4. ПРОБЛЕМА «СТРАТЕГИЧЕСКОГО ТОРГА»

Однако, по убеждению А. Олейника, теорема Коуза нуждается в пересмотре не только в силу ее «социоэконом ичес кой» ограниченности. Ее «проблематичный характер» [Олейник, 2006, с.

За подтверждением он обращается к условному примеру, где чистый доход скотовода превышает чистый доход фермера, а ущерб от потравы больше и того и другого. По его мнению, если бы при таких исходных параметрах право на проход по земле фермера было выставлено на аукцион, то оно досталось бы «эффективному» собственнику — скотоводу. Однако если бы скотоводу пришлось выкупать его у фермера, исход мог бы оказаться иным. Замена аукциона прямым торгом (bargaining) означала бы переход от конкурентной ситуации к ситуации двусторонней монополии. Стремясь максимизировать свою долю излишка (равного разности между рентами), фермер и скотовод стали бы действовать некооперативно, используя всевозможные стратегические уловки. В результате их переговоры могли бы зайти в тупик, заблокировав тем самым переход правомочия в руки «эффективного» собственника. По словам А. Олейника, в таких ситуациях избежать неэффективного исхода можно только при согласии участников «относительно нерыночного критерия разделения излишка», поскольку при игре «по рыночным правилам» итоги дележа оказываются «неопределенными» [Там же, с. 64]. Вывод: теорема Коуза неполна и в ее формулировку должна быть включена ссылка на «нерыночные критерии».

Но насколько этот вердикт оправдан? Существуют ли рациональные аргументы, подтверждающие, что «стратегический торг» действительно представляет для теоремы Коуза непреодолимое препятствие?

Начнем с того, что обсуждение этой проблемы А. Олейник помещает в достаточно странный общетеоретический контекст. Так, утверждается, что в неоклассической теории при описании купли-продажи товаров и услуг «имплицитно постулируется» присутствие аукциониста [Там же, с.

Едва ли можно согласиться и с тем, как А. Олейник определяет различие между кооперативными и некооперативными играми. По его мнению, некооперативные игры «отличаются от кооперативных невозможностью обратиться к третьим лицам (медиаторам, арбитрам) для обеспечения взятых на себя сторонами обязательств» [Там же]. Это определение — хотя похожие формулировки можно встретить и у некоторых других авторов [Harrington, 1987, р. 661] — трудно признать адекватным. Наличие/отсутствие возможности заключать обязывающие контракты (binding contracts) не может считаться квалифицирующим признаком кооперативных/некооперативных игр, поскольку существует целый класс некооперативных игр, где игроки не только имеют возможность заключать такого рода контракты, но где их заключение в каком-то смысле и является целью самой игры.

Я имею в виду ту самую bargaining game, о несовместимости которой с коузовским подходом пространно рассуждает А. Олейник [Олейник, 2006, с. 62—65]. «Торг» может заходить в тупик или заканчиваться заключением неэффективных сделок, но это не отменяет того факта, что в конечном счете он всегда направлен на достижение некоего обязывающего соглашения. И если не существует силы, которая, как считается, способна обеспечить его выполнение, то тогда вступать в торг вообще не имеет смысла. (Скажем, аукцион за получение государственного контракта можно рассматривать как случай некооперативной игры; однако его проведение было бы невозможно без общей убежденности в том, что контракт, заключенный по итогам такого аукциона, окажется enforceable — что и победивший участник, и государство будут вынуждены выполнять взятые ими на себя обязательства.)

Кооперативные и некооперативные модели торга различаются не нали-чием/отсутствием обязывающих контрактов, а тем, каким образом игроки к этим контрактам приходят или пытаются прийти.

Но, пожалуй, самое примечательное, что все конкретные примеры, привлекаемые А. Олейником для опровержения теоремы Коуза, строго говоря, вообще не имеют к ней отношения, так как предполагают существование высоких или даже запретительно высоких трансакционных издержек. Так, он ссылается на ряд лабораторных экспериментов (своих собственных и Т. Шеллинга), результаты которых, казалось бы, противоречат коузовским выводам. Но в двух из этих экспериментов трансакционные издержки были явно запретительными, так как участники не имели возможности общаться друг с другом напрямую, а в третьем, где такая возможность допускалась, элемент несовершенной информации вводился тем, что время окончания торгов объявлялось для всех неожиданно. (Гораздо уместнее было бы сослаться на классические эксперименты Э. Хоффман и М. Спитцера, где лабораторные условия были максимально приближены к идеальным условиям теоремы Коуза: результаты этих экспериментов в 97% случаев соответствовали ее предсказаниям, т.е. оказывались эффективными [Hoffman, Spitzer, 1982].)

Что же касается собственно «стратегического торга», то наличие в этом случае ненулевых трансакционных издержек вынужден признать сам А. Олейник: «Торг превращается в изнурительную многошаговую процедуру с весьма неопределенным конечным результатом и сопровождающуюся высокими трансакционными издержками (издержками согласования и ведения переговоров)» [Олейник, 2006, с.

В итоге из всех многочисленных возражений единственно значимым оказывается отсылка к мнению П. Самуэльсона, полагавшего, что в условиях двусторонней монополии достижение эффективного исхода не гарантировано даже «в самой идеальной теоретико-игровой ситуации» (цит. по: [Коуз, 1993, с. 146]). К сожалению, в изложении А. Олейника многолетняя дискуссия вокруг этой непростой проблемы предстает в крайне усеченном виде, так что мне придется дать небольшую справку по истории вопроса.

То, что в условиях совершенной конкуренции теорема Коуза выполняется, было более или менее понятно с самого начала¹”. Недаром о совершенной конкуренции упоминалось в самой первой ее формулировке, предложенной Дж. Стиглером («в условиях совершенной конкуренции социальные и частные издержки совпадают»). Однако такая ограничительная трактовка явно не соответствовала исходным интенциям Р. Коуза. Хотя в «Проблеме социальных издержек» встречаются ссылки на совершенную конкуренцию, все они относятся к рынкам зерна, мяса и земли [Коуз, 1993, с. 90, 91, 92]^{132 133}. В ней нет ничего похожего на совершенный рынок экстерналий (путь, по которому позднее пошел К. Эрроу), а все рассматриваемые случаи — как вымышленные, так и взятые из реальной жизни — обладают несомненными признаками двусторонней монополии: в любой данный момент времени существует единственный агент (нынешний хозяин ранчо), который мог бы захотеть «купить» отказ от производства зерна, и единственный агент (нынешний хозяин фермы), который мог бы захотеть такой отказ «продать»¹³⁴.

То, что теорема Коуза должна выполняться даже в условиях двусторонней монополии, если взаимодействие между участниками строится как кооперативное, также мало у кого вызывало сомнение¹³⁵. В этом случае она превращается из теоремы в тавтологию и оказывается верна по определению, поскольку в кооперативных играх достижение эффективного результата является частью концепции решения (solution concept). Однако сам Р. Коуз никогда не приписывал экономическим агентам стремления к максимизации общей суммы выигрыша. Парадоксальность выдвинутой им идеи как раз и заключалась в том, что она — не всегда явно — предполагала, что в идеальном мире, каким является мир теоремы Коуза, встреча монополиста и монопсониста всегда бы завершалась достижением эффективного результата, т.е. все потенциальные выгоды от обмена использовались бы ими полностью. Во многом именно это спровоцировало огромную волну последующих опровержений и контропровержений.

Мнения исследователей разошлись. Одни — как П. Самуэльсон, Д. Риган, Р. Кутер и др. — полагали, что в условиях двусторонней монополии теорема Коуза теряет силу. Главным аргументом служила ссылка на стратегическое поведение при дележе излишка, из-за чего многие эффективные (т.е. взаимовыгодные) сделки неизбежно должны срываться. В таком случае эффективность размещения ресурсов менялась бы вместе с изменениями в распределении прав собственности: при одном варианте распределения они попадали бы к «эффективным» собственникам, при другом — «зависали» бы у «неэффективных». Многие другие авторы — прежде всего сам Р. Коуз — думали иначе, считая, что при нулевых трансакционных издержках ни одной несостоявшейся взаимовыгодной сделки остаться бы не могло.

Смысл подобной позиции можно пояснить на том же примере с фермером и скотоводом. Как мы уже упоминали, при нулевых трансакционных издержках они видели бы друг друга «насквозь», поскольку действовали бы в условиях совершенной информации¹³⁶. Говоря иначе, им было бы известно абсолютно все о функциях полезности, производственных функциях, функциях прибыли и т.д. друг друга. Идея Р. Коуза подразумевала, что при таких условиях сделка по «выкупу» спорного правомочия наверняка состоялась бы, даже если бы оба участника выступали как монополисты и заботились исключительно о собственных, частных интересах. Строгие доказательства с использованием формального аппарата теории игр появились позднее и они подтвердили верность коузовской интуиции (см., например, [Arrow, 1979; Samuelson, 1985; Schweizer, 1988; Guttman, Schnytzer, 1992; Bigelow, 1993]).

Обращаясь к результатам этих разработок, мы будем двигаться пошагово: сначала опишем общую схему некооперативного подхода к проблеме торга; затем проиллюстрируем ее на примере взаимодействия между фермером и скотоводом по поводу возможной потравы; вслед за этим обсудим, по каким принципам в мире теоремы Коуза производился бы дележ излишка; и наконец, представим критически важный аргумент, согласно которому в этом мире участникам торга было бы нечего делить по той простой причине, что в нем все уже было бы поделено изначально.

1. Общая идея некооперативного решения проблемы торга восходит к работам Дж. Нэша [Nash, 1953]. Смысл предложенной им схемы сводился к тому, чтобы «сделать переговорные шаги игроков в рамках кооперативной игры их ходами в рамках некооперативной модели» [Schweizer, 1988, р. 250— 251]. Описательно ее можно представить так.

Исходное распределение ресурсов определяет уровни полезности, которых игроки способны достичь при отсутствии каких-либо дальнейших перераспределений. Если оно не является Парето-оптимальным (т.е. некоторые ресурсы находятся у «неэффективных» собственников), то это означает, что возможен такой вариант перераспределения, который улучшит положение одного игрока, не ухудшив положения другого. В рамках некооперативной игры ключевой вопрос заключается в том, существует ли такая последовательность доступных ходов, которая будет вести к эффективному равновесию. Хотя у игрока А есть стимулы, чтобы предложить игроку В перейти к альтернативному распределению ресурсов, одновременно он осознает, что В согласится на сделанное предложение только в том случае, если при новом распределении его уровень полезности повысится или, по меньшей мере, не понизится. Поскольку А знает функцию полезности В, он может определить, какие варианты перераспределения ресурсов гарантируют ему получение согласия В. Из этого набора приемлемых для В вариантов А выберет такой, который будет обеспечивать максимизацию его собственной полезности. Полученное таким образом новое распределение ресурсов окажется Парето-оптимальным, поскольку при заданном уровне полезности одного игрока будет достигаться максимизация уровня полезности другого [Arrow, 1979, р. 27-29].

2. В моих «Заметках» эта абстрактная схема конкретизировалась на примере торга между коузовскими фермером и скотоводом по поводу потравы [Капелюшников, 2006а, приложение 2]¹³⁷. Вместо того чтобы повторять свою прежнюю аргументацию, я немного усложню ее, рассмотрев более общий случай, где ущерб от потравы является не фиксированной величиной (как предполагалось до сих пор), а функцией от объемов деятельности обоих участников — как поголовья стада, так и площади посевов. Тогда скотоводу (если закон находится не на его стороне) может оказаться выгодно сделать так, чтобы площадь соседских посевов не превышала некоего критического уровнях (в наших предыдущих примераххфактически принимался равным нулю). Но, естественно, фермер пойдет на такое самоограничение только в том случае, если оно будет отвечать его собственным интересам (проще говоря, если ему за это заплатят).

В подобных условиях эффективного результата можно достичь в процессе торга, строящегося по принципам некооперативной игры и состоящего из трех последовательных стадий. На стадии 1 скотовод предлагает заключить контракт, по условиям которого в том случае, если площадь соседских посевов не превысит х, он обязуется выплатить фермеру «взятку» в размере у долл. На стадии 2 фермер решает принять предложенный контракт или отвергнуть его, расширив посевы сверхх. Наконец, на стадии 3 скотовод определяет поголовье своего стада с учетом решения, принятого фермером. Как показал У. Швейцер [Schweizer, 1988, р. 255-257], при нулевых трансакционных издержках скотовод предлагал бы только такой контракт, принять который фермеру было бы выгодно, и потому подобной «торг» всегда бы заканчивался Парето-оптимальным исходом. Важно отметить, что в рамках описанной игры достижение эффективного результата не предполагает совместного выбора стратегий: каждый игрок выбирает наиболее предпочтительную для себя стратегию самостоятельно, без какого-либо согласования с партнером¹³⁸.

3. До сих пор за рамками нашего обсуждения оставалось возможное стратегическое поведение игроков при дележе излишка (другими словами — при определении размеров предполагаемой «взятки»). Каким оно было бы при отсутствии трансакционных издержек, показано в работе Г. Ховенкампа [Hovencamp, 1990, р. 790].

Известны две основные формы стратегического поведения. Во-первых, это «блеф», т.е. предоставление о себе ложной информации. Однако блеф несовместим с предпосылкой нулевых трансакционных издержек, когда любые необходимые сведения могут быть получены мгновенно и даром. Во-вторых, это угроза кого-либо из игроков повести себя иррационально — сделать нечто, что хотя и ухудшает его собственное благосостояние, одновременно наносит еще больший ущерб благосостоянию партнера. (Иллюстрацией может служить угроза фермера отказаться от взаимовыгодной сделки со скотоводом, если тот не уступит ему весь излишек или большую его часть.) Но для того чтобы подобные угрозы воспринимались как достоверные (credible), их нужно хотя бы иногда приводить в действие. Однако если участники видят друг друга «насквозь», этого никогда не случится. Обладая совершенной информацией, каждый из них будет точно знать, что оба они являются рациональными максимизаторами. В свете этого знания и тот и другой станут воспринимать любые угрозы, предполагающие отказ от заключения взаимовыгодной сделки, как абсолютно недостоверные, так что им не останется ничего другого, как отказаться от попыток стратегического поведения и поделить излишек. Как именно? Как убедительно показал Г. Ховенкамп, в условиях совершенной информации, исключающей возможность стратегического поведения, рациональные экономические агенты всегда бы делили излишек от любой сделки в равной пропорции — 50 : 5О¹³⁹.

Мне представляется, что предпосылку строго рационального поведения, из которой исходит Г. Ховенкамп, можно даже частично ослабить. Будем рассуждать от противного. Пусть в условиях правового режима, при котором ответственность за потраву несут владельцы скота, рента скотовода Xравняется 7 долл., рента фермера У- 1 долл., а ущерб посевам — 5 долл. Допустим далее, что Хи У так и не смогли договориться о размере «выкупа» (в данном случае он должен лежать в интервале от 1 до 5 долл.) и спорное правомочие осталось у «неэффективного» собственника. При нулевых трансакционных издержках информация о недоговороспособности X и У моментально распространилась бы по рынку и сразу отразилась бы на ценах принадлежащих им земельных участков. Для простоты предположим, что речь идет об однопериодной экономике: тогда рыночная цена первого участка составила бы 2 долл. (7 долл, ренты минус 5 долл, компенсации за потраву), второго — 1 долл. Но поскольку в создавшейся ситуации не все потенциальные выгоды от обмена были использованы, следует ожидать появления на сцене нового участника — предпринимателя Z. (Смысл предпринимательства, собственно, и состоит в «охоте» за нереализованными возможностями обмена.) Если Z предложит за первый участок плату чуть выше 2 долл., а за второй — чуть выше 1 долл., то скотоводу и фермеру будет выгодно согласиться, так как это окажется больше тех рент, которые они могли бы иметь, продолжая использовать свои участки сами. Скупив их, Zс легкостью смог бы интернализовать экстернальный эффект — или перепродав оба участка «в связке» кому-либо другому, или занявшись разведением скота сам. (Любопытно, что этим «другим» вполне мог бы стать кто-либо из недоговороспособной пары Xи У.)

При нулевых трансакционных издержках механизм рыночной отбраковки недоговороспособных агентов действовал бы с мгновенной скоростью: срыв взаимовыгодных сделок не порождал бы никаких потерь в эффективности, поскольку они тут же корректировались бы новыми сделками с иным составом участников. Можно сказать, что для выполнения теоремы Коуза даже предпосылка о рациональном поведении всех участников рынка является не строго обязательной!¹⁴⁰ Интересно, что в своей полемике с П. Самуэльсоном Р. Коуз также ссылался на действие механизма рыночной селекции, но, похоже, его доводы не были услышаны критиками [Коуз, 1993, с. 147].

4. Наконец, существует еще один более общий аргумент, сформулированный впервые Д. Алленом (он обсуждался ранее в моих «Заметках»). Согласно предложенной им трактовке, при полной специфицированности прав собственности права экономических агентов на получение любых потенциальных выгод от обмена (gains of trade) были бы четко определены и могли бы без каких-либо издержек реализовываться на практике. В этих условиях для любой возможной сделки существовала бы точная схема разделения излишка, которая бы основывалась на имеющихся у участников правах собственности и которой бы они должны были строго придерживаться. Ведь торг — это, по сути, не что иное как попытка захвата потенциальных выгод от обмена, находящихся в общем доступе (т.е. остающихся пока «ничьими») [Allen, 1991 ]¹⁴¹. Возникновение конфликта по поводу их дележа означает, что права сторон на получение этих выгод не были установлены, т.е. что мы находимся вне идеального мира теоремы Коуза. При полностью специфицированных правах собственности «торг» о том, как следует поделить общий выигрыш от сделки, был бы немыслим по определению. В таком мире, даже при наличии двусторонней монополии, правомочия по использованию ресурсов мгновенно, без каких-либо издержек и трений перемещались бы от «неэффективных» собственников к «эффективным».

Таким образом, не существует рациональных аргументов, которые подтверждали бы мнение А. Олейника о том, что в условиях, предполагаемых теоремой Коуза, участники «торга» могли бы не достичь согласия о критериях и пропорциях разделения излишка. Как показывает наш сжатый обзор, после долгих споров современная экономическая теория пришла к выводу, что справедливость теоремы Коуза по отношению к идеальному миру с совершенной правовой системой и нулевыми трансакционными издержками можно считать доказанной: в нем права собственности всегда бы переходили к агентам, способным обеспечить их более эффективное использование.

При наличии совершенной информации пары, не способные «разбить разницу», мгновенно отсеивались бы механизмом рыночной селекции. Более того, как продемонстрировал Д. Аллен, при наличии универсальных прав собственности участникам было бы вообще незачем вступать в какие-либо переговоры о критериях дележа: права на получение той или иной доли выгод от любого акта обмена были бы уже твердо установлены заранее и оставалось бы только ими воспользоваться. И даже если допустить, что перед ними неожиданно мог возникнуть новый источник дохода, по отношению к которому их права почему-либо не были определены заранее, то и тогда они сразу же и без малейших издержек достигали бы согласия о пропорции дележа, которая, согласно Г. Ховенкампу, всегда бы составляла 50: 50.

К сожалению, обсуждение вопроса о возможностях достижения эффективного результата в условиях двусторонней монополии окончательно запутывается, когда А. Олейник без каких-либо разъяснений вводит понятие «нерыночных критериев дележа излишка» [Олейник, 2006, с. 65]. Какие именно критерии имеются в виду, остается неясным. Нужно ли понимать это так, что наряду с «нерыночными» существуют также и некие «рыночные» критерии дележа излишка? Если да, то каковы они? Если нет, то как рынок обходится без них?

С одной стороны, определение «рыночное» используется иногда как эвфемизм для обозначения экономически рационального, т.е. «эффективного», поведения (напомню, что в предыдущей работе А. Олейника речь шла о недостаточности именно принципа эффективности). В таком случае к числу «рыночных» следовало бы относить любые критерии, обеспечивающие успешное разделение выгод от обмена. С другой стороны, в экономико-философской литературе под «рыночными» принято понимать любые формы добровольного сотрудничества — любые сделки, совершаемые при взаимном согласии сторон [Мизес, 2000]^2s. (Именно в этом смысле я упоминал в своих «Заметках» о «нерыночном перераспределении прав собственности», имея в виду их недобровольную, насильственную передачу от одних агентов к другим [Капелюшников, 2006а, с. 20].) В таком случае к числу «рыночных» следовало бы относить любые критерии, которые экономические агенты готовы добровольно использовать при разделении выгод от обмена.

Однако как бы мы ни определили «рыночные критерии разделения излишка», никаких содержательных последствий это все равно не имело бы. Дело в том, что в данном отношении теорема Коуза является «всеядной»: она совместима с любыми принципами и пропорциями дележа, основывающимися на однозначно установленных правах собственности экономических агентов.