Глава 7 НЕДОСМОТР ЭКОНОМИСТОВ

В Британии времен Адама Смита критика частной собственности, как правило, просто не попадала в печать. Томас Спенс, школьный учитель из Ньюкасла, был редким исключением. В лекции, прочитанной в философском обществе, он утверждал, что земля общины «равным образом» принадлежит каждому, кто в нем живет.

Д-р Джонсон полагал, что опасность ошибочных мнений по некоторым вопросам — в частности, о собственности — так велика, что следует запретить передачу этих мнений даже собственным детям. В защиту общности имуществ выдвигается «столько же правдоподобных аргументов, как в поддержку самых ложных доктрин», — заявлял он. «Выучите их, что сначала все было общим, и что ни у одного человека нет прав ни на что, к чему он не приложил собственных рук, и что человечество и сейчас следует или должно следовать этому правилу. Вот так, сэр, вы подкапываетесь под великий принцип общества — под собственность. А вы не думаете, что у судьи должно быть право остановить вас?»115

Критика собственности публиковалась и до Адама Смита, но крайне редко и производила куда меньшее впечатление, чем может показаться по современным переизданиям. «Утопия» сэра Томаса Мора, предтечи коммунистической мысли, описывает идеальное общество, в котором государство регулирует все стороны жизни, хозяйство основывается на принудительном труде, а «частной собственности у них нет» \ Но это сочинение относили скорее к области побасенок, а не политической теории.

Некоторые полагают, что первым современные нападки на собст - венность начал Ж.-Ж. Руссо, сочинение которого «Рассуждение 0

происхождении и основаниях неравенства между людьми» содержит следующий знаменитый пассаж: «Первый, кто, огородив участок земли, придумал заявить "Это мое! "и нашел людей достаточно простодушных, чтобы тому поверить, был подлинным основателем гражданского общества. От скольких преступлений, войн, убийств, несчастий и ужасов уберег бы род человеческий тот, кто, выдернув колья и засыпав ров, крикнул бы себе подобным: Осте - регитесь слушать этого обманщика; вы погибли, если забудете, что плоды земли — для всех, а сама она — ничья"14» 4

Этим «в течение столетия питался пыл революционеров и социалистов», написал Питер Гэй5. Но политическое влияние Руссо на современников, возможно, преувеличено. Оно определенно уступало его влиянию на академический мир XX века. Можно даже усомниться в том, что его идеи так сильно, как это предполагалось, повлияли на французскую революцию. В 1760-х годах Руссо больше года прожил в модном изгнании в Англии, но там его знали боль - ше как автора рискованных романов, сочинений о музыке и теории воспитания. Его, одетого в американский кафтан и дикарскую мехо - вую шапку, принимали в Лондоне как знаменитость, а неphilosophe, пожалуй даже как ранний образец радикального шика0.

Адам Смит прочитал «Второе рассуждение» Руссо и опубликовал его разбор в Edinburgh Review. Взгляды Руссо не произвели впечатления на Смита, который вежливо отверг ученые притязания женевского мудреца. «С помощью своего стиля и философских хитросплетений он сделал так, что рядом с ним проповедник расточительности Мандевиль кажется воплощением чистоты и нравственности в духе Платона»*. Смит согласился с Давидом

Юмом в том, что «Руссо — жулик, как совершенно справедливо считаете вы и каждый человек здесь [в Париже] »116.

Игнорируя собственность, классические экономисты тем не менее не были к ней безразличны. В общих и более философских работах Смит, Мальтус, Рикардо и другие заявили себя сторонниками этого установления. В «Лекцияхпо юриспруденции», читавшихся им в Глазго в 1760-е годы, Смит начинает с собственности. Первую из лекций (не публиковавшихся до 1978 года) он начал так: «Первое и главное намерение каждой системы правления — это поддержание справедливости: удержать членов общества от посягательства на чужую собственность или от захвата того, что им не принадлежит. Замысел заключается в том, чтобы дать каждому безопасно и мирно владеть своей собственностью»117.

В трактате «Богатство народов» лучшее место — три первые главы — Смит посвятил разделению труда. Вероятно, его воодушевило посещение фабрики по изготовлению булавок118. Десять человек изготовляли за день 48000 булавок, при том что один вряд ли сумел бы изготовить даже одну. Однако для трактата по экономической теории такое начало было неудачным, потому что при производстве различных вещей решаются разные задачи. Единственная альтернатива — трудиться в полной изоляции, как Робинзон Крузо. Сотрудничество же может принимать самые разные институциональные формы: сотрудничество в рамках надомного производства в семье; работа компаний-субподрядчиков в рамках одного заказа; внутри компании сотрудничают разные подразделения; сотрудничают рабочие социалистического предприятия. В качестве организационного принципа «разделение труда» не помогает нам сделать выбор между ними. В 1976 году экономист Джордж Стиглер писал, что эта идея Смита была одной из его «прискорбных» ошибок. По его мнению, «эта идея не нашла систематического или регулярного применения в эконо- мическом анализе»119.

Поскольку экономическая наука изучает выбор и принятие ре - шений, логично было бы начать с наблюдений о создании ценностей и методах облегчения обмена, в котором реализуется выбор. Это напрямую подвело бы к вопросу о защищенности и передаваемое™ собственности, что является предпосылкой любого выбора.

Во Франции друг и предшественник Смита, физиократ А. Р. Ж. Тюрго, радея о пользе двух посетивших Париж китайских ученых, написал «анализ работы общества и распределения богатства». Опубликованная под названием «Размышления о создании и распределении богатств» (1766) книга начинается с раздела, объясняющего, почему «невозможна коммерция» в условиях «равного распределения земли». Ведь каждый будет иметь только то, что необходимо ему самому, и «никто не захочет работать на других». Тюрго представлял себе экономическую деятельность как поток, который, чтобы двигаться, нуждается в разнице «энергетических потенциалов», — этот образ неоднократно всплывает в истории экономической мысли. В любом случае, добавляет он, совершенно равномерного распределения земель никогда не было, а если бы и было, его не удалось бы сохранить надолго. Этим, собственно, более или менее исчерпываются все разговоры о собственности120.

Однако Жан-Батист Сэй, один из первых французских экономистов, осознал ключевую роль собственности. Его «Трактат по политической экономии», вышедший в свет в 1803 году, включал короткую главу о «праве собственности». Он напоминал читателям, что правительство, призванное быть главным защитником собственности, бывает, однако, и главным ее грабителем. Он также ввел разграничение, позднее встречающееся у Мальтуса, между политической экономией — как в те времена называли экономическую науку — и собственно политикой.

Жан-Батист Сэй отмечал, что изобретение методов защиты собственности — дело политической теории, а поиск источников права собственности — задача «спекулятивной философии». Экономическая наука, или политическая экономия, просто «признает право собственности как самый могущественный из инструментов поощрения к созданию богатства и удовлетворяется его фактической стабильностью, не задаваясь вопросами о его происхождении или мерах его защиты». Он, пожалуй, первым разграничил эти области исследования, сделав это очень изящно.

Сэй отмечает важный момент: теоретическая неприкосновенность собственности превращается в насмешку, когда «суверенная сила» или правительство «либо само занимается грабежом, либо не в силах остановить других, либо когда собственность оказывается ненадежной из-за запутанности законодательства». Короче говоря, собственность должна быть защищена на деле, а не в политической теории. «Тогда и только тогда, — говорит он, — могут источники производства, а именно земля, капитал и прилежание [труд], достичь высшей степени плодотворности». Он считал необходимость гарантировать права собственности истиной «настолько самоочевидной, что доказательства здесь излишни»121.

У английских и шотландских авторов мы не находим сопоставимых предостережений о частной собственности как о необходимом предварительном условии. Сэр Джеймс Стюарт в сочинении «Исследование принципов политической экономии» (1767) обсуждает собственность только в связи с оплатой долгов. Он верно отмечает, что в последние столетия значительные перемены в «делах Европы» изменили, как он выражается, «способ правления» . «Из феодального и военного оно стало свободным и коммерческим» . По этой причине он рассматривал правительство как в целом благотворный институт. В порыве оптимизма он замечает в первой главе, что «принимает как должное основное правило, что каждое действие правительства должно иметь целью благо народа»122.

Нет сомнений в том, что особенности подхода Сэя объясняются опытом Французской революции. Намного большая защищенность собственности располагала британских экономистов принимать это благо как данность. И все же примечательно то, что первые экономисты не выделяли те политические и правовые ИИ - статуты, которые обеспечивают работоспособность их принципов в практической жизни. Они исходили из политических и правовых структур, существовавших в Британии в XVIII веке, но не настаивали на этом и даже не проговаривали в деталях.

Введенное Сэем разграничение между сферами политической экономии и собственно политики было повторено Томасом Робертом Мальтусом в 1820 году. В начале книги 2 своих «Принципов политической экономии» он оговаривает, что собственность принадлежит к сфере «политики». Защищенность собственности, говорит он, — это одна из «важнейших причин, определяющих богатство народов». Но богатство зависит от «политического устройства страны, от совершенства ее законов и от того, как они выполняются». У него не было намерения «погружаться в эти причины». Он предпочел сосредоточиться на «более насущных и непосредственных причинах возрастания богатства»123.

С тех пор экономисты, по примеру Мальтуса, рассматривают вопрос о формах и защищенности собственности как чисто «политический» и менее существенный для них, чем «более насущные и непосредственные причины»: труд, капитал, земля. Мальтуса иногда называют первым профессиональным экономистом в истории. В 1805 году он получил должность профессора современной истории и политической экономии в колледже Британской Ост-Индской компании. Прецедент, установленный Смитом и Мальтусом, оказал огромное влияние, так что с тех пор экономисты предпочитают принимать институциональные рамки своего предмета как данность.

В книге V Смит рассматривает вопрос о защите собственности, используя его скорее как аргумент в пользу сильного правитель - ства, чем как предостережение против оного. Только под защитой властей владелец ценной собственности «спит спокойно», пишет он. Он — владелец, окружен врагами, и только «мощная рука гражданских властей» в состоянии защитить его самого и его собственность. Смит неизменно рассматривал слабое правительство как огромную опасность для общества124.

Конечно, во времена Адама Смита роль правительства была скромной по сравнению с нашим нынешним раздувшимся гигантом. Важный урок, который мы усвоили за прошедшие 200 лет, состоит в том, что политическая ситуация, существовавшая в англоязычном мире в конце XVIII века, была скорее исключением, чем правилом, которое можно спокойно принимать как данность. Воспроизвести ее оказалось намного труднее, чем полагали мыслители прошлого и современности.

Давид Рикардо, умерший в 1823 году, не отмечал в своих работах роли собственности. В «Принципах политической экономии и налогообложения» (1817) онупоминаето «защищенности собственности» как о принципе, «который должен навсегда остаться священным». Он настаивал на необходимости того, чтобы «обмен и переход всех видов собственности из рук в руки» был как можно проще, чтобы она могла «найти путь в руки тех, кто сможет использовать ее наилучшим образом для повышения производительности всей страны». Изредка упоминая о собственности, Рикардо ни разу не счел нужным добавить определение «частная» ' .

До XIX века выражение «частная собственность» почти не использовалось. Друг Смита Адам Фергюсон в своем «Опыте истории гражданского общества» (1767) трактует вопросы о собственности довольно сумбурно, но при этом не использует определение «частная». (Он полагал, что по мере развития общество переходит от общинной собственности к частной. Поэтому «собственность — явление прогрессивное». Если люди будут прилагать правильные моральные усилия, они преуспеют в «расширении сферы» собственности. Он имел ввиду приватизацию125.) Уильям Годвин в разное время говорит о «господствующей системе», об «утвердившейся системе», о «существующей системе», или о системе «накопленнойсобственности». Выражение «частнаясоб- ственность» один или два раза встречается в «Богатстве народов» и один раз в первом издании «Принципов политической экономии» Мальтуса. В целом более точное определение института, которому не видели каких-либо практических альтернатив, считалось излишним.

Можно смело утверждать, что, когда Смит писал свой трактат, собственность ценили выше, чем когда-либо до или после. Стоит отметить случай Иеремии Бентама (1748— 1832). Склонный к огульной критике существовавших политических и юридических реалий, он исполнялся нехарактерным для него почтением, когда речь заходила о собственности. С юристом Уильямом Блэкстоном, который в 1760-х годах опубликовал «Истолкование английских законов», он спорил буквально по всем пунктам.

Но по вопросу о собственности разногласий между ними не было. Блэкстон не мог представить ничего, что «так сильно затрагивало бы чувства человечества, как право собственности», и Бен- там соглашался с ним. Закон, обеспечивающий надежную защиту собственности, — «величайшее торжество человечества над самим собой», писал OH1s. Бентам был странным субъектом: он питал отвращение к религии, проповедовал детоубийство, ненавидел идею естественных прав («собственность и закон вместе родятся, вместе и умирают») и был очень современен в своей вере в направляющую и целительную силу законодательства. Судя по его характеру, если бы Бентам родился пятьюдесятью годами позже, он стал бы ожесточенным критиком, а может и врагом собственности. Его знаменитая максима утилитаризма настолько бессодержательна, что он мог бы, не боясь опровержений, сделать вывод, что можно достичь наибольшего счастья для наибольшего числа людей, если отнять собственность у немногих и разделить ее между остальными. Именно это проповедовали позднейшие утилитаристы.

Но в годы интеллектуального расцвета Бентама пиетет в отно - шении собственности был еще очень силен, и он не пытался идти против течения. Когда один из его интеллектуальных кумиров, реформатор уголовного права Чезаре Беккариа («О мой господин, первый евангелист разума»126) подверг критике права собственности, Бентам грудью встал против него. В знаменитом трактате Беккариа «О преступлениях и наказаниях» есть упоминание о праве собственности как об «ужасном и, может быть, не необходимом праве»127. Бентам возразил, что при всех злоупотреблениях это именно то право, которое «осилило в человеке естественное отвращение к труду, доставило человеку господство над землею, побудило отказаться от кочевья, породило любовь к отечеству, любовь к потомству»128.

Прошло менее ста лет, и Альфред Маршалл в «Основах экономической науки» выразил сожаление о том, что каким бы «смелым аналитиком» ни был Бентам, он «воспитывал в своих учениках почти суеверное благоговение перед существующими институтами частной собственности»129. Е[о в начале столетия ее еще считали священной все, и даже Бейтам. Благоговение очень быстро переросло в неуважение.

Опыт Уильяма Пейли, архидиакона Карлайлского и автора «Доказательства истинности христианства», позволяет понять уважение к собственности во времена Адама Смита. Его сочинение «Принципы нравственной и политической философии» (1785), которое позднее использовалось в Кембридже в качестве учебника, включает четыре короткие главы о собственности130. Особый интерес представляет первая. Она предлагает читателю представить стаю голубей на пшеничном поле, причем 99 голубей собрали все зерна и отдали их в полное распоряжение одного — «самого слабого и, возможно, худшего голубя в стае». Этот привилегированный голубь обжирается бесцельно, а остальные перебиваются мякиной. Если один из 99, «более отчаянный и голодный, чем остальные», возьмет себе хоть зерно из собранной кучи, все остальные разорвут его на куски.

Пейли добавляет, что это аллегория на то, что происходит в человеческом обществе. 99 рабочих накапливают «кучу излишеств для одного, и этот один зачастую является самым ничтожным и худшим из всех». 99 видят, сколь расточительно потребляются плоды их труда, но если один из них возьмет себе хоть крупинку из имущества богача, другие набросятся на него и «повесят за воровство».

В этом месте начинался шепот о подрыве основ. Но Пейли с большой ловкостью выводил отсюда мораль, поддерживавшую статус-кво. Насколько же велики выгоды института, если ему не вредят эти «парадоксальные и неестественные» черты! И он принимался за перечисление. В отсутствие собственности ничему не дадут созреть: хлеб скосят недозрелым, а ягненку не дадут стать взрослой овцой, потому что «первый же встречный рассудит, что лучше он потребит их в том виде, как есть, чем оставит другому». Собственность предотвращает распри, потому что там, где блага редки, но «нет правил, как их делить», неизбежны раздоры и беспорядки. И она делает жизнь удобнее, облегчая обмен того, что мы производим, на то, что нам нужно от других. Потому что «обмен предполагает собственность».

Пейли делает вывод, что «в странах, где торжествуют собственность и то, что она приносит, даже самые бедные и малообеспеченные» лучше снабжены едой, одеждой, жильем и всем необходимым, «чем живущие в местах, где большинство вещей остаются общими». Тем не менее в начале 1785 года епископ Эльфинский предупредил его: «Пейли, эту историю с голубями вам не простят. Она может помешать вам стать епископом».

«Что ж, — сказал Пейли (по сообщению его сына), — епископ или не епископ, но она останется». И она осталась. Ее автор получил известность как «голубь» Пейли, так и не став епископом131.

Пожалуй, самым важным из связанных с собственностью вопросов был майорат, запрет на отчуждение унаследованных поместий. Наследники не имели права продать поместье или его часть. Обычно они, в свой черед, включали в свое завещание такой же запрет. Майорат нужно отличать от права первородства, представляющего собой феодальный обычай (не закрепленный в законе) передавать поместье целиком старшему сыну. Ограничения майората превратились в помеху, потому что они препятствовали экономическому развитию. Майорат давал его первоначальному собственнику гарантию того, что наследник не сможет проиграть поместье или обменять его на ничего не стоящие акции «Компании Южных морей». Но неблагоприятные последствия запрета на отчуждения поместья обычно сказывались спустя долгое время после смерти первоначального владельца. Наследники зачастую превращались в своего рода смотрителей имения, и все большие площади земли оказывались «изъятыми из делового оборота», как сформулировал в своем трактате о собственности лорд Кеймс. «Земельная собственность, одно из величайших благ жизни, превращалась, таким образом, в проклятие»132.

В трактате, впервые опубликованном в 1758 году, который иногда не совсем правильно именуют «историей» (его объем 67 страниц), Кеймс пишет преимущественно о вопросах наследования. Он объясняет происхождение майората желанием владельца навечно сохранить в семье свое поместье и память о себе: «Увы! Его ждет смерть, а все радости жизни достанутся другим. Чтобы приукрасить мрачную перспективу, он составляет завещание и лишает движения летучую собственность, закрепляя свое поместье за бесчисленными поколениями тех, кто будет носить его имя; его имение и его наследники вечно будут носителями его имени; все нацелено на увековечение его имени и его богатства».

В Англии майорат был закреплен законодательным актом, и майораты тут же начали «плодиться как грибы, — отмечает Кеймс, — но, когда они стали мешать, их ликвидировали властью судей, не прибегая к законодательному акту». Во времена Кеймса это средство оставалось недоступным только в Шотландии. Поэтому там «мертвый запас» майоратной собственности с каждым днем продолжал расти, «и если британские законодатели не вмешаются, — писал Кеймс, — недалек день, когда все здешние земли окажутся под замком».

В Англии времен Адама Смита, как свидетельствует озабоченность вопросом майората, проблемой являлась защи

щенность собственности: использование майоратной собственности было ограничено во имя ее сохранности. Критику Кеймса изучал Томас Джефферсон, внесший в законодательное собрание Виргинии билль об упразднении майората. В своей «Автобиографии» Джефферсон пишет, что майорат возвысил ряд семей, которые, «пользуясь узаконенными привилегиями в сохранении своего богатства, образовали некий патрицианский орден»133. Майорат критиковал Адам Смит, а позднее и Карл Маркс — редкий случай согласия между ними*.

Первый выстрел в войне против собственности мы слышим лишь когда добираемся до любопытной фигуры Уильяма Годвина, тестя поэта Шелли. Его главная работа, «Исследование о политической справедливости» (Enquiry Concerning Political Justice, 1793), в свое время была популярна и привлекла внимание Кольриджа и Вордсворта. В краткий период своей славы он «блистал, как солнце на небосводе репутаций», согласно писателю Уильяму Хэзлитту. «Ни одна работа в наши дни не нанесла такого удара по философскому сознанию страны». Было время, когда в сравнении с ним Тома Пейна считали «шутом гороховым, Пейли — старой бабой, Эдмунда Бёрка — вульгарным софистом»134.

Главной идеей его работы была безграничность способности человека к совершенствованию. Он имел в виду «прогрессивную ч

природу человека» в его «тяготении к добродетели» и к совершенствованию социальных институтов. В XIX веке эта идея была неразрывно связана с представлениями о собственности. В конечном счете, размышлял Годвин, человеческий прогресс сможет одержать победу даже над смертью. Немалая часть «Политической справедливости» наполнена яростной критикой «существующих институтов собственности»135.

Его работа побудила Мальтуса написать знаменитый ответ — «Опыт о законе народонаселения». В следующие четверть века Годвин и Мальтус спорили о том, приведет ли рост населения к остановке человеческого прогресса. Историкам экономики этот спор хорошо известен, но разногласия Годвина и Мальтуса по вопросу о собственности по большей части остались в тени. Ирония в том, что Годвин был ближе к истине в вопросе о росте населения, который ассоциируют с именем Мальтуса, а Мальтус был прав в вопросе о собственности, с которым его имя вообще не связывают.

Годвин восхищался Руссо, в особенности его нападками на собственность, и разделял его веру в могущество образования. При этом именно Г одвин оказался настоящим предтечей будущих революционных идей. Руссо был зачарован мечтой об Эдеме первобытной невинности, а Г одвин грезил об Утопии человеческого совершенства. По словам историка Лесли Стивена, он, упрямо игнорируя «все неудобные факты», завороженно ждал «скорого открытия Нового Иерусалима — честного и во всем совершенного». Впрочем, в ходе написания книги Годвин стал атеистом136.

«Политическая справедливость» была опубликована в период растущей озабоченности распространением революционных идей. За несколько дней до ее выхода в свет в Париже был обезглавлен Людовик XVI, а через десять дней Франция объявила войну Англии. В ноябре 1792 года был основан Союз за сохранение свободы и собственности от республиканцев и левеллеров, что, по мнению Годвина, было началом «владычества деспотизма» в Англии. Томаса Пейна обвинили в предательстве и подрывной пропаганде, и он сбежал во Францию. В Лондоне распространялись листовки, в которых реформаторов, подобных Годвину, обвиняли в предательстве.

Именно в это время Уильям Пейли опубликовал эссе «Причины быть довольным» (Reasons for Contentment). В нем он уговаривал «трудящуюся часть публики» быть довольной своей участью. Как в театре люди смотрят на сцену, а не на зрителей, так и в жизни нужно остерегаться «волнений, вызываемых завистью

и недовольством». А это непременно случается с теми, кто делает ошибку и начинает сравнивать себя с людьми «другого ранга и положения в обществе». «Голубь» Пейли воспользовался возможностью подчеркнуть свои здравые идеи о собственности. Законы, которые отдают во владение одному человеку огромные имения, напоминал он, — это те же самые законы, что защищают бедняков. «Неизменные правила собственности установлены как для одного, так и для другого, и неизвестно заранее, кого и как они затронут». Его могли бы обвинить в том, что он заботится только О собственных интересах, но он отмечает то важное и обычно игнорируемое обстоятельство, что беспристрастная защита собственности особенно полезна тем, кто небогат.

«Не бедному человеку брюзжать о последствиях законов и правил, которые доставляют ему пользу каждый час его существования, которые защищают его жилище, его хлеб, его жизнь; без которых он, подобно любому богачу, не мог бы ни спокойно есть, ни в безопасности отходить ко сну. Из них двоих скорее бедному следовало бы стоять за законы, чем богатому, потому что законы защищают слабого от сильного, смиренного от могущественного, малого от великого; а слабые и сильные, смиренные и могущественные, малые и великие будут даже там, где нет никаких зако-

30

нов» .

там, где нет никаких законов.

Для Еодвина это был не аргумент, а обвинения в подстрекательстве к мятежу, по-видимому, лишь воспламенили его. Он переписал предисловие и вставил туда заявление, что монархия — «неизбежно коррумпированная форма правления». Он, однако, избежал кары за это. Еоворят, Уильям Питт-младший заметил на заседании Тайного совета, что «книга за три гинеи не вызовет беспорядков среди тех, у кого нет лишних трех шиллингов» . Но в 1790-е годы она выдержала два издания, ав 1842-м еще одно. В год смерти Еодвина (1836) журнал Gentleman's Magazine сообщил, что «Политическая справедливость» стала настолько популярна, что «самые бедные мастеровые собирают деньги по подписке на ее покупку», благодаря чему она «буквально уничтожает в народе дух довольства»31.

Часто говорят, что Еодвин был либертарианцем или анархистом, потому что его идеалом было минимальное правительство либо отсутствие правительства. Впрочем, его книга относится к жанру утопий. Он яростно поносил брак как «систему обмана» и «самую гнусную из всех монополий» и, разумеется, религию.

50 William Paley, Reasons for Contentment (Dublin: J. Milliken, 1 793), 5 — 6. л H. S. Salt, Introduction to Godwin's 'Political Justice "" : A Reprint of the Ess on Property ( 1 890; reprint; Michigan Scholarly Press).

V

Когда мир станет более совершенным, мечтал он, «не будет войн, преступлений, так называемого отправления правосудия и никакого правительства. ...Каждый будет с невыразимым пылом стремиться к благу для всех»137. Его ненависть к собственности не знала границ. Она создает «чувство зависимости», несет с собой «дух лакейства и раболепства» и «зрелище несправедливости». Она толкает богатых к «показной роскоши» и «возбуждает в зрителях жажду обогащения». Она душит гениев, иссушает мысль, замыкает кругозор человечества «погоней за корыстью», умножает подавление, холуйство, зависть, мошенничество, злобу, мстительность, честолюбие и «войну в ее самых страшных формах».

Кому и что должно принадлежать по справедливости? «Тому, кому это больше нужно». Каравай хлеба, например, должен принадлежать голодному. А поскольку всем нам нужно не только пропитание, все мы легко можем поделиться предметами роскоши. Равенство — лучшая форма распределения. Преступность исчезнет, потому что только «острое жало нужды» толкает человека на грабеж; зависть и эгоизм отомрут. Поскольку каждый сможет рассчитывать на равную долю общего богатства, ему больше не придется охранять свою личную кладовку. Люди перестанут конкурировать, потому что не за что будет расталкивать друг друга локтями. Тщеславие, хвастовство и амбиции — «порождение господствующей системы собственности» — уйдут навсегда. Каждый из нас «в мыслях об общем благе забудет о своем личном существовании».

Годвин отвергал тот довод, что уверенность в получении равной доли убьет мотивацию к труду. Разумеется, необходимой предпосылкой является умственный и моральный прогресс. «Человечество добилось больших успехов в просвещении, — полагал* он, — но еще недостаточно просвещено». План Годвина предусматривал резкое сокращение трудовых затрат: пожалуй, хватит получаса работы в день для каждого. Не будет богачей, «жиреющих за счет труда остальных», никому не придется собирать нало - ги, не останется «ни флота, ни армий, ни придворных, ни лакеев». Никто не будет управлять «сложным правительственным механизмом». Перед нами истоки веры Маркса в то, что при коммунизме государство отомрет.

В «обществе равенства», мечтал Годвин, любовь к отличиям переродится в страх «быть обвиненным в праздности», — аргумент, который позднее использует Милль. Стоит достичь равенства, и исчезнет опасность нового впадения в ересь. Если кому- нибудь доведется «бесполезно потребить» нечто, что полезнее для другого, он испытает то же «состояние отвращения», какое

вызываете нас убийство. Мы будем стремиться только к «знанию истины». Люди забудут о насилии, замки и запоры выйдут из употребления, брак будет упразднен, а место «любви к отдельным людям» займет «любовь к человеку»138.

Двумя годами позже появилась аналогичная работа под названием «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума» маркиза де Кондорсе — большого оптимиста, судя по тому, что эту работу он написал в ожидании казни за несогласие с Робеспьером. Кондорсе верил, что разворачиваются естественные стадии прогресса человечества и что десятая и последняя стадия, в которую ему посчастливилось жить, станет переходом ко всеобщему миру и изобилию: скоро уже исчезнут все различия полов и неравных богатств. Но он умер в тюрьме в 1794 году вскоре после написания этой работы.

Среди тех, кто прочитал Годвина и заинтересовался его оптимистическими идеями, был отец Мальтуса, Дэниел. В 1766 году, когда его сыну Роберту было три года, в их доме гостили два знаменитых человека — не кто иные, как Давид Юм и Руссо. «Можно предположить, что с поцелуем они передали ребенку всевозможные интеллектуальные дарования», — писал Мейнард Кейнс139. Томас Роберт Мальтус изучал математику в Кембридже и стал викарием. Но он не унаследовал прогрессивных взглядов своего отца. Первое издание его самой знаменитой книги было опубликовано в 1798 году: «Опыт закона о народонаселении в связи с будущим совершенствованием общества».

Годвин сам раньше доказывал, что неравенство в собственности держит население на уровне простого выживания. «Территориальная монополия» ограничивает производство, полагал Годвин. «Можно считать, что утвердившаяся система собственности убивает часть наших детей прямо в колыбели». В конце концов, отдельная семья нуждается только в определенном количестве средств к существованию. Если позволено монополизировать тысячи акров и возможно завести на них непроизводительные лес или луга, их не удастся использовать для производства продовольствия. Это ограничит производство продовольствия, а с ним и численность населения. Это, в свою очередь, уменьшает общее число живущих людей и, соответственно, общую сумму человеческого счастья.

Мальтус ответил, что отвращение Годвина к собственности подрывает его же мечту о совершенствовании. Потому что если не будет «установленного управления собственностью, каждому придется охранять свои скромные запасы». Восторжествует эгоизм, «разногласиям не будет конца». Каждый будет заботиться только о собственном выживании. В этом Мальтус был прав, и его довода достаточно, чтобы сокрушить предложенный Годвином план улучшения человечества. Но тут Мальтус перешел к своему знаменитому утверждению, что численность населения растет в геометрической прогрессии, а производство продовольствия — только в арифметической, так что первая величина неизбежно станет больше второй. Только после этого он объявил о победе над Годвином: при любой форме собственности, заявил Мальтус, род человеческий лишен всякой возможности стать более совершенным, потому что проблема нехватки продовольствия математически обрекает его на вечные невзгоды и пороки35.

Весьма любопытно, что в своей «Политической справедливости» Годвин уже объявил аргумент о возможной нехватке продовольствия, который выдвигался и до Мальтуса, необоснованно пессимистическим. Мы не знаем, что нам сулит будущее, сказал Годвин. Предвидеть, что рост населения обгонит рост производства продовольствия, это значит «заглядывать слишком далеко в будущее». Три четверти земной суши еще не вовлечены в обработку, а обрабатываемые земли могут быть улучшены — мы даже не знаем еще, каким образом. «Возможно, пройдут неисчислимые столетия, и население будет расти, а земли все же будет достаточно для жизни ее обитателей. ...Кто может сказать, какие средства найдутся для преодоления столь отдаленных неприятностей?»

Если опустить гиперболу о «неисчислимых столетиях», все, сказанное Годвином, звучит вполне разумно и спустя двести лет. Но Мальтус использовал для ответа впечатляющий язык математики, внушавший благоговейный трепет его современникам (да и многим из наших). Годвина это поставило в тупик, а Мальтус, казалось, знал, о чем говорит, когда предсказал, что «закон народонаселения» разрушит систему Годвина «всего лишь за 30 лет»30 140.

Позицию Годвина пошатнули его нападки наличности оппонентов, а также утопичность и резкость его идей. Сначала от них леденела кровь в жилах, а потом они стали казаться просто скучными, эти, по словам Питера Маршалла, заклинания об «абсурдности всех законов, о владычестве разума, безнравственности сыновних обязанностей и бесчестии патриотизма». Что касается его взглядов на собственность, они были не только экстремистскими, но к тому же их основательно опроверг Мальтус. Годвин, опутанный долгами, умер в 1836 году. Мальтус умер двумя годами ранее.

После наполеоновских войн англичанам стало ясно, что собственность больше не находится вне критики. В опубликованной в 1825 году книге Д. Р. Мак-Куллоха было 12 страниц в ее защиту. Право собственности, писал он, — это то самое «основание, на котором покоятся все другие институты общества». Если бы она не имела общественных гарантий, люди видели бы друг в друге врагов, а не друзей. Непредусмотрительные всегда хотят захватить богатство усердных, и если бы их не сдерживал закон, они бы, «создав чувство незащищенности, положили конец производству и накоплению и довели бы все классы до своего уровня безнадежной нищеты»141.

Мальтус сумел углубиться в предмет чуть дальше современных ему экономистов, потому, скорее всего, что его побудил задуматься об этом спор с Годвином. Он вернулся к предмету в эссе о народонаселении, написанном для Британской энциклопедии, которое включает лучший, пожалуй, для своего времени аргумент в пользу собственности. К тому времени он уже прочитал памфлет Роберта Оуэна «Новый взгляд на общество, или Опыты о формировании характера» (1813), призывавший к уничтожению частной собственности. Оуэн верил, что это приведет к обществу, более нравственному и более производительному, чем существующее. Очевидно, что враждебность к собственности не была преходящей случайной фантазией или плодом личной эксцентричности Годвина. Ключевой пассаж Мальтуса был написан в прямой полемике с Годвином и Оуэном.

Чистое «визионерство», рассуждал Мальтус, предполагать, что какой-либо стимул, более слабый, чем желание обеспечить себя и свою семью, способен воздействовать на общество в це- лом «с силой и постоянством, достаточными, чтобы преодолеть природную леность человечества». Все известные истории попытки «положиться на принцип общественной собственности» либо были незначительными, либо окончились полным крахом. Все достижения современного образования пока еще несущественно изменили человека. Следовательно, можно уверенно заключить, что «пока физическая и нравственная конституция человека остается такой же, какой мы ее наблюдаем в настоящем, ничто другое, кроме системы частной собственности, не имеет ни малейшего шанса обеспечить средствами к существованию столь большое и растущее население, какое в настоящее время имеется во многих странах»38.

Мальтус оговорил условие: пока у человека сохраняется та же моральная конституция. Он поманил лучом надежды, что ее можно изменить. Именно в это начинало верить все больше и больше мыслителей.