3. КВАРТИРНЫЙ ВОПРОС
Наступление на теорему Коуза открывает разработанная А. Олейником «социоэкономическая интерпретация», в которой современное общество предстает как совокупность изолированных социальных миров, или «автономных функциональных подсистем», как он выражается.
Отталкиваясь от нее, он выделяет два класса внешних эффектов: возникающие при взаимодействии представителей одной и той же «функциональной подсистемы» и возникающие при взаимодействии представителей разных «функциональных подсистем». Теорема Коуза, по его мнению, применима только к взаимодействиям первого типа. При взаимодействиях второго типа отношения между участниками начинают строиться по «модели коммунальной квартиры», что исключает возможность не только реального, но даже гипотетического обмена правомочиями и, следовательно, лишает коузовский подход какого-либо значения.К сожалению, общий смысл этой «квартирной» аргументации улавливается с трудом. С одной стороны, нам сообщают о взаимной укорененности (embedding) «различных функциональных подсистем», но с другой — со ссылкой на К. Поланьи указывают на разделяющий их «железный занавес». С одной стороны, заявляют, что внерыночные внешние эффекты не имеют однозначного денежного выражения, но с другой — производят подсчеты их денежного эквивалента и называют конкретные суммы, которые при возникновении таких эффектов назначали суды в качестве компенсации за ущерб. С одной стороны, предупреждают, что деньги — «весьма далекий от совершенства медиум», но с другой — признают, что остальные «медиумы» еще хуже [Олейник, 2006, с. 56, 57, 58, 59]11.
Итогом этих зигзагообразных рассуждений становится вывод о непри-ложимости коузовского подхода к внешним эффектам, когда помимо производителей они затрагивают также и потребителей — или, как изъясняется А. Олейник, лиц, не занятых коммерцией. В подобных случаях участники взаимодействия пребывают «в разных измерениях»; те, кто находятся внутри рынка, сталкиваются с денежными (pecuniary), а те, кто находятся вне него, — с неденежными (non-pecuniary) экстерналиями; так как они «разговаривают на “разных языках”», получаемые ими выгоды оказываются в принципе несопоставимыми [Олейник, 2006, с.
56-58]125 126. А раз так, то, значит, в «смешанных» экстернальных ситуациях вопрос об эффективном или неэффективном размещении ресурсов лишается смысла и не может быть даже поставлен.Вывод явно нетривиальный: во всяком случае мне не известно ни одного исследования, где действие теоремы Коуза ограничивалось бы только производителями или только потребителями127.
Здесь нам придется предпринять небольшой экскурс в область общей экономической теории. Как упоминалось в моих «Заметках», в экстернальных ситуациях с участием производителей (скажем, тех же коузовских фермера и скотовода) оптимальная аллокация ресурсов достигается при условии максимизации суммы их рент [Капелюшников, 2006а, с. 5]. При анализе экстернальных ситуаций с участием потребителей (скажем, соседей по дому) место понятия ренты занимает его концептуальный аналог — понятие потребительского излишка (собственно «рента» — это не что иное, как одно из обозначений производительского излишка). Но общая логика коузовского подхода остается неизменной, о чем бы ни шла речь в том или ином конкретном случае — об излишках производителей или о денежных эквивалентах излишков потребителей (некоторые авторы даже используют выражение «рента потребителя»).
Показать, как теорема Коуза работает в «смешанных» ситуациях, удобнее всего на тех же примерах, которые используются А. Олейником для демонстрации ее бессилия. Один из них — судебное разбирательство между жильцами двух соседних квартир [Олейник, 2006, с. 58]. Суть конфликта заключалась в том, что истец С страдал от громких звуков, доносившихся из квартиры ответчика А, который целыми днями давал уроки музыки. (Ситуацию, следовательно, можно охарактеризовать как «смешанную», поскольку источником внешнего эффекта являлась производственная деятельность А.) Суд принял сторону истца, постановив, что ответчик должен, во-первых, выплатить денежную компенсацию за причиненные ранее неудобства и, во-вторых, обеспечить звукоизоляцию своей квартиры. А.
Олейник так обосновывает свой вывод о неприменимости коузовского подхода к данному делу: «Истец и ответчик находятся в разных “измерениях”, и гипотетический вопрос о выкупе права на запрещение вредного использования пианино (? — Р. К.) ...нельзя поставить симметричным образом, к чему призывал Коуз, подчеркивая идею взаимной ответственности соседей» [Там же]128.Это высказывание заслуживает того, чтобы вчитаться в него повнимательнее. Невероятно, как можно написать такое, имея хотя бы самые общие представления о современной экономике права (law and economics)!129 «Гипотетически», как мне кажется, можно поставить какой угодно вопрос. И ниже я не только попробую «симметричным» образом представить ситуацию «выкупа» для данного конкретного случая, но и попытаюсь реконструировать экономическую логику, имплицитно лежавшую в основе решения, принятого судом.
При гипотетических условиях полной специфицированности прав собственности либо С имел право на поддержание тишины в пределах своей квартиры, либо А имел право издавать любые звуки в пределах своей. Стоимость их квартир зависела бы тогда от того, на чьей стороне находится закон: в первом случае дороже пришлось бы платить за приобретение своего жилья С, во втором — А. Дальнейшее взаимодействие между ними определялось бы соотношением между денежным эквивалентом потребительского излишка, который получал бы С, наслаждаясь тишиной и покоем, и производитель-ским излишком, который получал бы А, давая уроки музыки. Если бы это соотношение было в пользу С и ему же принадлежало право на сохранение тишины, то тогда А не оставалось бы ничего другого, как поменять характер своей деятельности (скажем, вообще отказаться от преподавания музыки). Но если бы оно было в пользу А, то тогда за соответствующую «взятку» он мог бы «выторговать» у С согласие терпеть шум от его уроков. (Для этого величина «взятки» должна была бы быть такой, чтобы выводить С на более высокий уровень полезности, чем тот, которого он достигал бы, наслаждаясь тишиной у себя дома.) Естественно, что если бы спорное правомочие принадлежало не С, а Л, то их взаимоотношения строились бы обратным образом.
Однако при любом варианте распределения прав собственности внешний эффект был бы интернализован и необходимость обращения в суд отпадала бы.В рассматриваемой ситуации потребность в судебном разбирательстве возникла только потому, что права С и А были плохо специфицированы, а издержки, связанные с достижением соглашения, запретительно высоки. Признав право С на покой и тишину, суд устранил существовавшую ранее неопределенность. Принимая такое решение, он исходил из неявного предположения, что сохранение тишины и покоя в собственном жилище имеет настолько высокую потребительскую ценность, что было бы неоправданно лишать истца права на ее получение. По той же причине суд потребовал от А компенсировать ущерб, уже нанесенный его уроками благосостоянию С.
Вместе с тем суд не стал настаивать на полном прекращении преподавательской деятельности А, признав тем самым, что ее производственная ценность также достаточно велика. В самом деле, абсолютный запрет на деятельность, порождающую вредные внешние эффекты, далеко не всегда является наилучшим способом их интернализации. Подобно тому, как в случае с коузовскими фермером и скотоводом одним из способов предотвратить потраву могло бы стать возведение ограды, так и в данном случае одним из способов предотвратить нарушение тишины и покоя могло бы служить проведение звукоизоляции. Фактически суд счел затраты на нее меньшими не только по сравнению с возможными потерями С от проникновения в его жилище посторонних звуков, но также и по сравнению с возможными потерями А от полного прекращения музыкальных занятий у него дома.
Но на кого должны быть возложены затраты, связанные с устранением вредного внешнего эффекта, — на С или на Л? С точки зрения коузовского подхода все зависит от того, какая из сторон могла бы предотвратить его с меньшими издержками. Очевидно, что в данном случае это ответчик: вселяясь в квартиру, он знал, что шум от его уроков может проникать к соседям; в отличие от него истец не мог предвидеть заранее, что его соседом по дому окажется преподаватель музыки. Поэтому обязательство по проведению звукоизоляции суд возложил на Л130.
Едва ли нужно оговариваться, что представленная реконструкция является чисто иллюстративной. Она не предполагает, что, рассматривая данное дело, суд в явной форме руководствовался экономическими соображениями. Не следует из нее и того, что решение суда было правильным (такая оценка — дело специалистов). Наконец, она не подразумевает, что суды всегда действуют (или должны действовать) исходя из соображений эффективности. Вместе с тем она ясно показывает, что в действиях суда не было ничего, что противоречило бы логике экономического анализа и делало бы экстернальные ситуации с участием потребителей недосягаемыми для коузовского подхода.
Что же остается в итоге от предложенной А. Олейником «модели коммунальной квартиры»? Ничего, кроме житейской констатации (не требующей глубоких теоретических изысканий), что судебные разбирательства с участием потребителей носят более «проблемный характер» [Олейник, 2006, с. 59]. Но даже это утверждение, выраженное так категорично, не вполне корректно. В мире с нулевыми трансакционными издержками любые экстернальные взаимодействия — как с участием потребителей, так и с участием производителей — были бы беспроблемными. Напротив, в мире с положительными трансакционными издержками любые взаимодействия, кого бы они ни затрагивали, оказываются в той или иной мере проблемными. Естественно, степень проблемности зависит от конкретных обстоятельств. Но если бы А. Олейник был прав и проблемный характер носили только взаимоотношения между потребителями и производителями, то мы бы никогда не становились свидетелями ожесточенных судебных и внесудебных споров между различными «хозяйствующими субъектами»131.
Его «социоэконом ичес кая интерпретация» служит хорошей иллюстрацией того, насколько опасен в научных дискуссиях отказ от терминологической строгости. Что такое «модель коммунальной квартиры», которая противопоставляется коузовскому подходу, как не красивая словесная упаковка для неустановленных и плохо защищенных прав собственности? Что такое «разные измерения», в которых пребывают истцы и ответчики, как не метафорическое обозначение положительных трансакционных издержек? К сожалению, общий результат этих терминологических импровизаций таков, что возникает сомнение: а нужно ли было множить сущности без необходимости?