Принудительное сбережение

что кейнсианская функция спроса на деньги» в частности спекулятивного, учитывает «денежную иллюзию» или реакцию индивидов на любое» даже номинальное, изменение запасов наличности.

Аналогичным образом, если прирост количества денег не распределяется пропорционально начальным денежным запасам индивидов, соответствующая аргументация утрачивает всякое подобие строгости. Допустим, дополнительные средства попадают в руки капиталистов с относительно низкой склонностью к потреблению. Последующий рост цен изменит структуру совокупного продукта в пользу инвестиций и вызовет неуклонное снижение процентной ставки. Это, несомненно, результат действия эффекта Кантильона. Экономисты классической школы, следовательно, прекрасно понимали, что с помощью определенных способов вложения наличности можно «создать капитал» и таким образом добиться неуклонного снижения процентной ставки. Все подобного рода исключения объединяются рубрикой «принудительное сбережение», возможность которого в той или иной степени допускалась всеми экономистами классической школы.

Доктрина принудительного сбережения явилась одним из многих теоретических результатов дискуссии о металлизме. Главная мысль довольно проста: предположим, что в экономике с полным использованием имеющихся ресурсов существует избыточное предложение заемных средств в результате «впрыскивания» денег в экономику либо из-за вовлечения в оборот ранее не использованных денежных средств, так что объем инвестиций уже не ограничивается произвольными решениями по поводу сбережений получателей дохода. Рыночная ставка процента падает, и спрос на инвестиционные фонды растет.

Торнтон называл процесс принудительного сбережения «присвоением дохода», Бентам — «вынужденной умеренностью», Мальтус окрестил его «фиктивным капиталом», Милль — «принудительным накоплением». После Милля он назывался «навязанным сбережением» у Викселля, «автоматическим урезанием» или «навязанной нуждой» у Д.X. Робертсона и «реальным сбором» или «фальсификацией контрактов» у Пнгу. Все эти авторы были едины по поводу смысла доктрины, по крайней мере в ее денежных аспектах.

Единственным значительным экономистом, отрицавшим теорию принудительного сбережения, был Рикардо. После своей критики избыточной эмиссии банкнот, проводившейся Банком Англии, он, вероятно, не симпатизировал идее инфляционного увеличения реальных инвестиций. В то же время он признавал, что увеличение количества бумажных денег в обращении может перераспределить доход в пользу предпринимателей в связи с запаздыванием роста заработной платы по отношению к росту цен. Правда, это не совсем то же, что «принудительное сбережение», так как здесь увеличение сбережений абсолютно добровольно. Рикардо рассматривал проблему принудительного сбережения с точки зрения краткосрочного временного горизонта, утверждая, что затруднительное положение в сфере потребления вызывает рост цен потребительских товаров, таким образом ограничивая степень действительной материализации избыточного предложения денежных средств в дополнительные реальные капиталовложения. Более того, с ростом денежных доходов в процессе инфляции возросший потребительский спрос в конечном счете переместит ресурсы обратно в сектор потребительских товаров.

Трудно сказать, в какой мере скептицизм Рикардо был оправдан. Ясно, что чем более эластично предложение товаров и производственных факторов, чем более постепенно происходит «впрыскивание» денег в экономику и чем значительнее число

получателей фиксированных доходов, тем более убедительна доктрина принудительного сбережения. В целом инфляция посредством вовлечения в оборот неиспользуемых ресурсов способствует увеличению реального выпуска продукции. Доктрина принудительного сбережения, возможно, не представляет особого значения для ситуации полного использования всех ресурсов. Тем не менее, факт остается фактом: все экономисты классической школы, включая Рикардо, допускали возможность влияния, пусть незначительного, одной только денежной экспансии на долгосрочную процентную ставку и, следовательно, на норму прибыли. Правда, не существовало единого мнения по поводу эффекта Кантильона — Рикардо и Джеймс Милль преуменьшали его значение. Но не было и догматического отрицания определенной обоснованности денежной теории процента при должном ее изложении. Заключение

В ретроспективе совершенно очевидно, что путаница по поводу классической денежной теории происходит исключительно из-за внешнего сходства между обоснованной формулой сравнительной статики (согласно которой в состоянии равновесия, когда денежные средства вводятся в систему соответствующим нейтральным способом, объем денежной массы не влияет на относительные цены) и высказываниями, отрицающими возможность положительного влияния дополнительного притока денежных средств на объем выпуска продукции. Даже безоговорочное утверждение о том, будто количество денег не влияет на относительные цены, не обязательно означает, что его автор согласен с тождеством Сэя. Как Рикардо, так и Милль высказывали подобные суждения там, где речь идет об определении относительных цен; в другом месте, иногда несколькими страницами ниже, они уже обсуждают движение от одной точки равновесия к другой, при котором «впрыскивание» наличности в экономику определенно воздействует на относительные цены, включая процентную ставку.

Меркантилисты придерживались денежной теории процента. Классическая школа — реальной теории процента. Кто был прав? В настоящее время легко можно понять, что этот вопрос бессодержателен, так как он предполагает дихотомизацию ценообразования. Однако, если процентная ставка, о которой мы говорим, равновесна, тоща несомненно, что она в большей степени определяется на «реальных» рынках, а не на денежном рынке. Кроме того, классическая теория процента имеет более общий характер, потому что заключает в себе элементы как реальной» так и денежной теории, тогда как последняя, особенно в условиях золотого стандарта, оставляет само количество денег неопределенным и никак не связанным с товарными рынками. Так что не зря мы ранее говорили о теоретических достижениях «реального» анализа [см. гл. 1, раздел 9].