1. Идеологизация экономической истории

В России экономическая история долгое время исследовалась с позиций превалирования материального производства и потребления над отношениями собственности, обращения и распределения.

Русский перевод «Капитала» К. Маркса, выполненный народниками Николаем Даниэльсоном и Германом Лопатиным, появился в 1872 г. — раньше, чем в какой-либо другой стране. По словам Франца Меринга, «ему [Марксу. — Ю.Б.] казалось иронией судьбы, что русские, против которых он неустанно и непрерывно боролся в течение 25 лет на трех языках — немецком, французском и английском, оказывались всегда его «доброжелателями». Его труд против Прудона, его книга «К критике политической экономии» также не получили, по словам Маркса, нигде большего сбыта, чем в России. Он, однако, не придавал этому большого значения, говоря, что это — чистое гурманство, которое стремится ухватиться за самое крайнее из того, что дает Запад»16.

На самом деле влияние марксизма на самые широкие круги российской интеллигенции было обусловлено рядом серьезных причин. Появление крупных промышленных предприятий (главным образом, государственных или иностранных) не сопровождалось в России формированием частной собственности как общенационального института. Деревня оставалась преимущественно общинной, городская экономика находилась в руках купеческих гильдий и ремесленных цехов. Узкий слой русских заводчиков жил

II

Экономическая история без экономической теории

одними интересами с рабочими, что не способствовало формированию буржуазии как класса. Попытка П. А. Столыпина в короткий срок создать в деревне слой «крепких хозяев» свидетельствовала о непонимании элитой сложности проблемы частной собственности в России.

Поэтому идеи превращения частной собственности в общественную, ликвидации эксплуататорских классов, перехода от капиталистических производственных отношений к социалистическим не встречали в дореволюционной России серьезного противодействия, напротив, поддерживались лучшими интеллектуальными силами.

Влияние марксистской экономической мысли испытали на себе все отечественные историки народного хозяйства, независимо от их принадлежности к той или иной научной школе или политической партии. Даже те, кому коммунистические идеи К. Маркса были чужды, усваивали его методологию исследования народного хозяйства.

Примером того, как методологические установки определяют направление исследований, их проблематику и формируют корпус источников, может служить труд М.И. Туган-Барановско- го «Периодические промышленные кризисы», опубликованный в 1896 г. и оказавший большое влияние на отечественную, а отчасти и зарубежную историко-экономическую литературу. Находясь под впечатлением идеи К. Маркса о противоречии между производством как средством удовлетворения потребностей человека и производством как техническим моментом в создании капитала, М. И. Туган-Барановский в соответствии с этим формулирует проблематику своего исследования и формирует корпус источников. Его интересуют не все фазы экономического цикла, а только фаза кризиса. Проявление же кризиса он усматривает лишь в падении производства, росте числа банкротств, увеличении безработицы и снижении жизненного уровня низших классов. Поэтому главными источниками М. И. Туган-Барановскому служат те, которые содержат данные о динамике промышленного производства, занятости, заработной плате и потребительских ценах, а вспомогательными — источники, позволяющие осветить формирование производственного капитала, т.е. содержащие данные о сбыте продукции,

26 II

Экономическая история без экономической теории

промышленных займах, динамике отпускных цен, вексельных курсов, кассовой наличности банков17.

На самом деле промышленный кризис является неразрывной частью экономического цикла, включающего в себя фазы подъема, расцвета, кризиса и депрессии, причем предпосылки перехода к новой фазе складываются внутри предыдущей. Оценка кризиса целиком зависит от того, в каком состоянии было народное хозяйство в предшествующей фазе расцвета.

Превращение марксистской теории в государственную идеологию первоначально мало повлияло на историко-экономические исследования. Правда, после большевистского переворота некоторые крупные специалисты покинули страну (П. Б. Струве, С. Н. Прокопович, Б. Д. Бруцкус и др.), но произошло это из-за политических, а не научных причин. Их работы продолжали свободно печататься, распространяться и обсуждаться в советской России.

Положение стало изменяться с конца 1920-х гг. На первой конференции историков-марксистов критике подверглись молодые ученые, уже успевшие прославиться своими яркими концепциями о месте и значении иностранного предпринимательства в российской дореволюционной экономике, о производном характере российского финансового капитала от франко-бельгийского, о роли иностранного лобби в принятии Россией экономических решений (Н.Н. Ванаг, И.Ф. Гиндин, С.Л. Ронин, Е.Л. Грановский и др.)18. Руководитель Общества историков-марксистов М.Н. Покровский обвинил ученых в «экономическом материализме», который правилен сам по себе, но «чисто экономическая интерпретация исторического

II

Экономическая история без экономической теории

процесса приемлема для любого буржуа» и потому «есть источник больших ошибок в марксизме»19.

Затем историки-марксисты обрушились на И. А. Теодоровича и, как ни умолял Емельян Ярославский Покровского «не калечить старого большевика», объявили его народником и правым уклонистом. А вскоре жертвой погрома стал сам М.Н. Покровский, чья теория «торгового капитала в мономаховой шапке» оказалась «базой для вредительства со стороны врагов народа, разоблаченных органами НКВД, троцкистско-бухаринских наймитов фашизма»20.

Смысл происходящего прояснила статья Сталина «О некоторых вопросах истории большевизма», написанная в форме протеста против публикации журналом «Пролетарская революция» «антипартийной и полутроцкистской статьи Слуцкого». Предельно ясно генеральный секретарь ЦК ВКП(б) формулирует, что государство ждет от историков: «Редакция допустила ошибку, поместив статью Слуцкого в качестве дискуссионной статьи... Это значит, что вы намерены вновь втянуть людей в дискуссию по вопросам, являющимся аксиомами большевизма»21.

Руководству страны нужна была такая историческая наука, которая воспринимала бы марксизм-ленинизм как систему аксиом. Перед исследователями ставилась новая и в определенном смысле увлекательная задача: исходя некоторого числа начальных условий, так скомпоновать историческую фактуру, чтобы она этим условиям ни в чем не противоречила. Историк получил чрезвычайно ответственную роль медиатора между сложной, противоречивой исторической действительностью и официально признанным учением.

Постепенно историки экономики стали осознавать новые политические реалии. Одним из первых прозрел Ванаг. Сразу после статьи Сталина он послал в журнал «Историк-марксист» письмо, квалифицируя свои концепции «как ошибки полутроцкистского ха- рактера»22. В доказательство своего верного понимания вождя Ванаг

II

Экономическая история без экономической теории

опубликовал статью «Ленин о военно-феодальном империализме царской России»23.

Все это болезненно отразилось на экономической истории. Историография упростилась, приобрела бело-черную окраску: все успехи отечественной экономики приписывались мудрому руководству большевиков, а во всех провалах обвинялись агенты империализма и враги народа. Но со временем вся эта марксистская риторика приобрела характер обязательных дежурных фраз, слабо связанных с самим исследованием; историки, научились обходить марксизм в тех случаях, когда он препятствовал пониманию действительности.

Например, одним из многочисленных недостатков марксистской теории является то, что в ней производительные силы развиваются имманентно, инновации внедряются только потому, что они способны увеличить производительность. На самом деле экономика устроена сложнее. Инновации разрушают сложившуюся систему экономических отношений и потому они внедряются только тогда, когда это становится жизненно необходимым.

Например, в конце 1940-х — начале 1950-х гг. появились исследования, доказывавшие, что переход от сохи к плугу произошел в России в XIII — начале XIV в., когда для обремененного татарской десятиной и княжескими поборами крестьянства стало жизненно необходимым повысить производительность земледелия.

Неожиданный удар по историографии нанесла критика «культа личности». Из системы аксиом была выброшена вся аксиоматика «Краткого курса истории ВКП(б)». Среди новых аксиом, появившихся после критики «культа личности», наиболее важное значение для экономической истории имели положения о зрелости капитализма в России, самостоятельности ее экономического развития, капиталистическом расслоении деревни, второстепенной роли иностранных капиталов в России, руководящей роли коммунистической партии во всех происходивших после революции экономических процессах, вынужденном, временном и обоснованном характере политики военного коммунизма, переходе к новой эко-

II

Экономическая история без экономической теории

номической политике по заранее разработанному В. И. Лениным плану, нерациональности мелкого крестьянского хозяйства и неизбежности коллективизации, конкурентном характере вытеснения частного предпринимательства из экономики, неуклонном росте благосостояния народа (за исключением периода Великой Отечественной войны).

Это не значит, что все эти положения неправильны. Но справедливость их нужно доказывать, а не постулировать.

Несмотря на это в 1960-е гг. работа по экономической истории России достигла довольно высокого уровня, прославилась многими выдающимися исследованиями (работы С. Г. Струмилина, П. И. Лященко, С. М. Дубровского, И. Ф. Гиндина, А. М. Анфимова, В. И. Бовыкина, В. П. Данилова, В. П. Дмитренко и др.). Благодаря усилиям И. Д. Ковальченко и его учеников советские исследователи экономической истории первыми стали использовать математические методы и ЭВМ. О мировом признании советской историко-экономической мысли свидетельствует регулярное участие отечественных ученых в международных конгрессах по экономической истории, из которых V конгресс (1970 г.) был проведен в Ленинграде.

Это было связано с рядом обстоятельств. Во-первых, при всей его однобокости и утопичности, марксизм включал в себя и ряд верных положений, особенно в той его части, которая основывалась на английской классической политической экономии. Во-вторых, сложившаяся система аксиоматики не перекрывала всех направлений исследований, а допускала в определенных границах и свободный научный поиск. В-третьих, историко-экономические исследования на Западе обладали своими недостатками. В частности, несмотря на предпринимавшиеся попытки, западным ученым не удалось создать универсальную и всеохватывающую методологию исследования. Их работы проводились в рамках разных экономических школ (кейнсианской, неоклассической, институционалистской, исторической, неокейнсианской, монетаристской и др.), каждая из которых была по-своему уязвима.

Наконец, в 1960-е гг. возобновилась практика научных дискуссий. Историки спорили об экономической сущности просвещенного абсолютизма, о «военно-феодальном империализме», «сращивании и подчинении», аграрном рынке, расслоении крестьян-

30 II

Экономическая история без экономической теории

ства, многоукладности, предпосылках коллективизации, времени окончания новой экономической политики.

Правда, в ходе некоторых дискуссий научная аргументация подавлялась обвинениями в искажении марксизма-ленинизма, приверженности к сталинизму. Такой, например, была дискуссия о роли иностранных капиталов в России. Огромное значение иностранных предпринимателей в промышленном развитии России является фактом, который невозможно отрицать. Некоторые историки делали из этого вывод о полуколониальном статусе дореволюционной России, зависимости страны от иностранных инвестиций. Попытку преуменьшить роль иностранных капиталов предпринял И. Ф. Гиндин. Он предложил включать в подсчеты капиталов, принадлежащих иностранцам «лишь иностранные капиталы, владельцы которых живут за границей»24. Однако правомерность такого подхода должна быть доказана.

Гораздо хуже обстояли дела с отечественными исследованиями в области экономической истории зарубежных стран. Здесь исследователи были вынуждены доказывать, что капиталистический строй находится в состоянии кризиса, исторически обречен, хотя действительность этого не подтверждала.

К сожалению, в 1970-е гг. практика научных погромов была возобновлена. В первую очередь была прервана дискуссия о роли иностранных инвестиций в экономическом развитии России. Партийные идеологи стремились доказать, что большевистская революция произошла не в развивающейся, недавно вступившей на путь капиталистического развития стране, а в одной из наиболее развитых в экономическом отношении стран мира. Иначе нельзя было доказать, что коммунизм — это «светлое будущее человечества». Напротив, он оказывался результатом диспропорционального развития экономики, массы социальных противоречий, характерных для раннекапиталистического развития.

Историки, старательно доказывавшие тезис о необычайно высоком уровне экономического развития России, оказались на верхних этажах научной иерархии. Историки, утверждавшие, что Россия II

Экономическая история без экономической теории

находилась лишь на начальных стадиях капиталистического развития, были лишены своих постов. Так, в начале 1970-х гг. П. В. Волобу- ев был подвергнут уничтожающей критике и снят с поста директора Института истории СССР. Пострадали также и его многочисленные сторонники (А. М. Анфимов, Н. И. Павленко, К. Н. Тарновский, В. П. Данилов и др.). О какой экономической истории можно говорить в таких условиях?

Переживший первые погромы А. Л. Сидоров в начале 1960-х гг. сам превратился в погромщика. Он писал о своих бывших товарищах: «Признавая полное подчинение русской банковской системы иностранному капиталу, а царское правительство — безвольным исполнителем политики иностранных банков, Ванаг, Ронин и Крицман фактически превращали (sic! — Ю.Б.) Россию в полуколонию западного империализма. Ванаг, а вслед за ним и Покровский отрицали систему русского финансового капитала, признавая только его зародышевое состояние, т.е. фактически отрицали предпосыл-

27

ки успешного строительства социализма» .

Даже в современных либеральных условиях историки не избавились от большевистской практики погромов, направленных против их коллег, отрицания за ними права на свою точку зрения, приписывания себе знания истины в последней инстанции. Так, например, в изданном в 1997 г. сборнике «Россия и мировой бизнес: дела и судьбы» замечательный исследователь В.И. Бовыкин обрушился на только что вернувшего себе право публиковаться П.В. Волобу- ева за то, что развиваемое им и его сторонниками «новое направление в экономической истории» считало российский капитализм зависимым от европейского «по линии займов, экспорта капиталов, внешней торговли, технологии и т. д.», обнаруживало диспропорциональность развития отдельных отраслей народного хозяйства, рост отсталости России от развитых стран в начале XX в.28

Несмотря на то, что справедливость этих утверждений достаточно очевидна (сравните уровень развития промышленности 27.

Сидоров А. А. В. И. Ленин о русском военно-феодальном империализме. (О содержании термина «военно-феодальный империализм») // Об особенностях империализма в России. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1963. С. 17. 28.

Россия и мировой бизнес: дела и судьбы. Альфред Нобель, Адольф Ротштейн, Герман Спитцер, Рудольф Дизель / Под ред. В. И. Бовыкина. М.: РОССПЭН, 1996. С. 6.

32

-Q- II

Экономическая история без экономической теории

и сельского хозяйства, а внутри промышленности металлургическую и текстильную отрасли) В. И. Бовыкин, в полном соответствии со сложившейся практикой погромов, заявляет: «Эти взгляды не подтверждаются, однако, эмпирическими исследованиями».29 При этом автор не поясняет, какие исследования он имеет в виду.

Зато, в соответствии с давно сложившейся в нашей науке практикой считать итоги исследований американских историков ultima ratio, В.И. Бовыкин ссылается на Пола Грегори, который утверждал: «Темпы роста царской экономики были относительно высоки с точки зрения мировых стандартов конца XIX—начала XX века. Россия принадлежала к группе стран с наиболее быстро развивающейся экономикой, как США, Япония и Швеция»30. Однако, как показали мои исследования, Пол Грегори использовал источники, значительно завышающие темпы промышленного роста дореволюционной России31.

Важно также учесть, какие именно производства стремительно развивались в России, создавая при исчислении общего индекса физического объема промышленного производства ложную картину быстрого роста промышленности в целом. Это горная промышленность, металлургия и металлообработка, химия — т. е. те отрасли, в развитии которых большое участие принимал иностранный капитал.

В несколько лучшем положении находились исследователи докапиталистических экономик. Однако и они были обязаны исповедовать ряд положений, сформулированных классиками марксизма-ленинизма при недостаточном знакомстве их с фактами древней истории. Правда, в ряде случаев им позволялось поправить Маркса и Энгельса.

Например, Ф. Энгельс считал выделение пастушеских племен из массы охотников и собирателей «первым крупным общественным разделением труда», произошедшим задолго до образования первых государств32. Однако исследования этого не подтвердили. В изданной Институтом этнографии в 1975 г. коллективной работе 29.

Там же. С. 6. 30.

Там же. С. 7. См. Также: Gregory P. R. Russian National Income, 1885 — 1913. Cambridge, L., N. Y., 1882. P. 192. 31.

См.: Бокарев Ю. П. Темпы роста промышленного производства в России в конце XIX начале XX в. // Экономический журнал. 2006. № 11. С. 158 — 190. 32.

Маркс К., Энгельс Ф. Избранные произведения: В 3 т. Т. 3. М.: Политиздат, 1966. С. 352.

33

II

Экономическая история без экономической теории

о первобытном обществе доказывается, что «становление производящего хозяйства в Старом Свете сразу произошло в комплексной земледельческо-скотоводческой форме, а скотоводство обособилось довольно поздно»25.

Смена методологической ориентации в экономической истории России новейшего времени совпала со сходом со сцены лидеров крупнейших историографических школ: И. Ф. Гиндина, В. К. Яцунского, И. Д. Ковальченко, В. И. Бовыкина, В. П. Дмитрен- ко, К. Ф. Шацилло и др. Это сделало кризис отечественной экономической истории особенно тяжелым и затяжным. 2.