Национализм

Среди гостей, собранных Мандельбаумом на пире идей, покоривших мир, нет одного — национализма. И это очень странно, причем сразу по двум причинам. Во-первых, в конце Первой мировой войны мир был наэлектризован именно заявлением Вильсона о том, что эпоха империй кончилась и начинается эпоха наций, т.е.

Политическая доктрина национализма возникла в Европе в начале XIX века[97]. Согласно ей,человечество естественным образом

разделено на нации, характеризуемые отличными друг от друга культурами, а потому единственным легитимным видом правления является национальное самоуправление (cM.:Kedourie [1960] 1993:1; см. также: Berlin 1979; Plamenatz 1973)[98]. Национализм отличен от патриотизма и ксенофобии[99]. Национализм делит человечество на изначальные человеческие коллективы — нации. Различными аспек-

литическим животным. В XIII веке Фома Аквинский считал человека и политическим, и общественным животным. Но только к XVII столетию в западной мысли утвердилась традиция разделения общества и государства, а теоретики общественного договора ввели различие между первоначальным состоянием общества, теперь рассматриваемого как объединение автономных индивидов, и созданием государства.

Выделение новых ассоциаций из государства продолжилось и далее. Первой стала экономика, поскольку рост европейской торговли и промышленности показал, что люди создают особый тип ассоциаций в качестве производителей, потребителей и торговцев. В отличие от общественных и политических отношений, которые, как представлялось, определялись совершенно непредсказуемыми решениями людей, экономические отношения казались более похожими на безличные отношения, существующие в природе и открытые недавно возникшими физическими науками. Адам Смит первым показал, что эти экономические отношения могут рассматриваться как подчиняющиеся абстрактным законам, напоминающим законы природы.

Кроме того, в результате романтического мятежа против Просвещения люди начали воспринимать себя как носителей определенной культуры, основу которой составляют язык или диалект, обычаи, художественное наследие и кухня. Именно это отделение культуры от общества впоследствии привело к национализму.

Таким образом, Новое время на Западе пришло к различению разных форм человеческих объединений. Хотя общество продолжало оставаться suigeneris [единственным в своем роде], три другие структуры: политическое сообщество, экономика и культура — стали рассматриваться западной мыслью как столь же важные, хотя и иные формы человеческих ассоциаций. Самым важным, как подчеркнул Ми- ноуг, было то, что эти «сознающие себя объединения создали ту сцену, на которой разыгрываются драмы современных политических конфликтов» (Minogue 1995:49).

Обвинение в греховности, брошенное протестантами в адрес католической иерархии, имело и куда более далеко идущие последствия. Если назначаемые папой традиционные истолкователи воли Божьей греховны, где найти истинных истолкователей Его слова? «Если не церковь, тогда только религиозные общины» (Ibid., 175). Общины (конгрегации) стали самоуправляемыми, сами выбирали и смещали своих пасторов. Но если церковью могут руководить ее члены, почему в государстве должно быть иначе? Так были посеяны семена будущего восхождения демоса.

2. Эта часть основана на работах: Lai 1998а; Lai [ 1985] 1993.

тами последних являются язык, раса, культура и религия. Согласно Илаю Кедоури, национализм «притязает на то, чтобы такие нации образовывали суверенные государства, и утверждает, что члены нации приходят к свободе и полноте самореализации на пути культивирования характерной идентичности своей нации, когда их личности погружаются в объемлющую их национальную целостность» (Ibid., 67). Это не то же самое, что существующая, скажем, в Великобритании и США лояльность определенным политическим институтам[100]. Не является национализм и формой трайбализма[101].

4. «Британскому или американскому националисту пришлось бы определить британскую или американскую нацию в терминах языка, расы или религии, чтобы объявить всех соответствующих этим критериям членами британского или американского государства, а всех прочих признать чужаками и потребовать, чтобы все британские и американские граждане объединили свои воли в единую волю сообщества» (Kedourie [1960] 1993: 68).

Важно отметить, что идея Вудро Вильсона о самоопределении, открывшая эпоху национальных государств, была основана на непонимании различия между тем, что лорд Актон в своем эссе «Национальное самоопределение» (Acton [1985] 1862) назвал континентальной идеей национальности, и идеей национальности у вигов. Унаследованное американцами представление, свойственное вигам и восходящее к Локку, видит в представительном правлении лучшую гарантию свободы. Однако Джон Стюарт Милль запутал дело своим заявлением в «Представительном правлении»: «Свободные установления по большей части требуют, чтобы политические границы совпадали с национальностями» (Mill 1910:362). Однако под национальностью и Милль, и традиция вигов подразумевают вовсе не нацию в понимании националистов6. Традицию вигов интересовала, прежде всего, личная свобода[102]. На континенте же господствовала совсем иная идея национальности, опиравшаяся на изначальную нацию, определяемую расой или культурой.

Когда Вильсон, воспитанный в англо-американской, идущей от вигов традиции понимания национальности, прибыл в Версаль, он думал, что всевозможные претенденты на получение государственности верят в то же самое, во что верили его революционные предшественники. Но, утверждает Кедоури,он ошибся. «Англичане и американцы говорили: „Наилучшее управление получает тот народ, который живет в условиях самоуправления, а потому мы поддерживаем принцип самоопределения", — в то время как их партнеры по переговорам утверждали:„Подлинно свободным народом является тот, который живет в собственном национальном государстве, а потому мы поддерживаем принцип самоопределения". Различие весьма тонкое, но с очень далеко идущими последствиями... В суматохе мирной конференции свободу по ошибке приняли за двойника национальности» (Kedourie [1960] 1993:129). Так началось распространение вируса национализма, который с окончанием эпохи империй дал возможность хищническим националистическим элитам открыть дорогу хаосу, вызванному их стремлением к расширению своей власти во многих частях третьего мира.

Новые национальные государства Африки и Азии, еще вчера бывшие колониями, не могли следовать практике «языковых

6. Далее Милль говорит: «Все, что содействует действительному слиянию народов и объединению их особенностей и качеств, составляет благодеяние для рода человеческого... Такой объединенный народ, подобно скрещенным породам животных, наследует, и притом в большей степени, потому что тут происходит не только физическое, но и духовное воздействие, — особенные преимущества и способности всех своих предков, но так, что смешение предупреждает вырождение этих способностей в соприкасающиеся с ними пороки» (Mill 1910:164).

националистов», т.е. основывать национальное государство на конкретной территории, обитатели которой говорят на определенном языке. Националисты третьего мира не могли сделать этого, главным образом потому, что им достались государства, территориальные границы которых были скроены имперскими державами не столько в соответствии с логикой этнической или ЯЗЫКОВОЙ однородности, сколько под влиянием Realpolitik и военной удачи. Эти искусственные границы были обречены стать священными для новых националистических элит, столкнувшихся с той же проблемой, что и Австро-Венгерская империя в период официального национализма: какой язык должен стать официальным? Если в многоязычном государстве один язык сделать официальным, его носители получат существенное преимущество, но это вызовет яростное сопротивление со стороны других языковых групп. Для смягчения ситуации колониальные националисты, вслед за Австро-Венгрией, сохранили лингва-франка былой империи в качестве официального языка.

После чего они столкнулись с проблемой создания чувства национальной общности у доставшегося в наследство населения, говорящего на разных языках и зачастую не на одном, а на нескольких сразу, — точно такая же проблема стояла перед абсолютистскими правителями в ренессансной Европе. Подобно своим европейским предшественникам, националистические элиты третьего мира в качестве инструментов модернизации также приняли национализм и дирижизм. Инструменты оказались обоюдоострыми, потому что в отличие от немецких, итальянских и, до известной степени, славянских националистов, задачей которых было создать государство для уже существовавшей культурной и политической нации, большинство африканских и некоторые азиатские националисты получили в наследство и под свою опеку государства, созданные колониалистами, и с тех пор они стремятся создать в их рамках современные нации.

Процесс экономического развития, который стремятся подстегнуть все элиты третьего мира, с течением времени порождает глубокие изменения в структуре распределения дохода и, соответственно, в иерархии статусов. Мыслить об этом необходимо, имея в виду не только статистику, но и то, что происходит с доходом (и статусом) конкретных семей. Даже без заметного изменения в статистических характеристиках этого распределения экономический рост часто ведет к очень быстрым и значительным изменениям в относительном экономическом положении и перспективах конкретных лиц и домохозяйств. В настоящем национальном государстве возникающий в результате ресентимент проигравших может отчасти найти утешение в том, что происходящее ведет ко благу для своей страны. Иными словами, этот ресентимент вряд ли перерастет в смертельные конфликты вроде тех, которые мы обнаруживаем в псевдонациональных государствах Юга, где расовые, религиозные или племенные границы разделяют общество с незапамятных времен, и любые изменения дохода и статуса могут быть легко восприняты как унижение одной субнациональной группы другой. В такой ситуации националистическая риторика политической элиты может (как это нередко бывало в недавнем прошлом) внезапно смениться требованиями о расчленении государственной территории, ради целостности которой национализм и был взят на вооружение[103].

Поэтому неудивительно, что только в отличающихся сравнительной однородностью культуры восточноазиатских государствах национализм выполнил свою эмоциональную и экономическую интегративную функцию, как ранее на Западе. Напротив, в более хрупких и плюралистичных политических системах Юго- Восточной Азии, Южной Азии и Африки националистическая риторика с ее лозунгами освобождения от колониализма не столько решала проблемы национальной интеграции, сколько усугубляла их.

По завершении прошедшей после Второй мировой войны волны деколонизации, новые национальные государства третьего мира попали в водовороты холодной войны, и две континентальные империи — США и СССР вместе со своими союзниками — стремились лестью или подкупом перетянуть эти вновь возникшие государства на свою сторону. Многие оказали этому сопротивление, сформировав группу неприсоединившихся государств, и успешно маневрировали между противоборствующими великанами, выторговывая себе всяческие блага. После краха Советской империи ее обитателей ждала та же судьба, что и жителей прежних империй. Крышка с котла этнических и культурных конфликтов была снята, и начались столкновения и беспорядки во имя всевозможных местных национализмов. Остались только два крупных, континентальных имперских государства — Индия и Китай. Их империализм имеет прямой характер, при этом Китай осуществляет политику культурной гомогенизации, а Индия сохраняет полиэтничность (см. главу 1). Оба сталкиваются с внутренним национализмом,угрожающим их территориальной целостности, но дают ему крепкий отпор, гарантируя тем самым, что хотя бы в обозримом будущем их империи сохранятся невредимыми.

А как насчет новой Американской империи? Способен ли непрямой империализм удержать под спудом всевозможные распри, которые до сих пор грозят беспорядком в столь большом числе несостоявшихся государств или государств-изгоев, или же все- таки придется обратиться к методам прямого империализма? Судя по недавним событиям в Боснии, Косово, Ираке и Афганистане, можно предположить, что faute de mieux* добровольная коалиция второстепенных держав во главе с США удерживает эти регионы под своим прямым контролем. Надолго ли хватит желания продолжать эту политику? Наибольшая опасность исходит не от угрозы открытых восстаний против иноземного владычества, а от населения оккупирующих стран и в первую очередь самих США. Постоянное отрицание того, что США являются империей, вместе с моральными отголосками вражды к империям в духе Вильсона и сочувствия национальным государствам способны со временем свести на нет поддержку имперской политики внутри страны. Но существуют ли моральные аргументы против империй в пользу национальных государств?

В конце 1960-х я был младшим научным сотрудником в колледже Наффилда Оксфордского университета. Тогда в колледже работал выдающийся политический философ Джон Пламе- нац. В 1960 году он опубликовал небольшую книжку «О чужеземном правлении и самоуправлении» (Plamenatz 1960). Это было как раз то время, когда знаменитые ветры перемен, повинуясь премьер- министру Гарольду Вильсону, должны были повеять над Африкой, а британцы готовились окончательно распрощаться с империей, на дальнейшее поддержание которой у них не было то ли желания, то ли средств. В своей книге Пламенац бесстрастно, руководствуясь, главным образом, чисто практическими соображениями, рассмотрел аргументы «за» и «против» продолжения европейского правления народами колоний. Итог оказался неоднозначным и зависел главным образом от оценки способности подвластных народов к самоуправлению. Способность эта по большей части определялась тем, в какой мере они в колониальный период сумели овладеть развитыми на Западе навыками управления, необходимыми для модернизации. Он отчетливо видел опасность передачи власти над людьми, моральную ответственность за благополучие которых несли на себе имперские державы, хищническим элитам, в особенности тем из них, кто предъявлял претензии на преемство от колониального правления на основании европейских идеалов национального самоопределения. Читая этот текст сегодня, почти через полвека наблюдения результатов передачи власти хищническим националистическим элитам, можно только поражаться точности предвидения, продемонстрированной Пламенацем. Но в то время он был подвергнут брани как расист, если не кто похуже. При этом и в книге, и в возражениях критикам Пламенац подчеркивал, что он не природный британец, а всего лишь выходец из отсталой страны, Югославии, пусть и потомок княжеского рода. Если исходить из чисто утилитаристских соображений, можно ли сказать, что рядовые обитатели огромных пространств Африки, Азии и Ближнего Востока сегодня стали свободнее и зажиточнее, чем при колониальном правлении?

Главным обвинением Пламенаца в адрес европейских империалистов был расизм. Уязвленное самолюбие местных элит привело к мятежам, подорвавшим европейские империи. Он резонно противопоставляет европейцев римлянам, которые вместо того, чтобы ассимилироваться с местными народностями (что могло бы сделать их чужими для метрополии) или дистанцироваться от них (что только подчеркивало бы их чужеродность),создали подлинно космополитическую имперскую элиту. «Они смешались с обладающими властью и богатством местными жителями и сформировали космополитический класс, носитель единой греко-римской культуры. Члены этого класса не утратили связей со своей родиной; двойная лояльность была не только возможна, но проста и естественна» (Ibid., 11). Перед США, как было отмечено в главе 3, открыта та же возможность; если они поведут себя так же, как римляне, это уменьшит вероятность националистических мятежей, представляющих угрозу их имперскому доминированию.