17. Есть и нет (7.12.1993)96*

204 Порыв Алкивиада (105 с), «наполнить твоим именем и твоей силой всех, так сказать, людей», всех имеется в виду не сумму Европы плюс Азии плюс еще, а род человеческий —

(не случайно вспоминается христианская формула «ибо Твое есть царство и сила и слава», о Божестве, даже буквально совпадающая с фор­мулой Сократа об Алкивиаде, потому что «имя» — это «слава»; совпаде­ние не случайное, а важное, историческое в двух смыслах.

96* К листу машинописи лекции приклеена записка слушателя: «Представ­ляется чрезвычайно трудным (хотя и мыслимым) отрицать правомерность „узкого", конвенциального употребления терминов полностью и во всех слу­чаях, например, в игре. Возникает вопрос, а возможно ли вообще „широкое" употребление слов, если они связаны множеством контекстуальных и неконтек­стуальных факторов. Ведь еще до всякого контекста слово, произносимое здесь и теперь, например „собственность", уже тем самым не есть „Слово во всей широте того, как оно слывет"; широкое слово может оказаться большим обма­ном, чем „узкое"». Комментарий В. Б. к этой записке: «Я говорю о Ситуации, как этом, сейчас так сложившемся, уникальной, — и то же „контекст", неудачное выражение.

205

Соловьев, эллинистические дутые человеко-боги... (Алкивиад первый и самый чистый из них; здесь действует схема от трагедии к фарсу; уже Александр в сравнении с Алкивиадом типичный; действуют обе схемы не смешиваясь, одновременно по-человечески всё ухудшается, и тут же в истории работает спасительное повертывание самого упавшего, загу­бленного, растоптанного в не просто хорошее, а лучшее; в этом смысле Хайдеггер видит в технике, механизированном искусстве, главную опас­ность всего Нового времени — ив ней же спасение) — т. е. как обезьяна объявила своими ужимками приход человека на земле, так, по Соловьеву, эллинистические цари, люди-статуи, помпезно и глупо фокусничали, объявляя, по-своему, как умели человеко-божески, приход богочело­века, не человека, попробовавшего раздуться до Бога, а Бога, который смирился до человека. — 2) Вторая важная причина, по которой нам лучше всё-таки заметить сходство формул «наполнить силой и именем человечество» и «царство, сила и слава», Сократа и Евангелия, в том, что вообще хорошо уметь замечать единство Афин и Иерусалима, потому что поверхностный эффект их противопоставления, как у Шестова, как у Хоружего для своего поддержания требует узкого понимания Афин и Иерусалима, т. е. их непонимания. Умение видеть сплошную и очень давнюю, намного древнее не только Евангелия, но и Сократа, связность этих на скорый взгляд полюсов, никогда не бесполезно, всегда окупает­ся, и только на этом пути искание не выдохнется, не заставит спасаться в схемы, всегда будет снова и снова открывать настоящее, а не просто примеры для наших удивительных конструкций.),

— порыв Алкивиада к своему делу разбился о вопросы Сократа, рассыпался, превратился в стыд и бодрое желание учиться; уве­ренное незнание, или как лучше сказать, бездумное знание, такое очень часто бывает, превратилось в знание незнания. Какой ме­рой измерить знание? Очень определенной: безотказной, всегда действующей: знанием своего незнания.

206

В. В. БИБИХИН

как никогда раньше и как никому, и так, что никакого метода для нее всё равно не хватит, — а где нет упорной строгости, там просто нет ничего, ни вещи, ни понимания, а метод становится ритуалом. Я мало замечаю, чтобы методологи, теоретики метода боялись и остерегались ритуала; я хотел бы, чтобы метод умел себя прежде всего отличить от ритуала. — Леонардо не нравится Лосеву и вообще мало нравится Востоку в сравнении с Рафаэлем, вообще понимания школы как смиренного упрямства, упрямого смирения у нас мало; вот почему, а не случайно, слово studium остается у нас без перевода; никакой конкурс здесь не поможет, перебора лексики не хватит, всё, что мы можем делать, это сроч­но, пока не поздно, сейчас включиться в это, заразиться школой и техникой, смиренным, отрешенным упрямством, — всё равно путь к своему и к собственному иначе как через это не проходит, оснований не верить Платону у нас нет. Школа — первое и стро­гое, отчуждающее вначале лицо не личного, а родового, каким мы уже догадывались и видели обернется свое (!). Родовое в нем будет обозначаться всё яснее; вот оно уже обозначилось в нелич­ной школе, о которую споткнулся порыв Алкивиада; родовое, но пока еще не родное.

17. ЕСТЬ И НЕТ

207

пропасть, должен собраться) это черта Запада. Нет это черта миро­вой эпохи, которая длится уже долго. Думать, что восточные как-то особенно причастны к соборности или к космосу или к другим богатым вещам, — признак сиротства, дошедшего от отчаяния уже до бреда. Нет у восточных не больше, чем у Алкивиада, интимных отношений с божественными отцами.

Еще раз: суть настроения, на котором стоит сократовская шко­ла, в том, что человек встретился с непоправимыми вещами. Если отец погиб, это поправить уже нельзя. Кажется, что можно попра­вить бедность, на самом деле это так же трудно, как брошенность. Школа не для того, чтобы восстановить непоправимое; она скорее вообще не «для того», а «оттого»: от опоминания, замечания сво­ей ситуации, ничего не оставляющей, кроме внимания и усилия. Как нельзя поправить непоправимое, так и сократовская школа ничему не учит, так сказать, кроме как самой себе.

Вот оценка личной ситуации Алкивиада, Алкивиад гордый человек, поэтому его не утешает, насколько его личная ситуация типичная: (118 b-с): «Беда, беда, Алкивиад, в каком состоянии ты состоишь, ovov яаЭос; тшяоуЭш;! Я его и назвать спотыкаюсь, ну да уж ладно, поскольку мы тут одни, придется сказать. Вот что: с не­вежеством (ct|ia6ia) ты в супружестве, прекраснейший, с самым позорным, как слово твое тебя обличает и сам ты себя. Потому ты и метнулся в политику, прежде чем пройти школу. В состоянии же этом не ты один, но и многие (oi TroAloi) из практикующих (тграттоутсоу) дела полиса, кроме немногих и, наверное, твоего воспитателя Перикла». — Тогда учись у Перикла, проходи его школу и не будешь в браке с невежеством (обняться в супружестве с невежеством — не метафора в свете сказанного на прошлой паре о сплошной связи знания с рождением). Кто считает так?

Еще раз: если бы навести дисциплину добра против зла было делом хирургической или военной операции. Но нет: политика это главные вещи, касающиеся хорошего и плохого, вещей которых, мы сказали грубо для ясности различения онтического списка от онтологического списка, нет; т. е. куда доступа знанию нет. О шко­ле и невежестве говорится не так, что в вопросах полиса пройди школу .и избавься от невежества. Войди в школу, постоянную, и узнай, что невежество в главном, в том, что знать только Богу, в добре и зле, — твое человеческое состояние, всегдашнее. Совсем рядом благополучные музыка, геометрия, коннозаводское дело, гимнастика, которые умеют выучивать своей технике. Это и со­временный критерий научного знания, корректного, умение по­вторить эксперимент, умение научить приемам, методам. 118 d:

208

В. В. БИБИХИН

прекрасный признак любого научного знания, что его знают, когда способны и другого сделать знающим. Теперь — тот же критерий. Но так близко это благополучие, а недостижимо. На пороге между педагогикой-филологией-судовождением и т. д., всем тем, чем Алкивиад не хочет и не будет заниматься, и политикой, войной-миром, хорошим-плохим, чем он будет заниматься, та прекрасная способность обучить обрывается, 118 d: «Перикл [тот самый, кто, наверное, из тех немногих, кто не как толпа мечется в невеже­стве] кого-то мудрым сделал, от сыновей начиная? — Какое там, если оба сына Перикла оказались бестолковыми. — Но Клиния, твоего брата? — Что ты опять же о Клинии говоришь, бредовом человеке?»

Не выходит, срывается передать это знание, политическое общественное. Как же так, говорят же об управлении государ­ственным кораблем, и Сталин и Ленин были мудрые кормчие, и партия была наш рулевой, значит как в судовождении опира­ясь на передовое знание и усвоив всё познанное человечеством, правительство должно было уметь само уметь учить? Нет значит оно срезалось как раз в ту часто повторяемую ошибку, не учло, что близок локоть и не укусишь, что совсем рядом успешные блестящие накопляющиеся знания и прекрасно преподаваемые, преподносимые, и казалось бы государственное искусство рядом с теми знаниями, но нет, тут лежит непереходимый порог, ничего не придумаешь, не скроишь, не натянешь, не слепишь. Значит никакого нет государственного знания, правительствен­ной мудрости и тогда нечего и учиться, нечего и стараться? Нет и здесь строжайшее знание, только вдруг совсем другое, совсем другое чем в науках, мастерстве и умении, по существу другое, знание принципиального незнания и неумения, которого мудрому кормчему и рулевому партии как раз и не хватало, раз она видела себя научной и обучающей. Не знания не хватало, знания была гора, в партийных библиотеках масса книг, целый большой инсти­тут постоянно информировал руководство о всех общественных и другой институт о естественных науках в закрытых сборниках, чтобы знанием, т. е. силой, обладали кому надо. Но их беда была как раз в знании, в неправильной уверенности, что знания тут нет. Философия это наука. Философия это не наука. Чем не два тезиса для дискуссии, «давайте порассуждаем», с одной стороны философия наука, с другой она не наука, может быть искусство, искусству можно конечно обучить, но только одаренного, имею­щего задатки; наверное и для философии нужны какие-то задатки. Так я говорю?

17. ЕСТЬ И НЕТ

209

Кому-то может быть интересно порассуждать о задатках, та­лантах, научности, ненаучности. Настоящий вопрос стоит раньше всего этого и гораздо проще всех мыслимых аргументов и контр­аргументов: есть вещи, в которых полнота знания будет знанием незнания? Или еще проще и еще жестче: есть вещи, которых нет? Ответ на этот вопрос простой, единственный, раз навсегда данный Парменидом: небытия нет. Из бесспорных логически, формально логически и просто логически, высказываний это самое бес­спорное. Небытия нет — это просто верно. — Теперь я говорю: небытия нет — и дело с концом, прекратите всякие разговоры о небытии и давайте займемся делом, ну нет же ведь небытия. Почему не звучит? Что-то не в порядке — что? Или всё в порядке?

Мы сделали, допустим, ошибку, формально-логическое вы­сказывание нагрузили эмоционально, его повело, оно стало играть. Не надо было формально-логическое высказывание нагружать эмоционально. — Но мы ведь не без толку это сделали, а потому, что о небытии говорят, очень много, как же было не рассердиться на это, не запретить людям говорить о том, чего нет. Или не надо было сердиться, а пусть они себе блуждают в несуществующем как хотят, а мы-то про себя будем знать, что небытия нет? знать это себе потихонечку и знать, что всё, что есть, не небытие? делай, говори что угодно, небытия нет, ты не попадешь в небытие?

А вот это вздор, всякий скажет. В чем дело, где я ошибся? Нельзя из утверждения «небытия нет» строить обращенное «всё, что есть, не небытие»?

Не вижу противопоказаний. Ничего плохого нет в том, чтобы сказать: «всё, что есть, не небытие», это и логически, и по-всякому верно.

Почему же я сразу срезаюсь, попадаю в несусветную глу­пость, говоря, что всё равно тогда что говорить и делать, к какому-то бытию я тем самым приобщусь?

Я тут маленькое дело, дело не во мне, а в том, что этим знани­ем, что всё равно всё будет бытием, знанием, в котором логической ошибки нет, — лучше было бы этим знанием ничего не знать, этим знанием не обладать; и знание, что я не знаю, что будет бытием и что будет небытием в моем поступке, слове, знании, безусловно лучше, чем тупое, безвкусное знание, что что бы я ни сказал сде­лал, всё окажется так или иначе бытием. Как вы думаете об этом?

Или даже этого, что из двух «лучше», я по-настоящему тоже не знаю, и самое лучшее знание будет сказать, что из всего этого я не знаю, совершенно не знаю, как на самом деле обстоит дело?

14 В. В. Бибихин

210

В. В. БИБИХИН

Повесть Леонида Андреева: нахождение смысла в билетике трамвая97.

Опять не знаю! Знаю только совсем определенно, что это проваливание в знание своего незнания мне нужно, спасительно, ничего лучше и дороже для меня не будет этого проваливания, и никогда, никогда я не хотел бы поменять это нескончаемое вы­меривание своего бесконечного незнания на «теорию», «убеж­дение», «мировоззрение»; никогда не захочу потерять эту опору, это единственно надежное основание. Да, господа, самое точное, предельное, последнее знание в том, о чем мы говорим, это знание нашего незнания, и его выверенная, опытная, мастерская фор­мула — в последней фразе платоновского «Парменида», до сих пор я намеренно не вспоминал по поводу того, что мы читали в «Алкивиаде», других вещей Платона, теперь только отступлю ради одной последней фразы «Парменида», и то беря ее без попытки разобрать смысл, только как формулу умудренного, знающего себя незнания. В «Пармениде», вы помните, разбирается сначала пред­положение, что Единое, или Первоединое, мы могли бы сказать мир, — есть, потом — что его нет, и последняя фраза: «Единое, есть ли оно или его нет, и само и всё другое ему и для самих себя и для друг друга, всё и во всех отношениях, есть и не есть и яв­ляется и не является, существует и не существует и явствует и не явствует»98*.

Это формула, т. е. строгая, и это не теория, т. е. частный взгляд на вещи Платона, а достоверное знание, с достоверностью таблицы умножения, к которому не может быть ничего прибавлено ни в какие эпохи (хотя формулировка может варьироваться, один из вариантов формулировки мы разбирали сегодня в тезисах «не­бытия нет» и «всё, что есть, не небытие»). Человеку позволено не знать таблицу умножения, но философское знание — общее, и то незнание вечных истин, которое в математике, может быть милым и простительным, а незнание своего незнания, как то невежество, с которым в обнимку в супружестве Алкивиад, сразу и безостано­вочно порождает («порождает» тут не метафора тоже) уродства. Об у-родстве, это тоже не образ и не метафора, нам еще придется говорить.

97 Т.е. я не могу сказать, что для персонажа в том рассказе Леонида Андреева самоубийство от отчаяния лучше удовлетворения от минимального приобщения к минимальному бытию через покупку трамвайного билетика.

98* Ср.: Платон. Соч. в 3-х тт., т. 2. М.: Мысль, 1970, с. 477.

17. ЕСТЬ И НЕТ

211

Разбор полиса в «Алкивиаде» — казалось бы, такого сложного образования, требующего себе целой науки или целой армии наук, политологии, социологии, футурологии, — очень краткий и сво­дится к тому, что что толку говорить о полисе, если нет филии и согласия. Мы констатируем: дважды, обоими словами Платон попадает в то, что русский язык говорит словом «мир» в смысле общества; этимологически, через раннюю историческую общ­ность языков, греческое «филия» то же, что русское «мир» (!). Что это значит? Что и Платон, и русский язык думают об одном? — И Платон, и русский язык по крайней мере указывают в одну сторону: общество не встраивается как популяция в систему мира, выбирая себе в мире нишу, приспосабливаясь к его условиям: человеческое общество в своем существе — это попытка целого мира. Как такая попытка целого мира общество сразу, с самого на­чала несет на себе мир с его проблемой, загадкой и тайной: мира нет в том смысле, в каком муравейник есть или долина реки Нил есть; общество как мир, как филия и согласие взваливает на себя сразу задачу совсем другого рода, чем приспособление, встраива­ние, вообще устраивание, обустраивание или перестройка. Не об этом в обществе и у общества идет дело.

Само наше слово мир в значении общества — русский язык здесь просто намного лучше для мысли, для философии, чем гре­ческий, в этом пункте, — выносит нас в поле главных вопросов. Но тот же шаг сразу делает от себя и Платон, проблематичность согласия накатывается на него сразу, пустая и тупиковая картина общества как общественного договора, как соглашения не зани­мает его ни на минуту: какое, господа, соглашение между теми, в ком согласие с самим собой.

Лучше будет, если мы не станем спешить здесь в этом месте «Алкивиада», где, вокруг страницы 129, настоящий прорыв мысли, где Платона несет, как Парменида на его упряжке коней несет в его поэму, так что у самого Платона должна была кружиться голова и он не успевал подбирать встречающееся, когда важно было не терять этой внезапной быстроты, увидеть что можно, пока не кончится экстаз.

От согласия общества к согласию с самим собой Платон пере­ходит вдруг или, вернее, для античной лаборатории здесь нет даже и никакого особенного перехода, город (полис) повторяет­ся в каждом, как мы бы сказали — каждый это мир. И наоборот, в платоновском «Государстве» упорядочение государства — это одновременно упорядочение строя мысли. Упорядочение строя мысли внутри круглой человеческой головы в «Тимее» Платона —

212

В. В. БИБИХИН

это упорядочение космоса. Когда православное трезвение называ­ет «гражданствованием» (лоАлтегхо, Вейсман99*, «быть граждани­ном, управлять государством») поведение монаха, отшельника, то оно спокойно продолжает это античное сквозное видение, условно так его назову.

Сейчас я сделаю еще одну, снова пробную и краткую, по­пытку шага к тому, что я называю настоящей наукой, по Гегелю, по Леонтьеву, по Ницше, по Розанову, по Флоренскому отчасти тоже. По Гёте. По Хайдеггеру. Это вещь как будто бы проигравшая в столкновении с механизмами, которые уверенно называют себя наукой, но эти механизмы существуют за счет разорения природы, и поэтому они так мощны награбленным и так безнадежно обрече­ны; настоящая наука очень слаба, но она на стороне софии мира, она работает на его восстановление и поэтому за ней конечно будущее, не какое-то, а всё.

Поймите меня правильно. Дело не в аналогиях между головой и космосом, головой и позвонком, психологией индивида и социо­логией или в других аналогиях: дело не в том, что всё устроено варьированием парадигмы или модели. Наверное всё устроено так; если мы будем понимать Гёте, его науковедение, в этом смысле, мы получим просто еще одну схему природы или вселенского устройства, вместо другой схемы, диалектико-материалистиче-ской например. То, что есть символы, «символизм», тоже теория, которая больше мешает чем помогает, потому что настраивает на особое «видение мира», «символическое» например. Чем эта настройка так уж существенно другая, чем любая настройка ума и видения, например так называемая «научная», запрещающая например верить снам. — То, что до всякой настройки человек уже устроен так, что видит на самом деле гораздо больше, чем сам себе сознаётся (чем позволяет его «сознание») — вот что единственно важно, до всяких теорий об «аналогиях» или о «сим­волах». В XX веке доверие к этому открытому, или полному, или хочется сказать непридурковатому, простому видению подорвано, оно отнесено к мистике, к парапсихологии, к экстрасенсорному восприятию, т. е. всё равно вне нормы и разглядывается из окош­ка, через стекло, «ин витро». Когда Эрнст Мах, ученый («число Маха») и философ, приводит примеры расширенного чувства (ощущения), например в полусне с закрытыми глазами лежа в по­стели ясно видит себя самого, свои руки, лежащие на одеяле сверху одеяла, в мельчайших деталях, он относит это видение

"* Греческо-русский словарь.

17. ЕСТЬ И НЕТ

213

к чувству, не отнесет к научному познанию, никак. — Флоренский внимательнее и серьезнее в отношении к этому видению: описы­вая один свой сон, когда он как бы в мелочах рассматривал срез, скол горной породы, с красными прожилками, он догадывается, что это была интроспекция мозга, таким способом видевшего себя во сне. Флоренский знает об этом широком, то что я назвал сквозном, видении, хочет, чтобы оно вошло в науку — но назы­вает это «символизмом», как если бы для приобретения такого видения нужна была мировоззренческая или может быть религи­озная установка. Это не совсем другое, чем приглашать на работу православных плотников, надеясь, что у православного рубанок будет наточен правильнее. — Теперь, посмотрим еще один при­мер. Обряд сватовства и свадьбы. В меру ненарушенности жизни «мира», общины, он соблюдается строже, причем никто не может из его соблюдающих объяснить, почему обряд именно такой и по­чему он должен соблюдаться по мере возможности строго. Все соблюдающие знают, что он должен был бы по-настоящему, «как в старину», соблюдаться еще строже, и у всех есть чутье, под­сказывающее, как именно, в каком направлении, — чутье опять же необъяснимое. — Биолог, вглядываясь в этот обряд, поразился бы, насколько в нем разыграна в лицах, в приходе жениха сначала в лице сватов, потом с дружками, когда невеста сидит неподвижно и ожидает, потом приход целой свиты с женихом, потом оживлен­ная свадьба, потом оставление жениха и невесты одних, — биолог удивился бы, как здесь в лицах, в социуме разыграно и угадано то, что происходит на так называемом клеточном, биологическом уровне. Как в научном эксперименте, в ритуале без микроскопа, без анатомирования — то, что наука изучает своими увеличитель­ными приборами и препаратами. Чем ритуал знает, чем угадывает и суть биологического процесса, и главное, его порядливость, серьезность, обстоятельность? Если бы мы знали. Ритуал сам не знает, он очень ломок, он хрупкий как сон. — Мы гораздо больше видим сонным знающим угадыванием, чем себе доверяем знать; задача науки не проснуться к самоограничивающему сознанию от сна, а проснуться к сну, для сна. Сознанием то сквозное, так называемое «интуитивное» знание спутано.

Скажу свою тайную мысль: философия своим предельным знанием незнания, как в последней фразе «Парменида», к этому знанию, что я назвал «сквозным видением», готовит. К знанию Леонтьевскому, Константина Леонтьева.