Может ли предложение когда‑нибудь удовлетворить спрос?

Мы жили, предполагая, что утоление наших желаний является лишь вопросом насыщения наших потребностей. Но, как мы видим сегодня на примере нашего бесконечно богатого и обремененного долгами общества, мы ошибались.

Человек как будто не способен распознать свою точку блаженства, насыщения, удовлетворения или умиротворения. Мы проходим мимо нее на ощупь, словно с закрытыми глазами, и осознаем, что ее нашли, только задним умом, когда уже миновали. Мы часто слышим слова «я уже никогда не буду снова счастлив» и редко слышим «я никогда не буду счастлив». То есть мы знаем, что в определенный момент мы были счастливы, но понимаем это лишь потом, когда наша выгода начинает снижаться^[760]. Как пишет Зиммель, «похоже, однако, что чем ближе счастье, тем больше растет влечение к нему. Самые горячие желание и страсть в нас возбуждает не то, что от нас далеко и в чем нам отказано, а то, чего у нас нет, и при этом кажется (иллюзия подкреплена товарно‑денежными отношениями), что минута, когда мы это будем иметь, все ближе и ближе»^[761].

Спрос (то, что хотим) сам по себе вряд ли удовольствуется тем, что мы имеем, он всегда убежит немного дальше. И как преодолеть такой разрыв? Экономика имеет дело с пересечением предложения и спроса, моментом, когда наступает равновесие. Эту классическую проблему можно, однако, рассмотреть и с другой стороны. Английское слово supply в переводе означает не только «предложение», но и «ресурсы», «запасы», то есть нечто, имеющееся у человека в распоряжении. А вот слово demand точно соответствует классическому понятию «спрос». Таким образом, мы может относиться к этой проблеме как к вопросу несоответствия того, что у человека есть (supply ), с тем, что он хочет иметь (demand ).

Существуют два способа минимизации разрыва между предложением и спросом. Первый – увеличение собственного благосостояния, supply (как в частной жизни, так и в рамках постоянно растущего ВВП), вплоть до момента, когда наш спрос, demand , будет удовлетворен, – то есть когда мы будем иметь все, что хотим. Здесь мы подошли к учению гедонистов, программа которых была абсолютно понятной: определить, что хочешь (как мы постарались показать выше, это достаточно сложная задача), поставить себе за цель это иметь, а потом стремиться к осуществлению задуманного. В некотором смысле это бесконечная история, но тем не менее мы когда‑то давно выбрали именно такую программу действий, инвестировали в нее много усилий, времени и энергии, и потому так стремительно растут наши благополучие и ВВП.

Другая возможность, противоположная первой, подсказана учением стоиков.

Это, конечно, правда, но еще лучше быть довольным Сократом (хотя бы в рамках потребления). Исходя из такой концепции, действительно «богат» тот, кто ничего (больше) не хочет, а имеющий много потребностей – беден. Неудовлетворенный миллионер может быть бо?льшим бедняком, чем человек с доходом на уровне прожиточного минимума.

Макс Вебер пишет: «…Забота о мирских благах должна обременять его святых не более, чем “тонкий плащ, который можно ежеминутно сбросить”. Однако плащ этот волею судеб превратился в стальной панцирь»^[765]. Но что делать, если известно, что мы не святые, а «мирские блага» могут превратиться в «стальной панцирь» вне зависимости от того, насколько богато наше общество? Либо мы усмирим наши желания (и в этом случае послушаемся советов стоиков), либо наша алчность не будет иметь границ, и чувство удовлетворенности всегда будет от нас «на расстоянии вытянутой руки» (в чем и есть парадокс программы гедонистов). Если мы стремимся только лишь к счастью, счастливы мы никогда не будем. Счастье, похоже, есть побочный продукт добрых дел, но не самоцель. Не должны ли эти морально‑философские вопросы быть, в сущности, предметом экономики? Безусловно, так как дисциплина, занимающаяся в первую очередь максимизацией полезности, должна была бы про такие ловушки хотя бы знать.

Сегодня мы верим (обратите внимание: опять речь о вере), что чем больше будем иметь, тем счастливей и свободней мы будем. Многие стоики, правда, придерживались диаметрально противоположной точки зрения.

Все вышесказанное не является призывом к отказу от собственности. Во избежание недопонимания уточняю: мне хотелось лишь показать, что удовлетворение спроса – это бесконечная история, имеющая свои и светлые, и темные стороны. Человек не удовлетворен по своей природе, ощущение недостаточности вплетено в само естество homo sapiens . Диоген в этом смысле – редкое исключение. Как пишет Кант, натура индивида неким образом сопротивляется тому, чтобы он сам по себе «остановился в получении удовольствий и в стремлении иметь еще больше имущества и чтобы когда‑нибудь наконец он был удовлетворен»^[766].

Вопрос скорее в том, до какой степени можно культивировать это врожденное метасвойство, а также каким способом и с какого момента нам следовало бы научиться себя ограничивать. Мы не должны хотеть все, что можем хотеть.