Радикалы.

Изучая образовательный и социально-экономический статус воинствующих исламистов Саад аль-дин Ибрагим и Валери Хоффман обнаружили, что в арабском мире и в мусульманских государствах от Ирана до Пакистана наблюдается определенная закономерность. Фундаменталистами являются главным образом студенты и выпускники естественно-научных факультетов, выросшие в сельской местности или в традиционных религиозных семьях. Произошедшее в последнее время расширение сети университетов открыло им доступ к образованию, однако они выросли в традиционных семьях и им пришлось на ходу приспосабливаться к интеллектуальным и культурным требованиям современной городской жизни (Hoffman 1995:206). Исследуя египетских воинствующих исламистов, Ибрагим делает вывод, что «типичный социальный профиль членов радикальных исламистских групп можно кратко охарактеризовать так: молодые (чуть больше двадцати лет), выросшие в сельской местности или в небольших городах, из семей среднего и низшего среднего класса, ориентированные на успехи карьерный рост,с естественно-научным или инженерным образованием, из нормальных сплоченных семей» (Ibrahim 1985:499). Роль выпускников естественно-научных факультетов в исламском фундаментализме подтверждается и выявленной Хоффман образовательной структурой марксистских и исламистских подпольных групп, свергнувших иранского шаха. Исламисты были преимущественно студентами и выпускниками естественнонаучных факультетов, а марксисты — факультетов гуманитарных и социальных наук (Hoffman 1995).

Почему же в мусульманском мире эти студенты-естественники из традиционных семей низшего среднего класса обращаются в исламистов? Возможно, экономика этих мусульманских стран растет недостаточно быстро, чтобы они могли получить ту работу, на которую им, по их мнению, дает право их образование (Ayubi 1991: 176-177). Но, как верно подметил Мейлис Рутвен, это не объясняет подъема исламизма в Малайзии и Индонезии, демонстрирующих замечательный экономический рост (Ruthven 2002:119). Более убедительное объяснение содержится в основных выводах исследования, проведенного в рамках проекта «Фундаментализм» под эгидой Американской академии наук и искусств. Исламисты, как и другие религиозные фундаменталисты среди индуистов в Индии, буддистов на Шри-Ланке, протестантов в США и сторонников новых религиозных движений в Корее и Японии, «стремятся определить, восстановить и укрепить основу личной и общинной идентичности, пошатнувшейся или разрушенной в результате изменений и кризисов, привнесенных современностью» (Marty, Appelby 1993: 620). Все разновидности фундаментализма представляют собой продукт кризиса идентичности, вызванного модернизацией.

В частности, говорит Рутвен, такой причиной является неспособность соединить «двойную идентичность деревенского мусульманина и представителя прикладной естественной науки... Религиозное сознание, воспитанное в деревне или пригороде, основано на вере, что источником всякого знания является ислам, что вся истина исходит от Аллаха и известна ему. А ученый действует в поле эпистемологического сомнения» (Ruthven 2002:124). Для благочестивого мусульманина оскорбительна сама мысль о том, что знание, полученное в результате сомнения, продемонстрировало большую силу в деле создания материальных богатств, чем знание, содержащееся в откровении его религии (Easterman 1993:37). На первом этапе исламской экспансии поразительные завоевания и огромная военная добыча, обеспечившая процветание исламских общин, служили доказательством Божьего благословения.

Рутвен, — заключается в том, чтобы убедить себя, что религия уже содержит все научные истины» (Ruthven 2002:126). Но для человека, получившего естественно-научную подготовку, такой способ разрешения дилеммы невозможен. Он мог бы просто признать двойную идентичность и смириться с ней, но для многих и это невозможно. «Неуступчивость этого мира, его отказ соответствовать „прямому пути", указанному „Богом и его Вестником", они переживают в наши дни с такой же остротой, с какой то же самое переживал Ницше и его современники столетие назад, когда смерть метафизического божества заставляла страдать самые чуткие умы Европы» (Ibid.). Таким образом, доказывает Рутвен, террористами, захватившими самолеты 11 сентября, двигала не «некая наивная вера в будущее райское посмертне, а найденное ими окончательное разрешение глубоко трагичной личной ситуации. Докантианское метафизическое божество, о котором учат в типичных исламских училищах и университетах, катастрофически обмануло их надежды. В мире, в котором торжествует постпросвещенческий Запад, аргументация, опирающаяся на Божий промысел, везде терпит крах. Эти высоко- бразованные продукты западного технического образования... [обнаружили] , что их вера в благое и милосердное исламское божество пошатнулась. Их финальный акт был жестом не исламского героизма, а ницшеанского отчаяния» (Ibid., 132).

Но почему это ницшеанское отчаяние, толкающее людей на путь смертоносных террористических актов, проявляется именно в исламе, а не в других цивилизациях, перед которыми столь же остро стоит задача примирения традиции и современности? Согласно выводам, полученным в рамках проекта Американской академии наук и искусств, причина этого заключается в том, что в отличие от других цивилизаций в исламе мечеть невозможно отделить от государства (Marty, Appelby 1993:640).

Это можно считать достаточной причиной для стремлений исламистов свергнуть отступников, правящих в их странах, но почему они хотят вести джихад (священную войну), цель которого — уничтожение далеких Соединенных Штатов Америки и других неверных? На то есть две причины, и если одна из них является общей для обитателей многих других евразийских цивилизаций, то вторая опять-таки характерна лишь для ислама.

Общая причина — это отвращение к западным обычаям в домашних делах, особенно в сфере семейных и сексуальных отношений. Малоизвестным остается тот факт, что на Западе революция в сфере семьи предшествовала Промышленной и восходит к VI веку, к папской революции Григория I. Католическая церковь поддержала независимость молодых людей в выборе жены или мужа, в создании собственной нуклеарной семьи и в том, чтобы вступать в договорные, а не эмоциональные отношения со старшими. (Брат Лоренцо, помогающий юным любовникам в «Ромео и Джульетте» вопреки желанию их семей, является символом этой тенденции.) Это резко контрастировало с традиционной евразийской моделью, в рамках которой взрывная первобытная и эфемерная эмоция любви подвергалась социальному контролю, а браки были предметом договоренности расширенных семей, на которых лежал и долг заботы о стариках.

Но, как показали антропологи и психологи, любовь является универсальным, но мимолетным чувством, имеющим биологическую основу. В первобытном окружении она играла жизненно важную роль, потому что не только делала мужчин и женщин взаимно привлекательными для секса и деторождения, но и обеспечивала достаточную привязанность мужчин к женщинам, в силу которой отцы заботились о малышах до того возраста, когда те переходили в группу сверстников и заботу о них принимал на себя отряд охотников-соби- рателей. Традиционный период между последовательными родами составлял четыре года, и именно такова сегодня наиболее вероятная продолжительность браков, оканчивающихся разводами.

Все евразийские цивилизации стремились обуздать последствия этого эфемерного чувства, разрушительного для их образа жизни и хозяйствования. Оседлое сельское хозяйство требовало стабильных семей. При постоянной текучести состава семьи невозможно было бы существование стабильных домохозяйств на определенных участках земли. Для обуздания этой опасной склонности гоминид и предотвращения соответствующих хозяйственных последствий использовались культурные ограничения — договорные браки, обручение детей и т.п., а романтические страсти ограничивались внебрачными отношениями. Католическая церковь стремилась обуздать опасные для ее собственного сельского хозяйства последствия папской «семейной» революции, разделив любовь и секс и создав культуру вины, в которой все формы секса категорически осуждались. Но когда после Просвещения христианский Бог умер, крышку котла сорвало, и Запад вернулся к сексуальным и семейным практикам своих предков, живших охотой и собирательством[41].

Лучший пример гнева, возникающего у правоверного мусульманина при столкновении с этими новомодными семейными обычаями Запада, дает жизнь одного из основателей современного исламистского движения, Саида Кутуба. Он родился в 1906 году в небольшой образованной семье, жившей в деревушке в Верхнем Египте, и получил традиционное мусульманское воспитание. Когда у его семьи наступили тяжелые времена, он перебрался к своему дяде в Каир, где посещал реформистское исламское педагогическое училище. Он исповедовал национализм, получил известность как журналист и литератор и был хорошо знаком с европейской культурой и литературой (в переводе). Но его шокировал вид встречавшихся ему в Каире женщин с открытым лицом, без чадры. Не желая выбирать невесту среди женщин такого рода и не имея связей, чтобы найти себе жену из традиционной семьи, он прожил всю жизнь в безбрачии.

В 1948 году Кутуб был за счет правительственного гранта направлен в Америку для изучения методов преподавания и учебных программ начальных и средних школ. Наблюдения за пассажирами океанского лайнера и за жизнью колледжа в Соединенных Штатах превратили его в исламиста. Его неприятности начались после того, как он прочитал на корабле лекцию об исламе, ставшую ответом на выступление христианского миссионера. На лекции присутствовала беженка из Югославии, выслушавшая ее с восторженным вниманием, и Кутуб думал, что ее захватили величие и мощь Корана, пока она, «пьяная и полуголая», не ввалилась в дверь его каюты. «Для 42-летнего девственника (предположительно) это прямое столкновение с женской сексуальностью „без прикрас" стало глубоким потрясением», — пишет Мейлис Рутвен (Ruthven 2002:77). В Америке он был возмущен тем, что воспринял как пустоту и аморальность общества. И он был еще сильнее возмущен, когда в колледже, который он посещал, одна женщина заявила, что сексуальный акт носит чисто биологический характер и не имеет никакого отношения к морали. Он был в ужасе от отсутствия социального разделения полов и нагруженного сексуальностью опыта общения с американскими женщинами. Он был в шоке от вульгарности американской массовой культуры и пренебрежения высокой европейской культурой. В Египет он вернулся исламистом.

Валери Хоффман полагает, что именно сексуальность является центральным моментом кризиса идентичности молодых мужчин, становящихся исламистами. Они оказываются в ловушке между прелестью свободных западных нравов и ограничениями, налагаемыми их собственными обществами. Британский историк Дж. Келли, говоря о западных дельцах, слетевшихся в период нефтяного бума в отличающиеся традиционностью страны Персидского залива, также констатирует: «Многие аспекты их поведения — такие как обильное потребление крепких напитков, жизнерадостная вульгарность некоторых развлечений, беззаботное сквернословие, легкомысленное сексуальное поведение или безответственная свобода, предоставленная их женщинам, и демонстрируемое последними отсутствие сдержанности в одежде и манерах — все это так или иначе потрясало или оскорбляло, а в некоторых случаях и испортило тамошних арабов... А когда они на личном опыте знакомятся, как многие из тех, кто в наши дни посещает западные страны, с доступностью западных женщин, их презрение к западному христианству, цивилизации, в которой мужчины ставят своих женщин настолько низко, что позволяют им отдаваться мужчинам чужой расы и враждебной религии, становится абсолютным» (Kelly 1980:218).