2. «КОНВЕНЦИОНАЛЬНАЯ» МОДЕЛЬ РАЦИОНАЛЬНОГО ВЫБОРА: ЧТО НЕ ТАК?

Стандартный подход, принятый в экономической теории, предполагает полную рациональность экономических агентов. Когда экономисты говорят о «полной рациональности», то имеют в виду несколько вещей [Camerer et al., 2003, р.

Понятие «рациональности», каким оно предстает в современной экономической теории, является чисто формальным. Оно ничего не говорит о том, насколько «правильны» (рациональны) цели, к которым стремятся индивиды. Рациональность в таком сугубо формальном понимании — это, по сути, синоним согласованности (непротиворечивости) предпочтений, которые выявляются в осуществляемых индивидами актах выбора: по словам К. Эрроу, «главный смысл понятия рациональности сводится к требованию согласованности выборов, совершаемых при наличии разных наборов альтернатив» [Arrow, 1996, р. хііі]. В результате ограничения, которые экономическая теория налагает на поведение людей, с тем чтобы оно могло считаться «рациональным», оказываются совершенно минимальными: лежащие в его основе предпочтения могут быть практически любыми за одним исключением — они не должны быть взаимоисключающими. Только в этом случае становится возможно последовательно максимизирующее поведение: при заданной структуре предпочтений и заданном наборе ограничений (физических, институциональных, информационных) индивиды выбирают тогда наилучшие для себя варианты действий из всех, что им доступны.

С точки зрения наблюдаемого поведения это предполагает, что, во-первых, попадая в идентичные ситуации, рациональные индивиды будут совершать идентичный выбор (выбирать одни и те же альтернативы) и что, во-вторых, какой бы выбор они ни делали, у них никогда не будет затем поводов от него отказываться и о нем сожалеть [Saint-Paul, 2011]. Конечно, это не значит, что они всегда и во всем будут вести себя полностью одинаково. Выбирая, скажем, между яблоком и апельсином, рациональный агент может предпочесть сегодня яблоко, а завтра апельсин. Однако если спросить, сожалеет ли он о своем вчерашнем выборе, его ответ будет «нет». Более того, выбранное им вчера яблоко могло оказаться червивым, и знай он об этом заранее, его выбор был бы иным — в пользу апельсина. Однако если бы мы вернули его назад во вчерашний день и снабдили тем же ограниченным объемом информации, которым он тогда располагал, то увидели бы, что его выбор пал бы опять на яблоко.

Анализу того, каким формальным требованиям должны отвечать акты выбора (и соответственно — стоящие за ними предпочтения), чтобы гарантировать их согласованность, посвящена огромная теоретическая литература¹⁶⁴. Перечни этих требований (аксиом рационального выбора) варьируют от автора к автору, но с точки зрения психологии поведения наиболее важными представляются два — требования транзитивности и независимости от контекста (в несколько иной терминологии — «независимости от незначимых альтернатив»).

Как хорошо известно, условие транзитивности предполагает, что если А предпочтительнее В, а В предпочтительнее С, то А предпочтительнее С. Благодаря этому рациональные агенты оказываются в состоянии совершать выбор не только при предъявлении им разрозненных пар альтернатив, но также любого их множества. (Агенте нетранзитивными предпочтениями на это не способен: если он предпочитает яблоко апельсину, апельсин банану, а банан яблоку, то при предъявлении ему одновременно всех трех он впадет в ступор.)

Другое условие — независимость от контекста — имеет множество конкретных проявлений.

Для обеспечения рациональности поведения предпочтения индивидов должны отличаться внутренней согласованностью не только в пространстве, но и во времени; при принятии решений в условиях не только совершенной информации, но и неопределенности.

Функцию полезности, которой наделен рациональный homo oeconomi-cus, можно назвать вневременной в том смысле, что совершаемые им акты выбора никак не зависят от того, когда они были первоначально запланированы. Если человек решает, что завтра при ясной погоде пойдет в ресторан, а при дождливой останется дома и завтра начинается дождь, а он тем не менее отправляется в ресторан, то это свидетельствует о рассогласованности его предпочтений во времени. В этом случае рациональное планирование, охватывающее длительные промежутки времени (касающееся инвестирования, сбережений и т.д.), становится невозможным. Рациональные агенты, как их описывает стандартная теория выбора, никогда не «ревизуют» принятых ими ранее решений (конечно, за исключением тех случаев, когда им поступает новая информация, подталкивающая их к пересмотру прежних планов).

Принимая решения в условиях риска, рациональные агенты должны также адекватно оценивать вероятности наступления различных будущих событий, стремясь к максимизации ожидаемой полезности. (Скажем, выбирая между альтернативами — получить со 100-процентной вероятностью 100 долл, или с 30-процентной вероятностью 500 долл., они (при нейтральном отношении к риску) будут отдавать предпочтение второй из этих опций.) При расчете этих вероятностей они должны использовать всю доступную им на данный момент информацию. Неспособность использовать ее полностью является одним из наиболее очевидных признаков нерационального поведения.

С более общей философской точки зрения предпосылка рационального поведения эквивалентна предположению о единстве личности экономических агентов — о наличии у каждого из них единственного «Я». Homo oeconomicus, каким его рисует неоклассическая теория, не может страдать раздвоением личности: будь это не так, ни о какой согласованности и упорядоченности его предпочтений говорить было бы нельзя. Выражаясь иначе, у него есть только одна функция полезности (только один набор предпочтений) — подобно тому, как у каждого человека есть только один нос или только один желудок [Saint-Paul, 2011, р. 20].

Для неоклассической теории принцип рациональности имеет не только аналитическое, но также нормативное значение и используется ею не только при описании и объяснении наблюдаемых экономических феноменов, но также при оценке альтернативных состояний мира в терминах лучше/хуже. По сути, именно этот принцип выступает отправной точкой для традиционной экономики благосостояния, нормативный подход которой Р. Сагден так и назвал «велферистским» (отангл, welfare — благосостояние) [Sugden, 2008]. В его рамках предпочтения трактуются как данные, а полнота их удовлетворения служит нормативным стандартом, в терминах которого оценивается благосостояние любого индивида. В свою очередь, благосостояние общества понимается как агрегат благосостоянии составляющих его индивидов.

Однако предпочтения, выявляющиеся в производимых индивидами актах выбора, могут выступать в качестве нормативного стандарта только в том случае, если они являются внутренне согласованными. Только тогда можно быть полностью уверенным, что фактически принимаемые людьми решения будут для них наилучшими из всех возможных; что максимизация их благосостояния будет достигаться при закреплении права выбора именно за ними; что последнее слово в этих вопросах должно принадлежать им и только им.

В экономической литературе эта общая идея встречается в нескольких редакциях. Нередко просто утверждается как само собой разумеющееся, что сами индивиды знают свои интересы лучше, чем кто бы то ни было еще (будь то другие индивиды или государство). Делаются также ссылки на принцип суверенитета потребителя, согласно которому «потребитель всегда прав». Концептуально более изощренная аргументация исходит от теории выявленных предпочтений: сам акт выбора индивидом данной опции, при том что ему были доступны (физически, финансово, информационно) какие-то иные, свидетельствует о том, что именно она является для него наилучшей и более всего соответствует его предпочтениям, — ведь в противном случае его наблюдаемый выбор был бы иным. Но повторим: общим для всех этих аргументов является убеждение, что предпочтения (акты выбора) заслуживают уважения и могут служить основой нормативного анализа только в том случае, если они являются внутренне согласованными и в этом смысле — рациональными.

В поведенческой экономике все составляющие стандартной модели рационального выбора (как позитивные, так и нормативные) подверглись фронтальной атаке. Во-первых, эмпирические исследования, проводившиеся в рамках поведенческой экономики, показали, что в реальной жизни представления, на которых базируется эта модель, регулярно нарушаются: «...отклонения фактического поведения от нормативной модели (рационального выбора. — Р. К.) являются слишком многочисленными, чтобы их игнорировать, слишком систематическими, чтобы отвергать их как случайные ошибки, и слишком фундаментальными, чтобы пытаться вписать их в нормативную систему путем ослабления ее исходных предпосылок» [Tversky, Kahneman, 1986, р. 252].

Во-вторых, обнаружение многочисленных поведенческих «иррациональностей» подрывает философскую основу конвенционального подхода, а именно — представление о существовании у индивидов единого центра принятия решений. Нельзя исключить, что многие регистрируемые аномалии являются следствием сосуществования в их психике нескольких несовместимых наборов предпочтений — по сути, множественности их «Я», каждое из которых, когда ему переходит право на принятие решений, делает это исходя из собственных узких интересов без оглядки на интересы всех остальных. И даже если каждая из этих инкарнаций действует как рациональный максимизатор полезности, итогом наложения их решений друг на друга неизбежно будет становиться рассогласованное поведение, далекое от

канонов рациональности. Говоря проще, отказ от предпосылки полной рациональности чреват также отказом от идеи единственности «Я».

Наконец, в-третьих, в воздухе повисают нормативные предписания «велферистского» подхода. Собранные исследователями-бихевиористами свидетельства говорят о том, что во многих случаях люди плохо представляют свои истинные интересы и нередко действуют вопреки им. Если же потребители способны наносить вред самим себе, то становится непонятно, почему и на каких основаниях должен уважаться их «суверенитет». Проблемы возникают также и с принципом выявленных предпочтений: ведь в подобной ситуации уже нельзя быть уверенным, что варианты действий, фактически избираемые индивидами, всегда будут для них наилучшими из всех доступных и что, следовательно, последнее слово относительно того, что для них хорошо и что плохо, должно принадлежать им.

Итак, предпочтения, которые нельзя назвать рациональными, не могут претендовать на роль нормативного стандарта при оценке благосостояния независимо от того, идет речь об отдельных людях или обо всем обществе. Либо их нужно каким-то образом «рационализировать», устраняя имеющиеся нестыковки, либо основу для нормативного анализа следует искать в каких-то иных, невелферистских принципах. Но и в том и в другом случае это подрывает нормативный фундамент традиционной экономики благосостояния — например, делает недействительными те ограничения, которые она налагала на вмешательство государства в частную жизнь людей, открывая возможности для новых, куда более «навязчивых» форм регулирования. Тем самым — осознанно или непреднамеренно — бихевиористкий подход подталкивает к дальнейшему расширению сферы деятельности государства.