Глава 8 МИ АЛЬ, МАРКС И МАРШ AAA

Джон Стюарт Милль интересен тем, что стал первым видным экономистом, включившим в свой трактат под названием «Принципы политической экономии» (1848) подробный разбор вопроса о собственности.

Их чрезвычайно интриговало следующее обстоятельство: общество состоит из людей трех классов — землевладельцев, капиталистов и рабочих — которые вкладывают в дело соответствующие «факторы производства»: землю, капитал и труд. Возникает интересная возможность. Нельзя ли предположить, что экономика «возвращает», или распределяет определенную фиксированную долю дохода каждому из этих трех классов, соответственно в виде ренты, процента и заработной платы?

«Определить законы, которые управляют этим распределением, — писал в 1817 году Давид Рикардо, — главная задача политической экономии»142. Смит, Сэй и Тюрго внесли свой полезный вклад, но (добавил Рикардо) мало что сказали о «естественном течении» этих потоков дохода. Интерес к этому проявлял и Маркс. В предисловии к первому изданию «Капитала» он объявил своей целью «открытие экономического закона движения современного общества»143.

Так начался длительный и (более или менее) бесплодный поиск экономических законов. Те законы, что один за другим объявлялись таковыми, скорее вводили в заблуждение, чем были полезны. Теорию «естественной» отдачи факторов производства подтвердить не удалось. «Железный закон заработной платы», который в силу конкуренции держит рабочих на уровне полуго - лодного существования, оказался ошибкой.

ч

подтвержденных фактов. Предложенный Рикардо закон ренты, бесконечно растущей в условиях фиксированного количества земли и постоянно растущего населения, формально верен, предположить, что остальные переменные остаются постоянными. Но так никогда не бывает, и «закон» не обернулся бесконечно растущим доходом землевладельцев, чего опасался Рикардо. В XX веке, несмотря на быстрый рост населения, доля природных ресурсов (то, что в экономическом дискурсе называется «земля») в стоимости производимых благ понизилась.

Трудовая теория ценности (представление, что ценность любой продукции пропорциональна средней продолжительного рабочего времени, необходимого для ее производства) тоже оказалась ошибочной. Более адекватное понимание ценности как соотношения между спросом и предложением появилось только к концу XIX века. Интересно, что Джордж Бернард Шоу обнаружил ключевую ошибку марксовой теории стоимости еще до публикации третьего тома «Капитала» — в 1880-е годы. Если некий капиталист имеет возможность экспроприировать прибавочную ценность, по справедливости принадлежащую рабочим, писал Шоу, то его конкурент, «действующий в соответствии с теми же принципами» , «для привлечения клиентов удовлетворится {меньшей} прибылью». Конкуренция сведет к нулю неправедную прибыль первого капиталиста. Капиталисты подчинены конкуренции в той же степени, что и рабочие. «Ответа на критику не последовало», — замечает Джордж Стиглер144.

Дело в том, что Милль был убежден, будто истинность экономических законов в принципе уже доказана (пусть даже некоторые детали еще нуждаются в уточнении). «Законы и условия производства богатства имеют характер истин, свойственных естественным наукам, — писал он в «Основах». — В них нет ничего, зависящего от воли, ничего такого, что можно было бы изменить». В качестве иллюстрации (весьма бледной) он указывает, что «удвоенное количество труда не взрастит на данной площади урожай в удвоенном количестве»145.

«Принципы» Милля были влиятельной книгой, которую во второй половине XIX века читала вся образованная публика. Милль включил собственность в категорию распределения, а не производства, полагая, что производство уже «упорядочено» упомянутыми выше законами. Таким образом обеспечивалось благ, или так казалось Миллю. Менее позитивные

законы, принимаемые mere законодателями, не имеют значения для предсказуемого действия законов. В отличие от это

го распределение не подчиняется «железным» закономерностям или необходимости. Сюда человеческий разум может свободно вмешиваться и принимать правильные законы. В частности, он может умерить суровость законов производства. «Как только вещи появляются, — писал Милль, — люди, порознь или коллективно, могут поступать с ними, как им заблагорассудится. Они могут отдать их в распоряжение кого угодно и на каких угодно условиях». Распределение богатства, таким образом, «зависит от законов и обычаев общества. Правила, которые определяют распределение богатства, таковы, какими их делают мнения и желания правящей части сообщества, и весьма различны в разные века в разных странах»146. Короче говоря, Милль противопоставлял два вида законов. Одни, научные, направляли производство. Другие, человеческие, обеспечивали перераспределение.

Возможно, это была одна из самых влиятельных ошибок в истории экономической мысли. Законодательство в самом деле может привести к перераспределению богатства. Ошибка Милля заключалась в посылке, что производство подчиняется законам иного рода. Это привело его к предположению, что производственный механизм будет крутиться и после того, как законодатели отберут продукцию для перераспределения, и что когда «вещи уже здесь», они и останутся здесь даже после того, как «общество» превратится в благотворительную корпорацию. Так же, как Кейнс спустя сто лет, Милль верил, что экономический «механизм» действует достаточно автономно и механически (при поддержании совокупного спроса,' по мысли Кейнса).

В своей «Автобиографии» Милль заявил (и это было правдой), что его новаторство, то есть разграничение между производством и распределением, отличает «Принципы» от «всех предыдущих изложений политической экономии, имевших хоть малейшую претензию на научность». Он пошел на это «главным образом» под влиянием своей жены и помощницы Харриет Тейлор. Она, по его словам, «установила определенное разграничение между законами производства богатства, которые в действительности суть законы природы и зависят от существенных свойств предметов, и средствами распределения богатства, при известных условиях зависящими от человеческой воли. Обыкновенно экономисты смешивают эти два вида законов под одним названием экономических законов, которые никакое человеческое усилие, по их мнению, не в состоянии уничтожить или изменить»0.

V

Принято считать, что Милль был переходной фигурой. Его учителя, в числе которых были его отец Джеймс Милль и Иеремия Бейтам, выросли в то время, когда частная собственность не подвергалась сомнению. Молодой Милль предвидел, хоть и не полностью, грядущие идеологические изменения. Он писал об «очень ограниченной и временной ценности старой политической экономии, которая принимала частную собственность и законы о наследовании за неоспоримые факты»147. Старая гвардия, и в том числе его учителя, совершила ошибку, попытавшись построить «вечное сооружение из эфемерных материалов»; они приняли за данность «неизменность царящих в обществе соглашений, многие из которых по природе своей изменчивы или развиваются». Они ошибочно приняли существующие условия общества, в котором довелось жить автору, за «универсальную и абсолютную истину»148.

Все представления Милля о собственности проникнуты идеей прогресса, великой господствующей идеей того времени. Он был убежден, что является свидетелем нарастающих изменений в «характере рода человеческого», а также в условиях жизни. Общество менялось, а следом должны были прийти изменения в структуре морали и мышления149. В его мировоззрении настоящее всегда нелицеприятно противостояло будущему. С одной стороны, имелось «нынешнее несовершенное состояние нравственного и умственного развития», «нынешнее состояние человеческого развития»150 с его «эгоистическим типом характера», формирующимся существующими нормами морали и поощряемым «существующими общественными учреждениями». С другой стороны, существовали яркие перспективы прогресса. В людских умах шло «стихийное воспитание»*, так что невозможно было «относиться к будущему человечества иначе, чем с позиций оптимизма» . Людей в целом можно было научить «считать общественный интерес своим личным интересом» ###.

Милль не был уверен в жизнеспособности коммунизма. Он признавал неразрешимость вопроса, станет ли грядущее свидетелем «самых энергичных усилий» («к зависти других» эпох), или энергия труда при коммунизме понизится. В общем, однако, его оптимизм в отношении будущего соответствовал разочарованности в отношении к настоящему — «имеющемуся плохому состоянию общества», «текущему состоянию общества со всеми его страданиями и несправедливостями».

Размышляя об обществе без частной собственности, Милль склонялся к общинной версии социализма во французском стиле, то есть был последователем Шарля Фурье и Анри де Сен - Симона. Он полагал, что о предложенных ими коммунах «нельзя сказать, чтобы они были практически неосуществимы»151. Он признавал, что знакомое возражение — «каждый постоянно будет стараться увильнуть от положенной ему по справедливости доли труда» — указывает на реальную проблему152. Но при этом он полагал, что то же самое возражение применимо и к существующей системе. В любом случае, большинство трудящихся не получает всех плодов своего труда, так каким же образом частная собственность мотивирует их? Они работают не на себя, а за поденную или за фиксированную плату. Рабочий частной фабрики заинтересован меньше, чем член коммунистической ассоциации, полагал Милль, поскольку в последней этот рабочий является партнером. В существующей системе даже функцию надзора за трудом осуществляют не собствен - ники, а «получающие жалованье должностные лица»153. Затона социалистической ферме или «фабрике» люди будут работать «под наблюдением не одного хозяина, а всего сообщества».

Он признавал, что «исходный принцип» коммунизма (равное распределение) «приемлем при гораздо более высоком уровне развития нравственного состояния человеческой природы», чем то, что нам знакомо. Поэтому в отношении будущего нам следует оставаться агностиками154. Позднее в «Главах о социализме», написанных в 1869 году, он снова скажет, что в некоем будущем «коммунистическое производство» может оказаться формой собственности, наиболее отвечающей потребностям человечества. Вопрос оставался «открытым». Пока ясно было лишь то, что для успеха коммунизма потребуется более высокий моральный и интеллектуальный уровень «всех членов общества»155.

Милль был осторожен и относительно последствий для гражданских свобод. «Остается выяснить», приведет ли коммунизм к ограничению личных свобод или, наоборот, допустит большую степень индивидуализма10. Нет сомнений в том, на что он возлагал надежды. Ограничения коммунизма будут свободой, сопоставимой с нынешним состоянием большей части человечества. Любые ограничения свободы будут, несомненно, перекрыты «досугом, который, вероятно, будет продолжительным»156. Но идея принудительной экспроприации собственности была Миллю отвратительна. Он последовательно придерживался той позиции, что если существующую систему предстоит изменить, то делать это следует на основе доброй воли. К концу его жизни о насильственном изменении строя заговорили вслух, а самые напористые требовали немедленно завладеть всеми землями и капиталами страны, чтобы «сразу начать управлять ими в интересах народа». По мнению Милля, подобные идеи были и аморальны, и неосуществимы157.

«Сама идея управлять всей промышленностью страны из единого центра столь очевидно химерична, что никто не отваживается предложить способ, как все это следует делать», — заявил он158. Если бы «революционным социалистам удалось достичь своей ближайшей цели и действительно заполучить в свое распоряжение всю собственность страны», у них остался бы только один практический выход — снова «поделить все на части». Здесь он верно предвидел одну из главных трудностей, вставших перед руководителями централизованно управляемых экономик в XX веке. Экономическая жизнь слишком сложна и многогранна, чтобы, руководя ею из одного центра, можно было добиться хотя бы минимальной эффективности.

В общем, он полагал, что жизнь делается более текучей и переменчивой, чем это казалось старшему поколению. Разумеется, с учетом «достигнутого человечеством несовершенного уровня нравственного развития» можно было рассчитывать, что «принцип личной собственности» сохранится еще надолго159. Но когда люди проявляют непоколебимое упрямство, общественные институты поддаются и деформируются. Можно предположить, что их реформирование станет стимулом для благоприятных изменений человеческой природы. Социализм надвигался, его трудности были преувеличены, и казалось возможным, что он добьется успеха.

В многочисленных работах Милля нигде не упоминается имя Карла Маркса. В 1850—1860-х годах они оба жили в Лондоне, но Маркс, будучи на 12 лет моложе, был мало известен за пределами кружка революционеров. Милль, человек с именем, возможно, никогда и не слышал о нем. В конце жизни ему прислали почтой марксистскую брошюру, но нет уверенности, что он с ней ознакомился21. Однако очень похоже, что под влиянием своей жены Харриет Милль находился под влиянием Маркса, сам того не осознавая.

Разумеется, при Марксе атака на частную собственность стала прямой и открытой: «Коммунисты могут выразить свою теорию одним предложением: уничтожение частной собственности»22. Приглушенные надежды и сомнения Милля меркнут на фоне этой новой яростной атаки. Возникает интерес к аргументам Маркса. Предвидел ли он те грандиозные трудности, которые неизбежно возникнут после отмены частной собственности, сказал ли об этом хоть слово? Нет. Его обсуждение собственности содержит очень мало аргументов. Маркс не говорит, а вещает о неизбежности ее ликвидации — такова его риторическая стратегия. Везде, за исключением туманных «Экономических и философских рукописей 1844 года», которые он написал в Париже в возрасте чуть больше двадцати лет (на английском языке они не были опубликованы до 1960 года), его высказывания о собственности редки, отрывочны и в целом разочаровывают. Он всегда понимал важность этого предмета, понимал, что ликвидация частной собственности будет сопровождаться конвульсиями и революцией, — но и только.

Маркс разочаровался в Пьере-Жозефе Прудоне, которого можно было бы счесть его естественным союзником. Прудон разделял враждебное отношение Маркса к собственности («собственность — это кража!»), но не доверял коммунизму (который «приняв однообразие за закон и уравнение за равенство, становится несправедливым и тираническим»23). Уязвленный отказом Прудона, оказавшимся пророческим, Маркс пригвоздил его внутренние противоречия: «...ввиду того, что "кража", как насильственное нарушение собственности, сама

, Прудон запутался во всевозможных... умствованиях. .. »” .

Mill, "Additional Letters of John Stuart Mill," Collected Works, 32: 220.

** Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии / / Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 4. С. 26.

Прудон П.-Ж. Что такое собственность? М.: Республика, 1998. С. 196.

Маркс К. О Прудоне (Письмо И.Б. Швейцеру от 24 января 1865 г.) // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 16. С. 26. I

X

В отличие от своих предшественников, Маркс почти всегда к существительному «собственность» добавлял какое-нибудь определение, обычно пренебрежительное: буржуазная, индивидуальная, личная, частная, общая. Он видел в частной собственности отчуждающую силу, которая разъединяет людей, тогда как им следовало объединяться. И, конечно же, он понимал собственность скорее как следствие (этапа «исторического» развития), чем как причину (экономического развития). Собственность была для него всего лишь «юридической» фикцией, а не незаменимым правовым отношением. В разные эпохи преобладали разные отношения собственности: сначала античная, потом феодальная, и, наконец, буржуазная собственность, но и она отойдет в прошлое. Заблуждается тот, кто полагает, будто за этими мимолетными тенями стоит какая-либо вещественная-реальность. «Сказанное Марксом чаще всего сводилось к тому, что собственность исторически обречена, — отмечает Джереми Уолдрон в книге «Право на частную собственность», — что она вот-вот отживет свое, в конце концов не выдержит натиска и уступит место общественному контролю»25. В опубликованном посмертно третьем томе «Капитала» Маркс пишет: «С точки зрения более высокой экономической общественной формации частная собственность отдельных индивидуумов на землю покажется столь же абсурдной, как частная собственность одного человека на другого человека»20.

Он знал, что - форма собственности необходима («то,

что не может быть ни производства, ни, соответственно, общества, в котором собственность не существует ни в какой форме, — это тавтология»27), но очень мало говорил о том, какая форма будет преобладать в бесклассовом будущем. Маркс, несомненно, верил, что непосредственной преемницей частной собственности станет централизованно управляемая государственная собственность. А это потребует «деспотического вмешательства в право собственности и на условия буржуазного производства»28. В отличие от Милля и «утопических» социалистов, марксисты были ориентированы именно на централизацию. К фурьеристам и их коммунам Маркс относился с открытым презрением: «Они все еще мечтают об осуществлении, путем опытов, своих общественных утопий, об учреждении отдельных фаланстеров, об основании внутренних колоний, об устройстве маленькой Икарии — карманного изда-

Jeremy Waldron, The Right to Private Property (Oxford: Clarendon Press, 1988),

427.

М Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 25. Ч. II. С. 337.

David McLellan ed., Karl Marx: Selected Writings (Oxford: Oxford Univ. Press),

349.

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии / / Маркс К., Эн - гельсФ. Соч. 2-е изд. Т. 4. С. 446.

ния нового Иерусалима, — и для сооружения всех этих воздушных замков вынуждены обращаться к филантропии буржуазных сердец и кошельков»29. Он высмеивал этот «сентиментальный, утопический, тупоголовый социализм»30. В «Манифесте Коммунистической партии» Маркс и Энгельс предвидят централизацию кредита, средств связи и транспорта и всех «орудий производства в руках государства»31.

Маркс характерным для него образом не забивал голову заботами о трудноразрешимых проблемах, которые возникнут в результате ликвидации частной собственности. В «МанифестеКом- мунистической партии» он предостерегал о том, что «с уничтожением частной собственности прекратится всякая деятельность и воцарится всеобщая леность» лишь для того, чтобы опровергнуть самого себя аргументом, поразительно схожим с доводом из «Принципов» Джона Стюарта Милля. Будь это правдой, писали Маркс и Энгельс, «буржуазное общество должно было бы давно погибнуть от лености, ибо здесь тот, кто трудится, ничего не приобретает, а тот, кто приобретает, не трудится». Они добавили:

«В вашем нынешнем обществе частная собственность уничтожена для девяти десятых его членов» 3“.

Милль писал: «Те, кто настойчиво повторяют подобное возражение [о лености], забывают о том, до какой огромной степени это же затруднение существует при системе, на основе которой ныне ведется девять десятых всего совершаемого в обществе труда».

Так он оценивал долю общества, которая не имела возможности «пользоваться плодами собственных усилий», потому что их труд «вознаграждается поденной платой или жалованьем определенного размера»33.

Поразительно, что для иллюстрации своей критики частной собственности они привели один и тот же аргумент и одно и то же численное соотношение. Было ли это случайным совпадением? Обе работы опубликованы с разрывом в три месяца: «Манифест» в январе, а «Принципы» в апреле 1848 года.

Но «Комментарии» Милля появились только в третьем издании книги в 1852 году. К тому времени «Манифест» уже был опубликован на французском языке (1848) и на английском (1850). Комментарии Милля вошли в главу «О собственности», которая

Там же. Гл. 3.

Karl Marx, The Poverty ofPhylosophy (New York: International Publishers,

1963), 192.

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 4. С. 446.

1ам же.

Милль Дж. С. Основы политической экономии с некоторыми приложениями

к социальной философии. М.: Эксмо, 2007. С. 274. I

для третьего издания была почти полностью переписана по настоянию Харриет Тейлор.

«В первом издании вопрос о трудностях социализма был изложен столь жестко, что сам тон указывал на его полное отрицание, — объяснял позднее Милль в «Автобиографии». — В следующие год или два мы посвятили много времени изучению лучших социалистических авторов с континента». После того как «Принципы» вышли в свет, Милль и Тейлор провели некоторое время во Франции, и в июле 1848 года она написала ему о заметке о Прудоне «в Daily News из Парижа». В том же письме она обругала Давида Юма «негодяем» за его слова, что «попытка обобществления собственности — это прямое нарушение фундаментальных законов общества»34.

Что касается влияния Тейлор на Милля, стоит лишь прочесть его письмо, отправленное ей в феврале 1849 г., когда он перерабатывал главу о собственности: «Вчера я отправил моей любезной результат переработки спорного отрывка. Поразмыслив, я увидел, что возражение против коммунизма на том основании, что он делает жизнь застойной, стоит, пожалуй, ослабить...» И он переписал этот отрывок. Милль все еще полагал, что коммунизм заслуживает определенной критики, но добавил: «Но если ты так не думаешь, я, конечно же, не напечатаю этого хотя бы по той причине, что уверен, что не должен спорить с тобой по вопросу, который ты продумала до конца»30. В любом случае, очень может быть, что как раз когда шел пересмотр главы о собственности, Тейлор во Франции познакомилась с «Манифестом Коммунистической партии» и почерпнула аргументы оттуда.

И последнее замечание об этом любопытном эпизоде: теперь нам известно, что в первоначальном виде глава Милля о собственности была куда более взвешенной. Но это было трудно обнаружить до тех пор, пока Торонтский университет не издал собрание сочинений Милля в 33 томах, причем интересующий нас том, в котором в качестве приложения опубликована первая версия этой главы, появился только в 1965 году. Тираж первого (редкого) издания составил всего 1000 экземпляров. По-ви- димому, многочисленные переиздания Милля, появлявшиеся после 1852 года, содержали"текст, обновленный по настоянию Тейлор.

Таким образом, в работах Смита, Рикардо и других вопрос о собственности выносился за пределы экономической науки.

В своем трактате Милль ввел собственность в научный оборот, но отвел ей неверное место, поместив в раздел распределения. Его замечания, противоречившие этому решению, были вычеркнуты из текста по требованию его жены и заменены аргументами, близкими к «Манифесту Коммунистической партии», опубликованному незадолго до выхода в свет его труда. Переработанный текст публиковался после этого не менее 50 лет и оказал влияние по меньшей мере на следующее поколение экономистов, тогда как первоначальный текст был забыт.

Тем временем марксисты, начиная с «Манифеста», отбросили как не заслуживающие обсуждения все проблемы, которые неизбежны при разрушении одного из самых фундаментальных общественных институтов. Основатели коммунизма того времени не предвидели никаких трудностей и не рассматривали их, на что позднее обратил внимание кембриджский экономист Альфред Маршалл, отмечавший, что социалисты «не изучают доктрины, подвергающиеся их нападкам». Они удовлетворялись широковещательными заявлениями об исторической необходимости и едко высмеивали всякого, кому хватало смелости не согласиться с ними.

Представляется, что идея прогресса низвела всю критику и анализ до обычного педантизма. У Маркса эта идея обнаруживается в теории исторического детерминизма. «Вся история, — заявил он, разнося Прудона за неспособность вникнуть в суть дела, — это не что иное, как постоянное преобразование человеческой природы»30. Воздействие марксовой философии истории в долгосрочной перспективе оказалось даже большим, чем воздействие его взглядов на собственность. История развивается сама по себе, переходит из одной эпохи в другую, не нуждаясь для этого ни в идеях, ни в общественных институтах, а подчиняясь лишь логике экономических отношений. Капиталистический класс, или буржуазия, покончил с феодализмом. Настал их черед сразиться с пролетариатом. Результат был исторически неизбежен.

Маркс не столько призывал к уничтожению частной собственности или к победе пролетариата, сколько предсказывал эти события. Проповедь была замаскирована под пророчество. Но тогда нет смысла обсуждать трудности, которые могут встретиться на пути к более совершенному будущему; это столь же бессмысленно, как христианам или мусульманам спорить о подробностях жизни в раю. Маркс провозглашал себя атеистом, но в своей готовности верить в прогресс как универсальную

Маркс К. Нищета философии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т.

С. 147.

ч

закономерность, написал Бертран Рассел, он «придерживался

космического оптимизма, который может быть оправдан толь-

37

ко теистически» .

« »

Наследником Джона Стюарта Милля в неофициальной династии экономистов стал Альфред Маршалл, профессор экономики в Кембридже и учитель Кейнса. Его работа «Принципы экономической науки» была опубликована в 1890 году. В ней он привел к современному виду название предмета. Вместо старомодной «политической экономии» появилось нечто более техническое и, когда возникла потребность, математическое: economics, экономическая теория или наука. Поиск непреложных научных законов, по общему признанию, оказался занятием неплодотворным. Под влиянием Маршалла и его «маржиналистских» предшественников экономическая наука превратилась в самодостаточную дедуктивную систему, став также более академичной. После Маршалла экономические трактаты перестали быть чтением для дилетантов, как это было с работами Милля. Появились кривые спроса и предложения, а это чтение только для профессионалов. Маршалл получил математическое образование, но проповедовать любил почти как Маркс. Он был, как сказал Роберт Скидель- ски, «продуктом тех имевших хорошие связи клерикальных семей, потомки которых колонизировали интеллектуальную жизнь Англии». Он был «частью великого исхода из теологии»160.

Собственность была отброшена, ее избегали, как если бы она больше не имела отношения к делу. Это весьма неожиданно, потому что частная собственность уже не принималась безоговорочно и ее нужно было защищать. Маршалл делает поразительное заявление, что необходимость в частной собственности «без сомнения, идет не более глубоко, чем качества человеческой природы»161. Прежде экономисты совершали серьезную ошибку, когда рассуждали так, будто «характер человека» следует рассматривать как «фиксированную величину». Но это больше не принимается в качестве истины: «Отчасти причина такого изменения точки зрения экономистов состояла в том, что перемены в человеческой природе в течение последних пятидесяти лет происходили настолько быстро, что привлекали к себе внимание; частично причина состояла в непосредственном воздействии отдельных авторов, социалистов и т.д., а частично — в косвенном действии схожих изменений в некоторых областях естественных наук»162.

Маршалл имел в виду дарвинизм. После абзаца о физико-математических науках он отмечает растущее восхищение теориями и открытиями биологических наук, а также заметное изменение тона моральных и исторических наук. Экономическая наука, добавил он, не осталась в стороне и «с каждым годом все больше внимания уделяла изменчивости человеческой природы и тому, каким образом характер человека воздействует на преобладающие методы производства, распределения богатства и сам подвергается их воздействию».

Частная собственность, некогда столь бесспорная, что не было нужды упоминать о ней, становилась лишней: исчезла необходимость сохранять ее. В любом случае, ею можно было пренебречь. Под влиянием эволюции менялась природа человека. В своей «Истории западной философии» Бертран Рассел подметил интеллектуальное настроение того времени: «Все рассматривалось как развивающееся» \ Сам Дарвин был очень осмотрителен и не распространял биологическую эволюцию на развитие интеллектуальных и моральных особенностей человека. Но он споткнулся в самом конце «Происхождения человека» (1871), когда написал об извинительной гордости человека, оказавшегося на самом верху лестницы органического развития. «И то, что он на нее поднялся, вместо того чтобы быть поставленным здесь с самого начала, может внушать надежду на еще более высокую участь в отдаленном будущем»163.

Кейнсу принадлежит знаменитое высказывание, что в долгосрочном периоде мы все мертвы, а позднее он приписал Маршаллу честь разграничения в экономическом анализе между кратко- и долгосрочным периодом. Похоже, что у Маршалла сложилось впечатление, будто время ускоряется. Более высокая участь человека, которую Дарвин провидел в отдаленном будущем, начинала осуществляться на глазах: последние 50 лет принесли огромные изменения. Благотворная сила толкала человечество вперед. Вывод был ясен. Если прогресс продолжится, то необходимость в частной собственности исчезнет совсем.

Идея прогресса, писал Д. В. Бьюри в книге с этим названием, в 1870—1880-х годах превращалась во всеобщий символ веры. С 1880 по 1920 год появилось множество книг по общественным наукам, в которых некий неопределенный прогресс «принимал-

X

ся как аксиома». Эта идея принесла с собой веру в то, что будущие поколения «будут наслаждаться счастьем, недоступным для нас, которое станет возможным благодаря нашему труду и нашим

43

страданиям» .

Идея прогресса ненароком внедрилась в «Принципы» Маршалла, но историки идей не заметили иронии ситуации. Обычно предполагается, что перенесение логики дарвинизма на область общественной жизни — социал-дарвинизм — не только научно необоснованно, но и стало причиной таких пагубных явлений, как laissez faire. Герберт Спенсер, выражение которого «выживание наиболее приспособленных» Дарвин использовал в «Происхождении видов» как «удобное» обозначение принципа естественного отбора, действительно использовал биологические аргументы в надежде предотвратить вмешательство государства в экономическую жизнь. Его попытка не удалась. Между тем Маршалл и другие истолковали дарвинизм как провозвестие не либертарианского, а коллективистского будущего. «Борьба за существование приводит в конечном итоге к выживанию народов, у которых индивидуум обладает наибольшей готовностью к самопожертвованию ради пользы тех, кто его окружает», — писал Маршалл164. Это те группы, которые лучше приспособлены к коллективному использованию среды своего обитания. Когда на сцену выходит «сознательное» и, следовательно, «нравственное» самопожертвование, оно получает развитие под «дальновидным руководством» «пророков, священнослужителей и законодателей» и насаждается «притчами и легендами». Группы, у которых эти качества развиты больше, при прочих равных условиях могут «оказаться сильнее других в войнах, в борьбе с голодом и болезнями». Таким образом, они одержат победу в борьбе за существование. (В 1960-е годы теоретики использовали истории о групповом отборе для обоснования аргумента в пользу развития альтруизма.)

В будущем «коллективистские инстинкты людей, их чувство долга и общественное сознание» будут развиты сильнее. Заметим, что Маршалл предусматривает участие законодателей, которые будут «дальновидно руководить» этим развитием. Когда он писал этот труд, новые законодательные инициативы, наделявшие профсоюзы привилегиями, начинали подрывать собственность и договоры. Примерно в то самое время при поддержке Герберта Спенсера была основана Лига защиты свободы и собственности, чтобы противостоять этим тенденциям. Но остановить наступление социализма не удалось.

Джон Оффер полагает, что учение о прогрессивных изменениях было «мирским компенсаторным симулякром того, чем было Провидение для викторианцев, утративших веру в Бога»45. Потерявшие веру в загробную жизнь утешились надеждой на светлое будущее в этой. Подобно многим другим Беатриса Поттер страдала от сомнений и разуверилась в христианстве. На какое- то время место веры в ее сознании заняли «Главные принципы» Спенсера. В соответствии с его философией почти все, что только можно вообразить, пребывало в состоянии прогрессивных изменений. Нет ничего удивительного в том, что для тех, кто потерял одну веру и пребывал в поиске другой, коллективистская догма оказалась притягательнее индивидуалистической. Обещание самопожертвования гораздо привлекательнее духовно, чем расчет собственной выгоды. Беатриса Поттер стала социалисткой и вышла замуж за Сиднея Вебба. Мистический Маркс собирал новообращенных по всему миру, а репутация Спенсера едва ли пере-

46

жила его самого .

В такого рода атмосфере и был опубликован трактат Маршалла. Вплетая свой голос в то, что Кейнс назвал общим хвалебным хором, рецензент Pall Mall Gazette приветствовал «профессора одного из наших старейших университетов, посвятившего труд своей жизни превращению науки политической экономии в науку о совершенствовании общества»47. Маршалл никогда не терял надежды. Позднее он сказал, что если бы ему довелось прожить жизнь заново, он посвятил бы ее психологии. «Экономическая наука слишком мало связана с идеалами». Его оптимизм нетронутым пережил Первую мировую войну. В возрасте 77 лет он опубликовал книгу «Промышленность и торговля» (Industry and Trade), где в предисловии отметил, что «в последние 50 лет средний уровень человеческого развития быстро повышался». В конце жизни он пытался завершить труд «Экономические условия прогресса» {Progress: Its Economic Conditions), но работа так и осталась незаконченной и не была опубликована48.

В 1890 году Беатриса Вебб записала в дневнике, что смутно видит «движение к социалистическому сообществу, в котором место классового рабства и частной собственности на средства к существованию займут личная свобода и общественная собст-

40 John Offer, ed., Herbert Spencer: Political Writings (Cambridge: Cambridge

Univ. Press, 1994), xvii. 46

Ibid. 47

Keynes, Essays in Biography, 71. 48

Ibid., 77.

/ венность» . В следующем месяце она удовлетворенно отметила, что изданные под редакцией Джорджа Бернарда Шоу «Фабианские очерки» (Fabian Essays) пользуются успехом. Мир «совершенно определенно шел по их пути». В сборнике было эссе Грэма Уоллеса «Собственность при социализме». На нескольких страницах он рассуждает о людях, которые живут в переходный период в ожидании прекрасного будущего. «В настоящее время» люди все еще стремятся иметь собственную мебель и посуду; каждая семья «сегодня желает иметь свой дом», чтобы иметь возможность готовить «отдельную еду в отдельной кухне». Английские семьи «в настоящее время предпочитают» расточительность и неудобства тому «изобилию, которое можно получить только ценой организации и публичности». (Под «публичностью» он подразумевал «открытость», противопоставленную «частнойжизни»). Семьи, «в настоящее время» взаимно изолированные, «живут в условиях более или менее деспотической дисциплины».

N

Но, «когда образование и мораль общества улучшатся», продолжает он, все переменится. Промышленность будет «так основательно обобществлена, что альтернатива в виде частного предпринимательства покажется менее пригодной». Человек скоро увидит, «насколько неудобно готовить пищу на собственной плите в сравнении с общественной кухней; и он, пожалуй, не только решится наконец надеть одежду, взятую на общественном складе, но и откроет свои глаза для роскоши общественных галерей и театров, а уши — для общественной оперы и, возможно, когда мы преодолеем нынешнюю анархию мнений, рискнет подкрепить свой ум наставлениями выбранного обществом учителя». Но ничто из этого невозможно «при нынешнем состоянии нашего морального развития»165.

Похожие идеи доминировали и в США. Когда в 1885 году Ричард Или участвовал в создании Американской экономической ас - социации, он верил, что «рождается новый мир». Предполагалось, что это будет лучший мир: «Мы знали, что для него нам нужна новая экономическая наука», вспоминал он. Государство больше не может довольствоваться ролью третейского судьи; ему придется стать организацией, «действенная помощь которой является одним из непременных условий человеческого прогресса»166.

В Гарвардском университете Фрэнк Тауссиг придерживался того же мнения, что и Маршалл. В выборе между «частной собственностью и социализмом», писал он в «Принципах экономической науки» (Principles officonomics, 1911), предметом спора является «природа человека». Он видел проблему в том, что экономическая наука отстала от времени. Она старомодно ориентирована на «гедонизм в его простейшей форме». Существование «неэгоистических мотивов» допускалось, но лишь вне сферы хозяйственной деятельности — в семье, например. Но в будущем «более высокое нравственное сознание» сделает людей более общественно сознательными. Дальнейшие изменения в уровне человеческого развития могут сделать возможными общественные преобразования, которые в настоящее время кажутся утопичными. В любом случае, «как люди» мы уже «гораздо лучше, чем наши дикие предки»167.

Если прочесть у Тауссига и фабианцев о «текущем моменте», а у Маршалла — о быстром развитии человечества, то можно представить, как сильно изменился интеллектуальный климат в XX столетии. Сегодня такого рода высказываний уже не услышишь. Вера в прогресс не только осталась в прошлом, но для многих сменилась противоположным, пессимистическим взглядом на человека как на разрушителя планетарного масштаба.

И все же, прежде чем расстаться с наивным оптимизмом вик- торианцев, нужно отметить, что в одном важном вопросе Милль, Маркс и Маршалл были людьми здравомыслящими. Они понимали, что для того, чтобы покончить с частной собственностью, нужно изменить природу человека. Маркс верил, что она изменяется. Верил в это и Маршалл. Такчто их взгляды на собственность были, по крайней мере, логически последовательными. Сегодня очень немногие верят в то, что природа человека меняется. И нам понятно, что Маршалл, заявлявший, что она уже изменилась, глубоко заблуждался.

В XX веке податливость человеческой природы прошла суровое испытание в СССР. Идея оказалась несостоятельной. Задним числом можно смотреть на советский опыт как на широкомасштабный эксперимент, щедро оплаченный кровью, свободой и благосостоянием людей, поставленный для подтверждения теорий, занимавших западных интеллектуалов со времен Французской революции. Михаил Ееллер написал в книге «Машина и винтики. История формирования советского человека»: «Все, что делала Коммунистическая партия со времен революции, несмотря на поверхностные и кажущиеся отступления от первоначальных

ч

идей и смену вождей, было направлено на глубинное преобразо-

53

вание человека» .

В сентябре 1991 года, когда Борис Ельцин уже был президентом России, но еще продолжал яростно спорить с Еорбачевым, которому оставалось совсем недолго оставаться первым и последним президентом СССР, Ельцин очень красноречиво высказался на эту тему. Еорбачев и Ельцин отвечали на вопросы слушателей- американцев в рамках программы, организованной ABC News. Слушатель из Лос-Анджелеса спросил, «должна ли какая-либо страна в мире держаться за коммунизм», учитывая его «печальную историю».

Ельцин ответил: «Я думаю, что этот эксперимент, проведенный на нашей земле, был трагедией для нашего народа, и это чудовищно, что все это произошло на нашей территории. Было бы лучше, если бы этот эксперимент провели пусть в какой-нибудь маленькой стране, чтобы люди убедились, что это утопическая идея, пусть и красивая. Я думаю, постепенно все это поймут и в других странах, где еще есть сторонники коммунизма» 5 .

Еіадо сказать, что этот эксперимент проводился в самых разных вариантах, и в том числе в куда более скромном масштабе. Одну из первых попыток предпринял Роберт Оуэн в коммуне Еіовая Еармония, шт. Индиана. Ерэм Уоллес объяснил в «Фабианских очерках», что эксперимент Оуэна потерпел неудачу, потому что «пришелся не по вкусу большинству людей, таких, каковы они есть». Но, судя по хроникам Новой Еармонии, происходившее там скорее нравилось участникам — прежде всего потому, что Оуэн столь великодушно оплачивал все счета. Он понес изрядные убытки, но в качестве утешительного приза он получил упоминание в «Манифесте Коммунистической партии», опубликованном, когда ему было 75 лет, но он был еще здоров и крепок.

Mikhail Heller, Cogs in the Wheel: The Formation of Soviet Man (New York:

Knopf, 1 988), 125.

"Gorbachev and Yeltsin Answer Questions from Americans on TV," Reuters j

dispatch, Washington Post, September 7, 1991.