Глава 11 КАЖДОМУ ПО ДЕЛАМ ЕГО

Наша жизнь столь полно погружена в частную собственность, что легко принять даруемые ею блага за данность. Однако некоторые повседневные ситуации позволяют нам увидеть, как выглядит жизнь в ее отсутствие.

Важно то, что в квартирах нет индивидуальных счетчиков. Все потребляемые коммунальные услуги измеряются на входе в дом. Затем сумму счета делят между жильцами (поровну, как мы договорились). На оплату коммунальных услуг — газа, воды, отопления и электричества — идет примерно треть годового бюджета дома, составляющего 1 млн долларов. И в потреблении электричества появляются прекрасные возможности для «безбилетни- чества».

Как распределяются права собственности на коммунальные услуги внутри дома? Все владельцы (или арендаторы, потому что многие квартиры сдаются) могут использовать столько воды, электричества и мазута, сколько пожелают, безо всяких ограничений. А потом каждый оплачивает примерно трехсотую часть счета за услуги. Короче говоря, совпадение потребления и оплачиваемого счета было бы чудом.

>

Посмотрим сначала на Мэри, которая добросовестно выключает за собой свет и термостат. За год она немного уменьшает счета всего дома за электричество, но сама получает лишь одну трехсотую от сэкономленного. Она делится со всеми жильцами дома плодами своей экономности, но на нее полностью ложатся все издержки такого поведения: свету нее тусклее, зимой в квартире холоднее, а летом жарче). И ее счета за электричество лишь чуть меньше, чем были бы, если бы она расходовала его, не жалея. Предположим, что своей экономностью Мэри сберегает за электричество на 150 долларов в год. Эта сумма, следовательно, раскладывается на всех обитателей дома поровну. В результате и ее личный счет, и счета остальных жильцов за год уменьшаются на 50 центов.

А теперь заглянем к ее соседу Тому,- который, по чистому совпадению, очень похож на автора. В супермаркете он покупает многоваттные лампочки, а вечером, уходя из дома, беспечно забывает погасить свет. Зимой он обогревает квартиру, а летом включает кондиционер. Но на него ложится только одна трехсотая часть цены всех этих излишеств. Единственный входной счетчик и оплата счетов поровну позволяет ему взвалить на остальных плату за свою расточительность, а самому пользоваться комфортом. Он живет с комфортом, а другие платят за это.

Посмотрим, что происходит, когда он в августе решает на неделю уехать из дома. В порыве сознательности он сначала решает перед отъездом выключить кондиционер. Но потом прикидывает, что тогда он вернется в жаркую квартиру, и потребуются часы, чтобы ее охладить. Поэтому он оставляет кондиционер работать. Дополнительные расходы составят, скажем, 15 долларов. Осознанно или нет, но он действует исходя из следующего расчета: лично заплатит только одну трехсотую этой суммы, то

есть 5 центов. Но столько же заплатит каждый жилец. Расходы Тома на возвращение в прохладную квартиру составят пятачок, но и все остальные жильцы дома выложат по пять лишних центов за его комфорт.

Такая организация дела очевидным образом толкает людей к избыточному потреблению. Исторически доля расходов на оп- * лату коммунальных услуг увеличивалась, несмотря на постепенную замену старого электрооборудования более экономичным. Когда проезжаешь рядом с домом в темное время суток, он сверкает огнями, как рождественская елка. Представитель Потомак- ской компании электроснабжения говорит, что когда в таких домах устанавливают в каждой квартире электрические счетчики, потребление энергии обычно падает примерно на 25%.

Корректирующий механизм известен: счетчики в каждую

квартиру. В многоквартирных домах счетчики — это инструмент

приватизации коммунальных услуг. Благодаря разделяющим квартиры стенам энергии в таких домах уже при

ватизировано. Счетчики позволяют сделать оплату пропорциональной потреблению. Так коммунальные услуги переходят из общественной собственности в частную.

Но ввести эти новшества не так-то просто. Установка счетчиков стоит денег. При этом, правда, экономится энергия, так что расходы окупятся, скажем, за десять лет, но советы, управляющие кондоминиумами, обычно выступают против таких проектов, в основном из-за того, что владельцы квартир (то есть люди, избирающие советы) обычно не рассматривают свои квартиры как долгосрочное капиталовложение. Будущее всего дома — это не их будущее. Большинство жильцов планируют в ближайшие год-два продать квартиру и съехать и не хотят нести расходы, выгода от которых достанется в основном не им, а следующему владельцу квартиры.

Известно, что наличие квартирных счетчиков повышает ценность здания, так что продажная цена расположенных в нем квар - тир соответственно возрастет. Настойчивые руководители кондоминиума могли бы уговорить жильцов пойти на такие расходы. Но дело в том, что в потреблении коммунальных услуг проблема «безбилетничества» практически невидима. Когда на совете жильцов однажды эта проблема была поднята, один из членов совета возразил, что расхода энергии одним жиль

цом будет немедленно съедено возросшим потреблением другого жильца.

Сделаем следующий шаг в анализе коммунальных услуг. Предположим, что совет кондоминиума решил: система с единственным счетчиком на входе в дом недопустима. Но совет возражает против установки квартирных счетчиков — скажем, не только из- за связанных с этим расходов, но и потому, что члены совета разделяют философское отвращение к самой идее приватизации. Они признают, что коммунальные услуги на дармовщину приводят к тому, что появляются выигравшие и проигравшие, а хорошие люди субсидируют плохих, и решают, что ситуацию нужно исправить. Итак, они объявляют программу борьбы с энергетическим эгоизмом в доме и за достижение «энергетической справедливости» , но без приватизации. Что они будут делать?

Начнут они с увещеваний. Развесят в лифтах и коридорах плакаты, подсунут под двери жильцов листовки: «Думай о других!» «Выключай свет, когда он не нужен!» На самом верху вывесят огромную растяжку (как в советской Москве): «Этот дом борется за энергетическую честность и справедливость!» Но через пару месяцев станет ясно, что желаемого результата нет. Мэри стала экономней, чем обычно, а Том игнорирует все призывы.

Тогда совет кондоминиума решает перейти к более суровым мерам. Нанимают «энергоконтролеров», и они каждый вечер патрулируют по коридорам и стучат в двери. «Есть кто-нибудь дома? На дворе стало прохладней. Вы уже выключили свой кондиционер?» Но жильцы очень быстро привыкают ко всему этому и перестают обращать внимание на патрули. Мэри и так ведет себя безупречно, а Том не поддается исправлению. Потребление энергии не снижается.

Тогда будут приняты более радикальные меры. Энергетические патрули получают дубликаты квартирных ключей. Жильцам объясняют, что вторжение в частную жизнь будет минимальным: патрульные могут войти в квартиру, только не получив ответа на стук в дверь. Так что они будут входить только туда, где никого нет дома, а «когда людей нет дома, нечего жечь лампочки и гонять кондиционер». Однако через некоторое время выясняется, что люди приспособились: они либо подкупают патрульных, либо с помощью электроники изображают свое присутствие дома.

По ходу дела совет взвалил на дом немалые новые расходы: патрульным надо платить. И им платят. Результаты нулевые. В конце концов патрульных наделяют полномочиями полиции, и теперь они могут входить в любую квартиру в любое время. Как совет оправдает эту последнюю, драконовскую меру? Сошлется на признанный авторитет. Именно Ленин в 1918 году сказал: «Мы ничто не признаем частным делом».

Это, разумеется, фантастический сценарий, потому что жильцы давно бы переизбрали совет и не допустили такого развития конфликта либо продали свои квартиры и разъехались кто куда. Но он показывает, что если заменить законы частной собственности увещеваниями (т.е. «образованием»), теряетсяи экономическая эффективность, и справедливость. А когда вводятся меры принуждения, о неприкосновенности частной жизни можно забыть.

Согласно закону Ерэшема плохие деньги вытесняют из обращения хорошие. Согласно логике «общинных выпасов» плохие люди вытесняют хороших. Рассмотрим пример федерального бюджета, который, на первый взгляд, не связан с вопросом О ПОТреблении энергии. Бюджет можно представить как общий котел с деньгами, в который ежегодно закачивают 1,7 трлн налоговых долларов, принадлежащих налогоплательщикам. Вокруг котла собрались 435 конгрессменов и 100 сенаторов. Источником их власти и влияния является исключительное «право откачивания». Они действуют в условиях следующего ограничения: откачивание можно вести только тогда, когда в нем одновременно участвует большинство. При выполнении этого условия деньги можно откачивать и отправлять назад, в свои избирательные округа. В основе необходимого большинства лежит принцип «ты — мне, я — тебе»: конгрессмен голосует за проект, выгодный избирательному округу коллеги, а тот отвечает взаимностью, и так далее.

Федеральные расходы продолжают расти по той же причине, что и потребление электроэнергии в доме с одним счетчиком на входе. В самом Конгрессе на входе только один «счетчик», потому что налогоплательщикам, как и жильцам нашего дома, приходится платить по одной ставке независимо от того, будут ли в их округе финансироваться какие-либо федеральные проекты. Дело в том, что федеральный налоговый кодекс един для всех штатов. Поэтому все законодатели ведут себя как транжиры — стараются поскорее откачать из общего котла все что можно (т.е. голосуют за большинство законопроектов о расходах).

Предположим, что кандидат ведет кампанию под лозунгом, что он, в отличие от всех остальных, будет осмотрительно расходовать деньги налогоплательщиков. Если он попадет в Вашингтон, то будет голосовать против ненужных расходов. Проблема в том, что такое поведение, сколь бы похвальным оно ни было, вряд ли побудит его коллег вести себя так же. Напротив, им останется больше денег для закачивания в свои избирательные округа. Маловероятно, что такой кандидат будет избран. Но предположим, что он победил.

Попав в Вашингтон, этот конгрессмен поймет то, чего не понимал входе избирательной кампании: голосуя против расходов, он во многих случаях лишит своих избирателей возможности получить назад те деньги, которые они внесли в общий котел (в виде налогов). Поэтому, вместо того чтобы голосовать против расходов, он присоединится к всевозможным коалициям, чтобы выбить побольше денег для своих избирателей. Некоторые избиратели, вспоминая обещания конгрессмена, придут к выводу, что он «продался». На самом деле за изменением его поведения стоит не личная слабость, а институциональная логика Конгресса.

Подход к бюджету как к «общественной собственности» помогает понять, почему избиратели голосуют за расточительных законодателей и прижимистых президентов. В отличие от отдельных законодателей президент, вооруженный правом вето и правом налоговых инициатив, имеет возможность понижать объем общего «котла». Это дает избирателям возможность, которой у них нет на выборах в конгресс, подать голос против всех законодателей разом: против тех, кто откачивает налоговые доллары, чтобы израсходовать их неведомо где.

Эквивалентом квартирных электросчетчиков в бюджетном процессе было бы такое изменение налогового кодекса, чтобы в каждом избирательном округе подоходный налог повышался или понижался в зависимости от того, как соответствующий конгрессмен голосовал за расходы в предыдущем году. Тогда транжиры взваливали бы повышенные налоги на своих собственных избирателей. Можно уверенно предсказать, что эта реформа быстро привела бы к снижению федеральных расходов, а все разговоры о бюджетном дефиците остались бы в прошлом. Нет нужды говорить о том, что подобная налоговая реформа даже не рассматривается.

Едва ли можно отрицать, что в доме с одним счетчиком на входе сложилась несправедливая ситуация, иначе говоря, что Том ведет себя эгоистично. Несправедливость возникает из-за того, что институциональные условия (коллективной оплаты счета) позволяют ему перекладывать на соседей издержки, которые по справедливости должен нести он сам, или из-за того, что, извлекая выгоды из такого решения, он ведет себя расточительно и эгоистично. Сама система оплаты морально и материально «поощряет» его неправильное поведение. Ему выгодно быть расточительным и эгоистичным. Отсюда следует, что эгоизм, который принято считать моральным пороком капитализма (экономической системы, основанной на частной собственности), гарантированно проявляется там, где частная собственность либо не существует, либо трудно определить права собственности и обеспечить их соблюдение.

Предположим, что в этом доме наконец-то приватизировали потребление электроэнергии. Счетчики уже стоят, Том снова собирается летом на недельку сбежать из города. Е[а этот раз он уж точно выключит свой кондиционер перед отъездом. Он знает, что если не сделает этого, то счет в конце месяца будет на 15 долларов больше. Можно ли сказать, что он поступает эгоистично, выключая кондиционер перед отъездом? Вряд ли есть смысл обвинять в эгоизме того, кто ведет себя экономно. Разве мы называем эгоистом небогатого человека, покупающего дешевый рубленый бифштекс, а не дорогой натуральный?

А теперь предположим, что Том решил не выключать кондиционер перед отъездом. Счетчик крутится, но он предпочитает заплатить на 15 долларов больше, чтобы не возвращаться в раскаленную квартиру. Разве он поступает эгоистично? Это обвинение снова бессмысленно, потому что расходы несет он сам. Наказание соответствует расточительности. Если у него плохо с деньгами и он пытается экономить, то можно сказать, что, оставив включенный кондиционер, он свалял дурака, но ничего эгоистичного в этом нет.

Рассмотрим случай человека, который идет в магазин и покупает еду на шестерых, приглашает пятерых на обед и львиную долю приготовленного съедает сам. Остальные расходятся по домам голодными. Он действовал эгоистично? Несомнен- но. (А точнее, по-хамски.) А теперь представим, что шестеро пошли в ресторан и договорились, что каждый платит за себя. Один член компании заказывает самые дорогие блюда — и платит за них сам. Он действует эгоистично? А что, если они решили взять общий счет и оплатить его поровну? Пятеро ведут себя экономно, а один жизнерадостно шикует. Он действует эгоистично? Разумеется. Представьте себе общий котел в некоей артели. Один возвращается раньше всех и торопится съесть побольше. Это эгоизм? Да.

Я говорил выше, что в доме с одним счетчиком на входе Том под влиянием сознательности сначала решает выключить кондиционер перед отъездом из города. Из всех рассмотренных выше примеров следует, что если в ситуации можно руководствоваться сознательностью, то в ней можно проявить и эгоизм; но когда место общественной собственности занимает частная, разговор о сознательности и эгоистичности лишается всякого смысла. Эгоистичные поступки возможны только при условии, что права собственности определены нечетко или вовсе не определены, потому что именно в таких ситуациях человек, исходя из личных интересов, имеет возможность переложить свои расходы на других.

Эгоист — это тот, кто, пренебрегая честностью, берет себе чрезмерно большую долю некого общего блага, тем самым оставляя прочим несправедливо мало. Е[о подобная ситуация исключена, если все согласовано, если все доли определены и распределены. Поэтому можно возразить тем, кто утверждает, что если частная собственность и «работает», то только потому, что открывает простор для эгоизма. Мы можем ответить, что эгоизм может царить только там, где нет частной собственности.

Противник частной собственности может, тем не менее, настаивать, что в идеале люди должны действовать бескорыстно, не поддаваясь действию всевозможных экономических стимулов, морковок и счетчиков. Самим своим существованием такие механизмы неизбежно разрушают надежду на чисто моральное совершенствование, которое в идеале не может быть связано ни ч

с какими морковками. (В конце концов, настоятель монастыря не пытается укрепить праведников на духовном пути, предлагая им материальное вознаграждение.) Даже если мы согласимся, что общественным идеалом является бескорыстие, лучше не делать его основой системы, в которой бескорыстные оказываются заложниками наихудших. Порядок, при котором вознаграждение достается наихудшим, не может привести ни к чему хорошему. Как написал Гарретт Хардин, неуправляемые общинные выпасы порождают «звериный эгоизм, неравенство и несправедливость »'.

Читатель, конечно же, согласится, что установка в квартирах индивидуальных счетчиков обеспечит снижение потребления, — иными словами, это экономически выгодно. Но важнее то, что тем самым будет обеспечен недостающий элемент справедливо - сти. Когда Том, уезжая из города, оставляет включенный кондиционер, отлично зная, что «дому» это будет стоить доллары, а ему лично только несколько центов, он поступает не только расточительно, но и несправедливо. Систематическая несправедливость наносит куда больший ущерб общественному согласию, чем систематическое расточительство.

В «Сумме теологии» святой Фома Аквинскийутверждает, что «справедливость — это постоянное и твердое желание давать каждому то, на что он имеет право»212, а Томас Гоббс считал это «определением справедливости, даваемым схоластами»213. На другой странице Фома Аквинский сказал, что «справедливость в собственном смысле слова — это особое достоинство, цель которого в совершенном воздаянии, которое заключается в том, чтобы дать нечто в точности равноценное. Но имя справедливости распространяется на все случаи, в которых воздается нечто должное». Обеспечивая каждому то, на что он имеет право (большие счета за электричество расточителям и небольшие — людям бережливым), частная собственность способствует установлению справедливости в сфере экономики. Мы уже видели, что если частная собственность впервые устанавливается там, где все было общим, она обращает на каждого из участников экономические последствия его действий, и кто-то оказывается наказан, а кто-то вознагражден.

Таким образом, в кондоминиуме результат приватизации коммунальных услуг в точности соответствует традиционному определению справедливости. Великое благо, даруемое частной собственностью, состоит в том, что люди извлекают выгоду из собственного усердия и при этом отделяют себя от негативных последствий чужих действий. Это благо можно уподобить стене из невидимых зеркал, окружающей людей, семьи и предприятия, — зеркал, которые обращают на каждого последствия его собственных действий. Прилежный получает плоды своего прилежания, а экономный — плоды своей экономности; и то же самое происходит с недальновидным и мотом. Каждому отдается должное — иными словами, каждый вкушает справедливость в рабочем порядке.

В этом ее главное достоинство, многократно превышающее все остальные. Можно согласиться с экономистами, что частная собственность «интернализирует экстерналии», или с философами, что она порождает «социальную справедливость».

Разумеется, между кондоминиумом и обществом есть разница. Кондоминиум примечателен изначальным равенством своих обитателей. Каждый владеет одной квартирой и, соответственно, имеет равный со всеми доступ к коммунальным услугам. Во внешнем мире, где у людей изначально неравное имущественное положение, все иначе. Ситуация кондоминиума показывает, что отсутствие учета индивидуального потребления коммунальных услуг порождает несправедливость, а установление квартирных счетчиков устраняет ее. Чтобы перенести эту аналогию на внешний мир, придется пренебречь исходным имущественным неравенством.

Не приходится отрицать, что любая из известных систем частной собственности начинается с имущественного неравенства; верно и то, что приблизительное равенство богатства в моральном плане предпочтительнее большого неравенства. Люди «созданы равными», и справедливость имеет отношение к равен

ству. Фома Аквинский допускает, что она является «своего рода равенством». Если отец обращается с двумя детьми по-разному или если судья суров к одному подсудимому и снисходителен к другому, это может поначалу показаться несправедливостью. В обоих случаях мы свяжем несправедливость с неравным обращением. Е[ри ближайшем рассмотрении, однако, это может оказаться справедливым. Один из детей может быть инвалидом, а один из подсудимых — рецидивистом214.

Однако во всем обществе нельзя «начать заново» с состояния имущественного равенства. Нынешнее распределение собственности достигнуто в результате длинного ряда добровольных еде - лок и наследований, благодаря чему плоды труда и воздержания накапливались в ходе одной жизни и в череде многих поколений. Именно по этой причине критики сумели поставить под сомнение законность собственности: как узнать, было ли первоначальное приобретение мирным и ненасильственным? Разве можно суверенностью сказать, что, по словам политического философа Алана Райана, первые собственники не были «теми, кто завладел ею, вцепился в нее и в конце концов заставил всех признать законность первого владения»?215 Если все было именно так, то на всю последующую модель собственности ложится пятно сомнений. В XVIII веке Томас Пейн утверждал, что именно это случилось во времена норманнского завоевания. В Англии, писал он, «огромные земельные имения, являющиеся теперь наследственной собственностью, были отняты у мирных обитателей страны. Е[е существовало возможности приобрести такие имения честно. Если спросить, как они могли быть приобретены, ответ будет один — кражей. Совершенно определенно, что они не были приобретены торговлей, ремеслом, промышленной или сельскохозяйственной деятельностью. Как же они были приобретены? Аристократы, стыдитесь услышать о своем происхождении, ибо вашими прародителями были воры. Они были Робеспьерами и якобинцами того времени. Награбив, они постарались избавиться от позора, скрыв свои настоящие имена под выдуманными, которые они назвали титулами»0.

В «Трактате о человеческой природе», написанном за 50 лет до разоблачительных откровений Пейна, Давид Юм утверждал, что «стабильность собственности» настолько важна для жизни любого общества, что неразумно даже думать о лишении права собственности тех, кто владеет ею долгое время. «Часто случается, что с течением времени право первого владения становится спорным», говорит он, так что бывает невозможно разрешить эти разногласия. В этом случае «естественно вступает в силу право длительного владения, или давности, дающее человеку в полную собственность все, чем он пользуется. Природа человеческого общества не допускает очень большой точности [в подобных решениях], и мы не всегда в состоянии вернуться к первоначальному положению вещей с целью определить их наличное состояние»216.

Поскольку этот выпад был чисто прагматичным, моральные аспекты дела он не затрагивает. Юм мог бы добавить: когда у нас , что собственность была приобретена силой, и можно только предполагать, что так оно и было, несправедливость, связанная с изъятием ее у собственников, будет намного большей, чем если мы решим пренебречь вероятностью того, что отдаленные предки нынешних собственников были ворами. Отдаленную во времени предположительную несправедливость нельзя «исправить» той, что заведомо совершается здесь и сейчас. Разговоры о вероятно преступном происхождении только вносят в общество дух горечи и раздоров. Они не могут быть основанием для перераспределения собственности спустя столько поколений. Если бы организованное политическое движение потребовало удовлет - ворить столь теоретическое недовольство, это означало бы не что иное как революцию.

Даже получение наследства может вызвать ощущение несправедливости. Наследство нелегко оправдать соображениями заслуги. Здесь, однако, нам следует руководствоваться правами первоначального собственника, в том числе и его правом выбрать наследников. Возможно, что выбранный им наследник будет не самым заслуженным, но у других-то и вовсе нет прав помешать добровольной передаче честно заработанного богатства. Стоит помнить и о том, что конкуренция в рыночной экономике столь неумолима, что хорошие привычки или соответствующие им пороки за короткое время лишают большого значения лотерею наследования. Замечание Джорджа Оруэлла о том, что к пятидесяти годам человек имеет то лицо, которое он заслужил, наводит на мысль об аналогии в виде свободного рынка. В рыночной экономике состояние, принадлежащее династии, может быть заработано тремя или четырьмя предыдущими поколениями.

Моральное оправдание рыночной системы должно в итоге опираться на принцип законности добровольных сделок и незаконности насилия. Существующее распределение собственности есть результат накопления платы, предложенной и принятой, за добровольный труд. Эти доходы были обменены на движимое и недвижимое имущество по взаимно приемлемым ценам. С точки зрения справедливости, любое альтернативное решение наталкивается на ту трудность, что его реализация невозможна без применения насилия. Кто-то должен под принуждением

ч

передать собственность или выполнить работу. Трудно понять, каким образом насилие может быть морально предпочтительнее, чем добровольные отношения.

Но слабые аргументы о пятнах на репутации первого приобретения и наследования выдвигали вновь и вновь, а в XX веке «социальная справедливость» все в большей степени истолковывалась в понятиях перераспределения доходов и богатства. Роль морального наставника перешла от теолога к статистику. И это привело к более радикальному преобразованию, которое стало важным фактором нашей политической жизни. Если справедливость понимается как уравнительное распределение, тогда неравенство, порождаемое индивидуальными различиями в характере и одаренности, понадобится сглаживать постоянным перераспределением. Заслуга, добродетель, моральные проступки, усердие и праздность — все это следует убрать из расчетов того, что справедливо и что нет, а порождаемые ими различия подлежат неустанному нивелированию.

Именно это предложил гарвардский профессор Джон Ролз в своей влиятельной книге «Теория справедливости». Приписывая вину за несправедливость непохожести людей, он предлагает предотвращать «использование случайностей природных дарований и социальных обстоятельств как факторов в поиске политических и экономических преимуществ»8. Вырастающее из такого рода случайностей неравенство «незаслуженно», пишет он, а потому должно быть «исправлено»9. Фактически он предлагает считать талант «коллективной собственностью». Поразительно, что для того чтобы делегитимизировать старое понимание справедливости, он обращается к вышедшей из моды идее заслуги.

Живя в сегодняшней реальности, легко упустить из виду, насколько революционной была идея сделать право на социальное обеспечение функцией дохода и богатства, а не характера. Система была умышленно оторвана от морали. Но если материальное неравенство, вытекающее из различий моральных достоинств, следует выравнивать с помощью перераспределения, значит, мы уже снялись с якоря справедливости. Ее место по умолчанию заняло стремление к равенству. По сути дела, теории справедливости, ставящие распределение превыше всех остальных критериев, позволяют назвать несправедливость справедливой. Ведь явной несправедливостью будет отнять собственность ради перераспределения, не обращая никакого внимания на методы ее приобре-

g “

Ролз Дж. Принципы справедливости. Новосибирск: изд-bq Новосиб. ун-та, 1995. С. 29. г

9 Тамже. С. 131.

тения или на достоинства и усердие тех, кто ее приобрел, или тех, кому ее собираются отдать.

Это еще и материалистическая философия. Зачастую люди имеют меньше, потому что они безразличны к материальным благам: нашептывания философов не дошли до их слуха или не сумели возбудить в них недовольства. Сущностью такой системы является оскорбительно несправедливое сравнение. Предполагается, что каждый озабочен тем, насколько другие «преуспели в погоне за выгодами», как заметил М. У. Джексон в книге «Вопросы справедливости»10. Люди сравнивают свое положение с положением других и огорчаются, даже если их достаток выше, чем был у 99% людей на протяжении всей истории человечества. Ролз отмечает, что зависти «следует опасаться и избегать», и его это волновало. Но «поскольку в публичной концепции справедливости простота желательна сама по себе, — говорит он далее, — условий, которые выявляют извинительную зависть, следует по возможности избегать»11.

В книге «Мираж социальной справедливости» Хайек приводит еще одно обоснование того, почему «распределение» богатства не выдерживает критики как мера справедливости. Понятие «рыночное распределение» — это то, что оксфордский философ Гилберт Райл назвал выражением, систематически вводящим в заблуждение: оно предполагает существование несуществующего распределителя. Приобретение входе добровольного обмена не имеет ничего общего с распределением. Подлинное распределение, конечно, может быть несправедливым. Если государственным чиновникам поручено проследить, чтобы каждый получил положенный по закону надел земли, а они нарезают землю одним, но отказывают другим или раздают лучшие участки своим друзь - ям, то здесь мы имеем дело с несправедливым распределением12. Это та ситуация, о которой в связи с концепцией распределительной справедливости говорит Аристотель в «Никомаховой этике»: «Один вид справедливости связан с распределением почестей, имущества и всего прочего, что может быть поделено между согражданами определенного государства (именно среди них один может иметь в сравнении с другим несправедливую или справедливую долю) »13.

Заметьте, что в командных экономиках и в обществах с коллективной собственностью осуществляется реальное распределе- ние. Несправедливость в этом случае — реальная возможность. Когда в Плимутском поселении происходила приватизация зем - ли, ее распределением занимался, несомненно, сам Уильям Бредфорд. Очевидно, что он мог распределить ее несправедливо, и даже почти наверняка так оно и было. Ему было бы очень трудно учесть все различия в качестве земель. Но из воспоминаний Бредфорда ясно, что возникшее при этом неравенство считалось малосущественным в сравнении с пережитым при этом всеми великим моральным облегчением. Следует помнить и о том, что, как подметил Энтони Флю, самое большое неравенство существует между тем, кто приказывает, и тем, кто подчиняется. Но разделение на начальников и подчиненных неизбежно, если мы хотим, чтобы вещи распределяли с помощью силы. Для большинства людей подобное неравенство приемлемо куда менее, чем простое различие доходов.

Так как «Теория справедливости» Ролза сыграла важную роль в легитимизации нашего нынешнего истолкования «социальной справедливости», стоит кратко ознакомиться с критикой этой работы, предложенной оксфордским профессором Дж. Р. Лукасом. В теории Ролза группа разработчиков конституции решает вопрос о наилучшем устройстве общества. Впоследствии им самим придется жить в этом обществе, но, составляя его правила, они пребывают под «пеленой неведения». Это означает, что они не могут знать, каким будет их положение в этом обществе. Среди них могут быть люди талантливые, ущербные или посредственные. Каким будет наилучший набор правил, принятый людьми, оказавшимися в такой ситуации? Вот так представлял себе Ролз проблему справедливости.

Он пришел к выводу, что разработчики выдвинут два общих принципа. Во-первых, каждый человек должен обладать наибольшей свободой, которая только совместима с равной свободой для всех. Во-вторых, существующие в обществе материальные блага — доход и богатства — должны быть «распределены поровну, если только не окажется, что неравное распределение каких-либо или всех благ будет выгодно наименее благополучным»217. По сути дела, он поддержал (классическую) либеральную доктрину равного права на свободы, но присоединил к ней требо - вание наибольшей степени равенства, совместимой с устойчивым длительным функционированием общества.

В 1980 году Лукас поставил любопытный вопрос — в самом ли деле Ролз говорил о справедливости. «Похоже, что его интересовала рациональная модель не справедливости, а предусмотрительности», — пишет он. Если человек оказывается в роли творца конституции и при этом его окружает пелена неведения о себе и своем будущем, а он пытается выбрать наилучшие правила для всех, действительно есть смысл позаботиться о страховочной сетке на случай, если его будущее окажется незавидным. «Но такое решение не имеет никакого отношения к справедливости; оно ориентировано на будущее, а не на прошлое; оно основано на неведении, а не на знании; и за ним стоит озабоченность собственными выгодами, а не "правами" других».

Лукас добавляет, что справедливость «более точна», чем допускает Ролз. «Она имеет отношение к конкретным людям и к конкретным проступкам и к тому, как их исправить». Совершить проступок может любой —даже богатый. Теория справедливости должна иметь отношение ко всем членам общества, не только к бедным, и она должна искать ручательства того, чтобы никого не затаптывали и каждый мог бы жить в ладу с обществом218.

Под давлением эгалитаристских настроений справедливость была очищена от морали и представлена как система социальной защиты. Но равенство — это не более чем первое приближение к справедливости — исходная точка. Равенство лежит на поверхности, а неравенство заключено в тонкостях справедливости, которая требует чего-то сделанного точно по мерке каждого человека.

Ранее высказывалось предположение, что система свободного рынка делает справедливость обыденным явлением. Причина в том, что в обычной гражданской жизни условия торговли настолько лишены произвольности, что несправедливости неоткуда взяться. Если я иду в продовольственный магазин и набираю товаров на 50 долларов, я не совершаю ничего «справедливого», когда для оплаты вручаю кассиру 50 долларов. В этом нет ни доб - родетели, ни мудрости. А в условиях конкуренции вряд ли стоит утверждать, что цены в этом магазине несправедливы (если они выше, чем в соседнем) или справедливы (если они такие же или ниже). Владелец магазина, конечно, может проявить несправедливость, если будет продавать товары с вводящими в заблуждение этикетками. Но если он будет неизменно избегать такого рода мошенничества, то станет честным торговцем, а не «справедливым». Собственность и конкуренция уже на институциональном уровне ввели элемент справедливости в его отношения с клиентами.

Очень легко упустить из виду достоинство такой системы. Она позволяет нам при обменах не думать о характере другой стороны. Иное положение в обществах, где клиент не может быть уверен в стоимости товаров, а потому всем рекомендуется действовать осмотрительно и торговаться. В таком обществе слабые и менее знающие оказываются в проигрышном положении, а робкие зависят от милосердия находчивых. Западным людям, считающим свою систему чем-то естественным, было бы полезно несколько дней посвятить покупкам на базарах «третьего мира». Огромной выгодой системы частной собственности является то, что она упрощает жизнь, по большей части освобождая нас от опасений стать жертвами несправедливости в большинстве повседневных трансакций.

В некоторых ситуациях у нас действительно есть возможность действовать несправедливо. Это особенно верно для ситуаций, в которых собственность и договорные обязательства не определены. Здесь главным фактором становится сила. Лавочнику нелегко быть несправедливым к покупателям, но его отношения со служащими — совсем другое дело. Рабочее место часто становится ареной несправедливости, потому что отношения между менеджерами и подчиненными по неизбежности всегда плохо определены. Разработку подробных должностных инструкций можно рассматривать как попытку, обычно предпринимаемую большими организациями, сузить зону произвола с помощью квазидоговоров.

В частной жизни наибольший простор для несправедливости открывает семья. Это довольно точный эквивалент общины, в которой масса возможностей для любителей дармовщины, а догово - ров нет. Не определено, «кому что принадлежит». Для родителей, однако, это не так плохо, как для общины, потому что они «боролись» как раз за такой результат — прежде всего ради рождения детей. Тем не менее в семье неопределенность задач, обязанностей и собственности, приватность и интимность отношений, а также физическое превосходство родителей создают обширное поле для применения силы, а тем самым и для результатов, которые следовало бы характеризовать как несправедливые. Задача «воздать детям должное» может превратиться в нелегкий труд на полный рабочий день.

Несправедливость и ее преодоление могут стать важной проблемой в тех обществах, где права собственности недостаточно разграничены и плохо защищены. Здесь слабый отдан на милость сильного, и всегда возникает множество раздоров, которые требуют арбитража суверена. Большинство людей здесь зависят от милости если не соседей, то судьи. В лучшем случае справедливость редка и случайна. Порой людям может посчастливиться, и тогда они получают «справедливого» правителя или судей, прилежно старающихся быть честными. Однако в большинстве случаев в обществе, где частная собственность не служит препятствием любителям дармовщины, сложность и обременительность осуществления справедливости таковы, что самые благие намерения самых благонамеренных властей обречены на поражение.

Ryan, Property, 8 7

Словом, система частной собственности — это гарант социальной справедливости, потому что она, устанавливая личную ответственность и подотчетность, служит бастионом против власти. Алан Райан как-то заметил, что границ частной собственности недостаточно, чтобы сдержать штурмовые отряды10. Все верно, но это аргумент против штурмовых отрядов, а не против границ собственности. Если убрать эти границы, то обуздать власть будет еще труднее, а о встрече со справедливостью при подобных обстоятельствах люди смогут только мечтать.