывести из апории может только Бог, т. е. значит только религиозное — и всё, дело с концом! философия должна умолкнуть в изумлении. Но она не умолкает, как-то выхо­дит из апории, даже строит систему — какими правами, на каких основаниях? На произволе, в порядке ереси (312). Говорит там, где человеку надо уже молчать.

Еще раз: естественным образом, в меру просто честности, «серьезности, настойчивости и неотступности» (313) разума, раз­ум войдет, втянется в апорию, в проблему, которую он, разум, не решит. Т. е. как раз в меру здравости, силы и полноты разума он рухнет, «каждый ...взлет (разума) неизбежно [!] сопровождает­ся и падением» (313), трагедия так сказать структурно вписана в философию. И лучше раньше сорваться, не родить («недоношен­ность», 314), потому что иначе родится уродец, нелепица. Это решительно сказано, относится к Сократу и Платону, их родам. Без Бога разум ничего никогда не родит, только гадость. «Философ не может не лететь, он должен подняться в эфир, но его крылья неиз­бежно растаивают от солнечной жары, и он падает и разбивается. Однако при этом взлете он нечто видит и об этом видении и рас­сказывает в своей философии. Настоящий мыслитель, так же как и настоящий поэт (что в конечном смысле одно и то же), никогда не врет, не сочиняет, он совершенно искренен и правдив, и, однако, удел его — падение» (314). Вот такое видение, в сущности если вдуматься при кажущейся противоположности лосевскому со­впадающее с ним в русском отказе от автономности философии. Совпадение подчеркивается одинаковым местом опыта (опыта духовной, таинственной природы, у обоих, Лосева и Булгакова,

244

В. В. БИБИХИН

одинаково). Мы читали у Лосева: «без опыта он [разум] — нуль»; теперь у Булгакова (315): «разум зависит от показаний бытия, от некоторого мистического и метафизического опыта», опыт есть «откровение самого мира» в человеке, т. е. истинное знание — и точно как у Лосева разум, обогащенный опытом, приходит к догмату, религиозному, так у Булгакова разум переполняется откровением, сначала откровением мира, потом всяким до такой полноты, что ему, разуму, становится слишком, разум переполня­ется миром, который не под силу никакому разуму. Этой полноте, даваемой опытом, отвечает только религиозный догмат, сверх­умное откровенное учение, а всякое учение не на уровне догмата будет догматизмом.

Предмет мысли, бытие — в терминологии Булгакова «суб­станция» — мысли «трансцендентен, представляет в отноше­нии к мысли заумную тайну, которую нащупывает и сам разум, ориентируясь в своих же собственных основах» (327). Т. е. не надо даже разуму и взлетать особенно высоко: он уже стоит на бездне, на трансценденции, ему падать в пропасть как ды­шать, он как сомнамбула, проснись — и он имеет под ногами скользкое. Что разум закономерно упирается в антиномии, это мы у Булгакова уже прочитали, теперь оказывается, что антино­мии и с самого начала уже — т. е. непостижимая для разума тай­на — не только составляют его основу, но и диктуют ему «его соб­ственное строение и задачи» (327). Оглянись на себя, покопайся в себе — и встретишь божество (Лосев: придешь к христианскому догмату). Булгаков (327): «разум отправляется не от пустого места и не начинает свою нить из самого себя, как паук, но исходит из мистических фактов и метафизических данностей. Иначе говоря, всякая философия есть философия откровения — откровения Божества в мире».

Я не вижу ничего неправильного. Бездна не только над голо­вой, но и у нас под ногами, на что мы опираемся, бездна — ос­нова всего. Ткань нашего рассуждения, в каждом слове, в каж­дой связке, особенно в связке «есть» (бытие), соткана, прошита бездной. Оглянись только обрати внимание, и присмиреешь от присутствия Божества совсем рядом, под рукой. Это настолько правильно, что, можно сказать, общее место. Это, так сказать, интернациональное место. Из него делается, однако, не тот вы­вод, что вот, такова ситуация нас, нашего разума, звездное небо над нами, бездна, и нравственный императив внутри нас, бездна вверху и внизу, — отсюда начинайте думать, — такого вывода не делается, а делается довольно неожиданный и специфический:

20. ПРОБЛЕМА МОЕГО Я

245

«автономная, чистая философия... невозможна» (327). Т. е. бездна уже (нижняя и верхняя) прописана догматом. Я думаю, причина — жуть той бездны.

Если бы правительство объявило, что автономная философия, т. е. отдельная от догмата, невозможна. Но это у нас объявляют сами философы (!).

Еще раз. Бытие непостижимо. Следовательно, автономная, чистая философия невозможна. В этом силлогизме нет большей посылки, она легко реконструируется. Как?

Философия проваливается, когда она сталкивается с неуло­вимым. Философия это то, что умеет иметь дело только с пред­метами, которые осязаемы, фиксируемы, можно их держать. Это

верно?

Это неверно. У нас было в позапрошлом семестре: в оче­редной раз, в который раз мы провалились, в вопросе о ереси, от принципиальной неспособности отличить захваченность от ереси, мы вспомнили тогда хайдеггеровское: провал — лучший подарок мысли от бытия"2*. Мысль продолжается и провалив­шаяся. То, что Булгаков считает — называет — трагедией, это стихия мысли, то, что Порфирий (и Плотин, стало быть) называли философской смертью — это не обязательно вовсе смерть мысли. Неясно, почему мысль не может встретить свое падение и неудачу и продолжаться; почему мысль, признающая свой неуспех, в при­знании своего неуспеха — неуспешная или неуспевающая мысль. С отрицательным результатом можно работать и в науке, тем более в философии. Почему после провала мысли о мысли уже может судить теперь только христианский догмат, быть мерой мысли должен он, а почему мерой мысли не может оставаться честность, трезвость, смирение, внимание — неясно. Мы принимаем приго­вор Булгакова, но за его решительностью, категоричностью видим свидетельство о нашей ситуации.

И я говорил категорично, отлучал от философии тех, кто не видит в ней или рядом с ней стихии благочестия, веры, и отлучал от религии тех, кто косо смотрел на свободное искание мысли. Я сам не очень хорошо понимаю, почему я в традиции, поче­му так сержусь. Наверное потому что дело не просто. Хорошо, пусть — привожу примеры совсем наугад — Максим Грек, фило­соф, должен был просидеть большую часть жизни в монастыр­ской тюрьме, потому что монархия очень следила за идеологи­ческой правильностью подданных и косо смотрела на мысль;

||2* См. лекцию 6.

246

В. В. БИБИХИН

допустим, что-то подобное привело к изоляции Чаадаева; что-то подобное — к срыву философской работы А.Ф. Лосева, ушедшего в «эстетику», и Бахтина, ушедшего в литературоведение, режим был такой. Но сейчас, когда ведь у нас вроде бы свобода слова, и если философской мысли у нас вообще дано быть автономной, почему в благоприятных, казалось бы, условиях для автономии книга Сергея Сергеевича Хоружего называется «Диптих безмол­вия», т. е. его мысль развертывается на две части, две связанные половины, философии и богословия, причем с самого начала шансов для отдельного существования (автономного) филосо­фии не оставляется, традиция автономного философствования не принимается в пользу опыта, это слово появляется на первой же странице предисловия и точно так же, как у Лосева и Булгакова, под опытом понимается мистико-аскетическии, и конкретно ду­ховная практика Православия. — Нельзя сказать, что другой опыт, опыт тех 70-ти лет, почти, которые прошли после тождественных почти решений Лосева и Булгакова в 1925-м году, не присутствует в книге Хоружего, — он присутствует, даже очень, но дает о себе знать именно в еще более обязательном, строгом приникании к тому опыту, в серьезности, еще большей, решительности, еще большей чем в начале века, жеста фактически укрывания, спасе­ния в материале, в почве, в традиции, в практике, в опыте. Если хотите, в каком-то важном смысле жест у Лосева, Булгакова до семидесятилетия, у Хоружего после семидесятилетия — в важном смысле тот же только с обратными знаками жест, отмахнуться от мысли как только чистой мысли, от автономной философии, от мысли как только мысли и всё. — У нас есть и традиция, так сказать, светской мысли, автономной? Да, Мамардашвили, школа Библера, Ахутин, но там такое заметное, первое, собственно даже всё место занимает именно прояснение и разъяснение того, что же такое философия, что непохоже, раз это длительное прояснение началось, оно когда-то кончится. То, что автономная философия изошла здесь в своем собственном обосновании и определении, косвенно, т. е. через подчеркнутость декларирования ее неза­висимости, самообоснованности, саморазвития, показывает ее проблематичность, по существу — кричит о проблематичности такой саморазвивающейся мысли. —

Что касается прямого пересаживания каких-то западных об­разцов, структуралистских-фрейдистских, постмодернистских, позитивистских, на нашу почву, то все эти образцы до скандаль­ного уродливые, явно не способны и не будут жить, задыхаются без воздуха или без почвы, так что о них скучно даже и говорить.

20. ПРОБЛЕМА МОЕГО Я

247

Почему мы не Германия, не Дания? Я не знаю. Я знаю только, что у нас всё именно так, как у нас есть, и это прочно — настоль­ко, что решительностью деклараций, предприятий, начинаний подчеркивается искание опоры, начала, основания, так, как если бы у нас еще по-настоящему ничего не началось, и всё еще надо было определить. — Опять же я сам дал этому курсу подзаголовок «Первая философия». Всякое начало должно быть более или менее

неопределенным?

Если вы знаете, почему у нас так, скажите. Я с моей стороны думаю, что единственно важно всё равно, в удивлении и спокой­ном обращении внимания, с открытыми глазами смотреть на это своё, собственное и только, — в удивлении и перед нашими же собственными жестами, которые как и всё равноправно входят в то, что мы видим, — каким бы ни было своё, оно наша един­ственная собственность. Внимание, тоже наше, — это и вбирание и, как говорит слово, предостережение и объявление внезапного, что должно произойти. В конце концов, голосов у человека и в че­ловеке много, и не очень важно, вообще, что скажут человече­ские голоса, важен только голос Настоящего, что он скажет сам и в человеке, всё равно, сумасшедшем или нет, услышанном или убитом, пишущем и печатающемся или нет, воюющем или нет, торгующем или нет, спящем или идущем, больном умирающем или нет — Настоящее умеет как-то быть и так, через всё.

После этого экскурса возвращаемся к кавычкам, в которые взято у Хайдеггера «я», и комментируем эти кавычки из Лосева, не смущаясь уже больше богословским тоном Лосева: такова Россия. Из доклада «Спор об именах в IV веке и его отношение к имяславию», 16.2.1923:

«Надо признать, что в жизненном организме и, наиболее всего, в человеке есть самостоятельная воля и энергия, энергия, присущая только человеку и больше никому, и что в то же время вся эта тварная энергия есть только стремление уничтожить свою, отъединенную энергию и отождествить ее с Божественной». Свое дано только для того, чтобы уничтожить свое. В третий раз, после Гегеля и Платона, мы с этим водоворотом, воронкой своего встречаемся, и у Лосева сказано резко, парадоксально: ничто так не захватывает и не прорабатывает, пробирает человека, как свое,

собственное.

Поэтому у Хайдеггера «я» в кавычках. Он слишком далеко

уже в этой воронке.

248

В. В. БИБИХИН

Экскурс в тему «этики»"3*, или не экскурс а возвращение домой, нам обязателен, и наблюдатель с планеты Сириус давно говорит: Боже мой, они ходят как слепые котята по блюдечку с мо­локом. Добро, подсказывает, даже громко нам всем кричит наш же собственный язык, и благо тоже — это имущество, собственность. И тут впечатление как во сне, когда падаешь срываешься вниз. Значит те, кто грызется за землю, нефть, газ, ближе к нравствен­ности, добру, чем стерильные нравственные философы? Неужели добро это собственность? Во сне, — когда попадаешь под машину или падаешь вдруг с высоты, то просыпаешься от страха за тело, хотя тело на самом деле лежит в постели под одеялом, в тихой комнате. От чего мы вздрагиваем и просыпаемся, не досматриваем до конца, ведь это было бы интересно, как тело падает на камни или на асфальт, распадается, мы умираем, что происходит с нами после смерти? Чего мы боимся, ведь всё это время будем так же спокойно спать. Едва ли сон прерывается там, где не хватает на­шего опыта, чтобы мы его увидели: ведь нам снится и то, опыта чего мы не имели. Мы вздрагиваем и просыпаемся действительно от страха, от воображаемого или мнимого страха. — Мы просыпа­емся к сознанию, потому что сознание не хочет, не может быть без опоры, падать. Т. е. сознание не хочет даже воображать беды? Мы боимся думать о плохом? Да на каждом шагу. — То же — когда подламывается вдруг ножка стула и я вдруг падаю, заваливаюсь вместе со стулом: первое, мгновенное мнение сознания, что это происходит с кем-то, не со мной.

Есть головокружительное, сладкое, эротическое в том, чтобы увидеть добро, благо — имуществом, собственностью. Язык нам приснился, он как сон"4* (Борис Хазанов: «Язык живет нераздель­но во всех своих проявлениях, как тело со своими конечностями, язык пронизывает наше существо до той неуловимой границы, где действительность превращается в сон, дневной мир соприкасается с ночным; язык просачивается в бессознательное, и более того, мы вправе сказать, что язык преформирует нашу психику, ибо

из* Рукописные записи В. Б. на этом листе машинописи: «Метод: фено­менология = обращение внимания. Схватка, война, постоянная, ежеминутная, как в единоборстве, стоит не успеть повернуться, как в боксе, в рукопашной. Удары получать неизбежно, «защищенные» позиции только за счет утраты земли (в «крепости»). — Пример со злом: где настоящая борьба со злом, темой. Зла нет, в этом его неистребимость. Разбери все варианты.

Быстрота. Всегдашнее сражение.

Добро и зло; бытие и небытие. Загадка их пересечения».

"4* См. об этом: В. Бибихин. Язык философии. СПб.: Наука, 2007, с. 70.

20. ПРОБЛЕМА МОЕГО Я

249

он существует до своих собственных проявлений, до членораз­дельной речи, до артикуляции, до мыслеизъявления и рефлексии. Язык — это ровесник души. Или, если угодно, — царственный супруг»"5), в одном и том же слове добро заложено провалива-ние туда, куда страшно, — добро нам хочется чтобы было нрав­ственной и оценочной категорией, а так мы вдруг вмешиваемся в богатства, нефть, землю, золотые запасы, склады, хранилища, запасники, арсеналы — сознание мгновенно, с тем же сомнамбу­лическим, действующим и во сне жестом, уверенным, обеспечивая себя, разводит добро и добро, да так, что они попадают не просто в разные статьи словаря, а в разные вообще словари, в «серьезном» словаре добро будет «нормативно-оценочная категория морально­го сознания», а «добро» имущества туда даже не попадет, сознание от этого уже отвернулось, оно же никогда не нейтральное, какое попало, оно с самого начала этическое"6*. Сознание нравственно и охранительно так, что даже и вопрос об этом не ставится, толь­ко бесстыдный язык не выставляет этого охранения, но сознание корректирует язык, в словаре"7*, в словоупотреблении различая добро в вещественном значении, «имущество или достаток, стя­жание, особ, движимость», и в духовном значении.

Разделяй и властвуй, стратегия сознания: разделен мир на мир и мир, разделено добро на добро и добро. В чем дело? Я не знаю. Я знаю только, что по крайней мере спазматического охра­нительного жеста не одобрю в себе, буду удивляться ему в себе и в других. «Добро и зло, нормативно-оценочные категории мо­рального сознания, в предельно обобщенной форме обозначаю­щие, с одной стороны, должное и нравственно-положительное, благо, а с другой — нравственно-отрицательное и предосуди­тельное в поступках и мотивах людей, в явлениях социальной действительности»"8*. Это то, что я назвал бы охранительные спазмы сознания.

Если услышать добро без паники, в нем слышится имущество, собственность. В пределе моя собственность, мы говорили, это мир. Мир мой потому, что только я собственно знаю, что такое собственно мир. Процитирую Ленина, из «Философских тетра­дей»: идея добра — это идея того, каким должен быть мир, а то

115 Б. Хазанов. Язык. Искусство кино 1993, № 12, с. 55 слл., с. 56.

"6* См.: Философский энциклопедический словарь (ФЭС). М.: Советская

энциклопедия, 1989.

117* См.: Толковый словарь Вл. Даля. "8* См. ФЭС..., ст. «Добро».

250

В. В. БИБИХИН

он не такой, какой должен быть: «Мир не удовлетворяет человека, и человек своим действием решает изменить его»"9. После измене­ния он получит мир желательный, мир может быть изменен так, чтобы получилось хорошо. Отмена собственности при объявлении гегелевской свободы собственности (вы помните, собственность должна начать наконец в человеческой истории свободно при­надлежать тому, ведать ею должен тот, кто ее ведает, захватить ее имеет право тот, кто ее охватил — мой пример с парижскими магазинами), — отмена собственности означала развязывание рук для собственности на всё, на мир (!) («человек своим действием решает изменить его», мир, т. е. может и не изменит, не полу­чится, но собственность на мир уже объявлена, осталось только вступить во владение). Крайняя странная форма владения миром, но — на общей основе.

Тогда, т. е. если добро «проваливается» в добро мира, предель­ное добро как мир, то мы должны осмелиться сделать решитель­ный скачок и сказать: напрасно сознание надеется, что добро или зло в его выборе. Никакого выбора нет, добро неуловимо как мир; оно явственно как мир и неуловимо как мир. Это может пока­заться неожиданным, но подготовлено всем что мы говорили три семестра о собственности и тем, что говорилось раньше, начиная с темы «Мир» в 1989 году120*. Что добро вот оно, что человек «не хочет» быть добрым, делать добро, потом хочет и начинает бороть­ся как-то против зла — всё это сны сознания, его миражи и сказки. Добро так не может быть устроено человеком, как мир. Зло не оттого что человек «не хочет» добра, по своей «свободной воле» решил в пользу зла, оставим навсегда эту жвачку «свободной воли» и «экзистенциального выбора» для публицистов и скажем, что добро трудно до недостижимости: трудно сделать, чтобы шесть соток стали «добром», а не камнем на шее и проклятием, потом подсчитайте, насколько труднее то же сделать с миром. Добро, как бытие и как мир (вы помните об обратимости бытия и мира), неуловимо. То приятное, что называют «добром» в быту и в этике, лучше было бы называть другим словом, «вежливость, любезность».

Добро как мир, как бытие, но не сливается с ними, а только ускользает с ними. Добро как имение, как собственность нам не­доступно, как не мы устраиваем ту «добу», момент, пору, от чего происходит это русское слово. Момент — доба — добра совпадает

119 В.И. Ленин. Полное собрание сочинений, т. 29, с. 195. 12°* См.: В.В. Бибихин. Мир. СПб.: Наука, 2007.

20. ПРОБЛЕМА МОЕГО Я

251

с моментом бытия и с событием мира, с событием возвращения к собственности. Хорошо, если мы можем его опознать; совсем не обязательно, чтобы могли. Зрения для этого у смертных не хвата­ет. — Нам поэтому доступно не добро, а тема добра.

Точно так же как в добре мы обманываемся в зле, и зло мо­жет по-настоящему для нас присутствовать только как тема зла, когда дело не в нашем «обращении со злом», а в нашем умении обратить внимание на то, как и почему мы так именно решаем тему зла. Единственная возможная для нас борьба со злом поэто­му — способность обратить внимание и поставить или поднять тему зла. Это трудно, гораздо легче решить про себя, что мы со­блазнились злом, не разобрав, что соблазняет и захватывает в так называемом зле нас невидимое, недостижимое добро; ошибка вообразить, будто мы «не устояли», а то как-то воздерживались, и «поддались» злу: мы захвачены всегда захватывающим; человек это место захваченности, мы говорили об этом полтора года на­зад12'*. И не лучше ошибка — замыкание от того, что мы поста­новили для себя считать злом. Ошибка та или другая, при невоз­можности распознать добро и зло, неизбежна (errare humanum est), обращение внимания на это уже означает, что зло для нас стало темой, т. е. мы уже начинаем вставать в правильное отношение к нему.

Еще один экскурс. Замечание о методе. Он — феноменологи­ческий. Феномено-логия — одно из названий в XX веке того обра­щения внимания, которое и есть главный жест мысли, зависящий от нас (озарение, свет от нас не зависят). — И вот успеть заметить, как явилось то, что явилось, как является (феномено-логия) то, что является тем и тем, — наверное трудно (когда я говорю о не­тронутом, неразвернутом добре русского языка, то чуть ли не на первом месте тут должно стоять это наше «является» в значении глагола-связки или вспомогательного глагола, такое расхожее и приевшееся, что хорошие стилисты этого слова избегают как «канцеляризма», между тем как беда не в слове, собственно уди­вительном, — не знаю, в какой еще язык так естественно встроена феноменология; в румынском ana уже заимствование из русско­го, — а в том, что мы перестали его слышать, в нашем слухе). Вещь не просто является такой-то, окном, в смысле пребывает, зафиксирована, числится, но она является такой, выступает, вы-

121* Наверное на курсе «Ранний Хайдеггер» (1990-1992). См.: В. Бибихин. Ранний Хайдеггер (материалы к семинару). М.: ИФТИ св. Фомы, 2009.

252

В. В. БИБИХИН

ходит из неявленности. Мы произносим «является» и не слышим сами себя, видим вещь уже как данность, когда слово приглаша­ет — наше собственное нами произносимое слово — обратить внимание, быть феномено-логами, говорить и думать о загадке явления. То, что наши феноменологи, Шпет, Лосев, не обратили внимания на то, что валялось под ногами, показывает, что фило­софия у нас продолжает оставаться наносной. — Полностью вы­полненная задача «обращения внимания» потребовала бы такого искусства, как в немецкой сказке у ученика чародея, умевшего рапирой отражать все, одну по одной, капельки дождя над головой. Т. е. значит и здесь человеку не ошибиться невозможно, и мечта о методе, который обеспечил бы надежное поступательное дви­жение, должна остаться тоже только темой для разбора: чем такая мечта является, как и где и почему она является, т. е. как сложи­лась — и для чего — иллюзия надежного метода.