Организованность и дезорганизованность
Социально – экономические системы – это целеустремленные системы, способные осознавать свои цели, способы и средства их достижения, свои возможности и ограничения. Организация имеет свою цель и сообразно ей устроена.
Но цель предполагает кого-то, кто ее ставит и реализует, - организатора или субъекта организации. Именно субъект, направляя свои усилия на сочетания организуемых им сил, активностей или объектов, - людей, энергию, капитал, информацию и др., - стремится к достижению поставленных целей. Возможны два исхода результата организационных усилий субъекта. Оба случая всецело зависят от способа сочетания данных сил. В первом случае может оказаться, что целое оказалось практически больше простой суммы своих частей, во втором - что оно практически ее меньше. Первое обозначается как организованность, второе - как дезорганизованностъ[5] Но каким образом соединение активностей может уменьшить их практическую сумму? Это происходит тогда, когда они друг другу противодействуют, вполне или отчасти друг друга парализуют, уничтожают, словом, взаимно «дезорганизуются». Полной, идеальной организованности не существует, даже наилучшим образом устроенное сотрудничество не может быть свободно от внутренних трений и несогласованностей. Является ли система организованной или дезорганизованной – можно узнать по результатам рассмотрения прокламируемых целей. Если одни и те же цели, несмотря на все усилия, не достигаются в течение длительного времени, то это признак системной дезорганизованности[6]. На системную дезорганизованность финансов в новой России указывает множество цифр и фактов, приведенных в книге А.Аганбегяна. Если их структурировать, исходя из их содержания и парализующего влияния на развитие экономики, то можно выделить, по крайней мере, пять дезорганизующих факторов: 1) бессубъектность; 2) олигархический капитализм; 3) деиндустриализация и примитивизация экономики; 4) огосударствление и бюрократизация экономики; 5) обособление экономических действий от норм нравственности и справедливости.Бессубъектность
Кто является субъектом управления социально – экономическим развитием в России? Самый простой и очевидный ответ – государство, но он неверен. Социальное государство в России не является четко выраженным субъектом управления и развития, оно не сформировало стратегию развития (понимаемую и принимаемую большей частью населения), не обеспечило условий для нормальной жизни всем своим гражданам, не гарантирует соблюдения основных конституционных прав. А.Аганбегян неоднократно в разных аспектах указывает на эту проблему бессубъектности государства, хотя и не используя это понятие: «… разрозненные, не связанные и не скоординированные отдельных частей единого государства, у которого, к сожалению попросту отсутствует единая экономическая политика, во всяком случае применительно к главному источнику экономического роста – инвестициям» (с.с.204-205). «Корпоративный долг перед иностранными инвесторами оказался реальной «петлей на шее» у предприятий и организаций. Государство безучастно наблюдало за этим процессом» (с.249). Автор указывает также не только на бездействие, но на действия государства, прямо препятствующие развитию. «Обычно накануне кризисов инфляция резко повышается, что противоестественно и крайне вредно и наносит экономике колоссальный ущерб. А инициатором выступает государство, которое первым централизованно повышает цены на электроэнергию, газ и пр.» (с.237). Но что такое государство с точки зрения властных полномочий, чьи решения прямо влияют на социально – экономическое развитие страны? Автор считает субъектами управления финансами в стране Минфин, Минэкономразвития и ЦБ РФ. Именно эти субъекты управления подвергаются серьезной критике. Правительство упоминается крайне редко, хотя первые два министерства входят в состав правительственных структур, а министр финансов занимает пост вице - премьера. Поэтому писать о том, что «К сожалению, наше правительство идет на поводу у Министерства финансов» (с.63) не имеет смысла – Минфин и есть правительственный орган, уполномоченный принимать решения, которые он считает нужным.
Поэтому, если читатель встретит в книге, например, такой вывод: «Министерство финансов демонстрирует, по сути, фискальный подход» (с.135) (а подобного рода суждений в книге очень много), то он может смело заменить Минфин на Правительство. Весь вал вполне обоснованной критики, который автор обрушивает на Минфин вряд ли заставит Минфин (читай, Правительство) изменить свою политику - это министерство привычно принимает на себя критику в силу специфики своей работы (деньги нужны всем и их всегда не хватает). В то же время автор оправдывает Минфин: «нельзя винить в том, что оно не нацеливает бюджетные расходы на конечные целевые показатели по каждой статье бюджета. В самом бюджете и в докладе о нем эти конечные показатели отсутствуют, и это понятно. Минфин не владеет этими показателями и профессионально этим не занимается. Это прерогатива профильных министерств и на высшем уровне – Минэкономразвития и, конечно, правительства» (с.136). В этом контексте Правительство уже не Минфин, но тогда что же такое правительство? Согласно Конституции РФ Правительство Российской Федерации состоит из конкретных людей: председателя правительства, его заместителей и федеральных министров. Правительство является высшим органом исполнительной власти. Но понять, как на практике соединяются - «состоит из…» и властные полномочия непросто. Можно ли сказать, что Правительство – это совокупность профильных министров? Очевидно, что нет, так как министры обладают полномочиями и несут ответственность только в своем сегменте. Сумма этих сегментов не дает народного хозяйства в целом, так как сложные проблемы развития неизбежно относятся к компетенции нескольких министерств и разделить их по ведомственному признаку невозможно. Существует аппарат Правительства, и возможно, он в какой-то мере координирует деятельность профильных министерств. Но это закрытая бюрократическая структура о деятельности которой ничего не известно. Это не праздные вопросы, а насущная необходимость установить – какой же орган управления в стране является субъектом социально – экономического развития. Упомянутый «на высшем уровне – Минэкономразвития» «является федеральным органом исполнительной власти, осуществляющим функции по выработке государственной политики и нормативно-правовому регулированию в сфере анализа и прогнозирования социально-экономического развития»[7], и не может считаться субъектом управления, так как согласно положению, не обладает властными полномочиями. Вот выдержки из доклада Минэкономразвития, посвященному экспортному потенциалу Южной Кореи по итогам 2016 года." Любопытно, что следующей крупной статьей экспорта Южной Кореи (после электроники) являются нефтепродукты, речь идет о 25,3 млрд долларов. Нефтехимическая промышленность является стратегическим сектором экономики республики, страна лидирует в Азии по объемам поставок дизельного и реактивного топлива, бензина, тормозных жидкостей и проч. «Парадокс развития нефтепереработки в Южной Корее заключается в том, что страна не имеет ни капли своей нефти и газа". Для справки: в структуре экспорта России в Южную Корею в 2016 году 75% (на сумму более 10 млрд. долл. США) занимает нефть. Это стиль ведущего министерства экономического развития - "...любопытно, ...парадокс". Как будто в Южной Корее все это возникло само по себе, а не благодаря усилиям управленцев этой страны. Итак, подытожим. В правительстве существует реальный орган в сфере управления финансами - это Минфин, но оно профессионально целевыми показателями не занимается. Существует Минэкономразвития, которое профессионально занимается целевыми показателями, но не имеет права распоряжения финансами. Есть Правительство, состоящее из министров, в котором финансами правит министр финансов.. В тени от общественного взора скрывается Депаратамент экономики и финансов аппарата Правительства. Оказывается не так-то просто ответить на вопрос - кто же является субъектом государственного управления социально – экономическим развитием в стране и финансами в частности? После Минфина объектом неослабевающей критики автора является неправительственный орган - Центральный банк России, который хотя и не подчинен напрямую правительству, но обязан координировать с ним свои действия. ЦБ РФ безусловно является субъектом в финансовой сфере, хотя бы потому, что он обладает правом эмитировать национальную валюту (рубли), на которой зиждется финансовая система страны. Но он не является субъектом управления финансами, его функции, установленные соответствующим законом - регулирующие (по отношению к финансам) и надзорные (в отношении банков). Автор критикует ЦБ РФ за высокий уровень инфляции (с, низкий уровень монетизации экономики (с, высокую учетную ставку (с.258), отсутствие длинных денег (с.85, проблему валютного курса (с.85, размещение средств за рубежом (с.86,266), отстраненность от долговременного социально -экономического развития страны (с.с.71, 542), равнодушие к инвестиционному кредитованию (с.287), неразвитость фондового рынка (с.360), - в общем по всем направлениям деятельности ЦБ РФ. В то же время автор пытается сохранить объективность: «Если мы хотим снизать инфляцию и ключевую ставку, то это не получится сделать с помощью Центрального банка, которому не подвластны ни бюджет, ни государственные монополии, ни тем более общегосударственные решения» (с.238). Это признание автор увязывает с необходимостью создания трехлетней Президентской программы с целевой задачей снижения инфляции и ключевой ставки Центрального банка, в которой были бы определены задачи всех госструктур и ЦБ РФ. Но, если автор считает необходимым разработку такой Президентской программы по проблемам, прямо относящимся к компетенции ЦБ РФ, то почему бы не разработать такие Президентские программы для повышения монетизации экономики, по проблеме валютного курса и другим вопросам, которые в гораздо меньшей степени подвластны Центральному банку. Хотя автор, продолжая этот подход, действительно, предлагает создать Президентскую программу по инвестициям. Эти предложения тоже признак бессубъектности, когда для решения конкретных проблем обязательно надо опереться на авторитет Президента. Еще один вид бессубъектности – это перенос субъектности на того, кто не является субъектом. Люди идентифицируют себя с субъектом по разным причинам или наоборот скрывают свою субъектность: часто это результат манипулирования - перенося на объект свою ответственность, субъект остается в тени. Как правило, это отработанный прием для политиков, для которых обороты типа «нам надо, давайте сделаем, будем работать вместе и пр.» - это привычная бессубъектная трескотня. И странно, что в книге автор явно злоупотребляет этим стилем (осознанно или неосознанно - это понять трудно). Вот лишь некоторые примеры: «…наша налоговая политика…(с.11); мы подготовили стагнацию экономики своими руками…(с.31); … у нас используется худшая форма дотаций… (с.91);… мы сами разогнали небывалую инфляцию… (с.98);… мы на полную катушку использовали Резервный фонд… (с.127)». В книге в этом контексте местоимение «мы» и его формы (наша, у нас, нам и пр.) используется более тридцати раз. Кто эти "мы", - причисляет ли автор себя к этим "мы"? - например, к тем, кто разгоняет инфляцию. Вряд ли, но об этом ни слова. Кто же эти обезличенные "мы"- лишенные прав и, соответственно, ответственности? И где настоящие "мы", имеющие права, но лишенные ответственности? Совсем не упоминается Государственная Дума, хотя именно этот законодательный орган утверждает государственный бюджет. В общественном мнении парламентариев давно считаю говорунами, которые ничего не решают. Но парламент — это не придаток исполнительной власти, а отдельная ветвь, которая представляет население и имеет право быть требовательной по отношению к правительству, Нельзя забывать, что именно Госдума утверждает бюджет и юридически это легитимный субъект управления финансами. Но все это проходит не системно, - депутаты зачастую озабочены не интересами населения, а проталкиванием собственных проектов.Утопический и олигархический капитализм
Утопия определяется как социально-экономическая реальность, которая, с одной стороны, не существует, но, с другой стороны, существование ее объявляется кем-то желательным Таким образом, понятие утопии может быть применено к любому проекту социально-политико-экономического устройства, кем-либо предложенному и претворяемому в жизнь. Всеохватывающий, саморегулирующийся, гармоничный рынок является утопией, в разработку которой внесло вклад огромное количество экономистов и которую французский политолог П. Розанваллон назвал утопическим капитализмом[8]. Граждане России на протяжении 70 лет испытывали на себе попытку реализации марксисткой коммунистической утопии, и вот уже более 25 лет российская элита пропагандирует каноны утопического капитализма. Граждане России в своем большинстве разочаровались как в одной, так и в другой из этих утопий. Организаторы и пропагандисты этой утопии сами в нее не верят, как не верили в свое время в коммунизм партийные бонзы. Если бы они верили в эту утопию, то не стремились любыми правдами и неправдами уводить свои доходы (далеко не всегда праведные) за рубеж, покупать там движимое и недвижимое имущество, содержать там свои семьи, учить там своих детей. А в России элиты выстраивают для западных партнеров (так их они называют) искусно выполненные декорации утопического капитализма, за которыми скрывается олигархический капитализм. Согласно результатам последнего исследования Doing Business за 2018 год, которое проводит Всемирный банк, Россия заняла 31-е место из 190 стран, поднявшись за год на четыре ступени[9]. Это действительно впечатляющий прогресс, если иметь в виду, что в 2013 году Россия занимала, 112-е место. Индекс Doing Business анализирует законы и предписания, которые определяют работу бизнеса в той или иной стране. Особым образом эксперты Всемирного банка отмечают реформы, которые облегчают прохождение тех или иных бюрократических процедур. То есть формально институты рынка в России есть, и их работа постоянно совершенствуется. Но что касается делового оптимизма российского среднего бизнеса то он, согласно последнему исследованию Grant Thornton, буквально провалился в пессимизм. Показатель России — минус 23%, это 33-е место из 35. Что же так повлияло на оценки российских предпринимателей? Практически все ограничения для бизнеса за минувшие полгода стали более осязаемыми. Значение бюрократии увеличилось на 43 п. п., причем теперь 61% прошенных называют бюрократию основным препятствием, хотя по итогам II квартала так считали лишь 18% бизнесменов. Резко выросла экономическая неопределенность — с 27% до 59%, еще больше сократился спрос (полгода назад это пугало 27% опрошенных, сейчас — 50%). Стало хуже с качеством транспортной инфраструктуры (этот фактор пессимизма вырос с 11% до 26%), выросли также показатели финансовых ограничений (с 42% до 50%) и энергетических издержек (с 36% до 43%). Почему же два бизнес-рейтинга — один, построенный на юридических фактах, и второй — на оценках окружающей реальности— так явно противоречат друг другу? И какому из них следует верить? Никакого противоречия на самом деле нет, так как исследователи Doing Business смотрят, - какие документы приняты, и учитывают это в рейтинге. А как обстоят дела с их реализацией, экспертов уже не интересует». Россия обладает полным набором институтов, необходимых для функционирования рыночной экономики: в первую очередь это права собственности, законность, конкуренция и стабильность политического строя. Может быть вопрос в другом: что эти институты недостаточно эффективны? Нет, они эффективны, но в определенном направлении. Например, по мнению Д.Аджемоглу и Д.Робинсон [1] институты разделяются на плохие (экстрактивные) и хорошие (инклюзивные). Рост и процветание нации связаны с наличием инклюзивных институтов. Со стороны это выглядит очень странно, но на практике, к сожалению, можно вполне обоснованно утверждать, что сложилась система, при которой «свои» люди создали для себя какой-то «островок благоденствия» и неплохо живут, а тот факт, что еще есть многомиллионное население, которое живет не особо хорошо — этих людей не волнует. Это и есть пример действия экстрактивных институтов. Экстрактивные институты - когда в стране все выстроено для выкачивания ресурсов в пользу элиты. Так за последние 25 лет вывоз капитала за границу составил 766,2 млрд. долл. Лишь в 2006-2007 годах наблюдался приток капитала. Только в 2018 году отток составил более чем 60 млрд. долл. Основные последствия - это, прежде всего, уменьшение поступления денежных средств в бюджет России. Отсутствие инвестиций извне, а также вывоз денежной массы отечественными бизнесменами приводят к закрытию предприятий, к сокращению поступления налоговых поступлений, росту безработицы и уменьшением отчислений из бюджета, в результате всего этого, на социальные нужды. Бизнес – элиты в России – это прежде всего олигархические структуры, которые, как пишет А.Аганбегян, играют «негативную роль в экономике страны» (с.67). «Олигархические группы контролируют до четверти всех активов коммерческих банков, полностью захватили черную и цветную металлургию, нефтяной и газовый частный бизнес, основную часть нефтехимии, нефтяного и газового строительства, им принадлежат крупные телекоммуникационные системы» (там же). Россия с ее шестой экономикой по ВВП занимает третье место по численности долларовых миллиардеров и 4-е – по объему, сконцентрированного у олигархов капитала. Учитывая скромный объем российского ВВП это означает, что Россия давно и уверенно занимает первое место по отношению совокупного капитала олигархов к ВВП (примерно 1:3; в США 1:6). Именно поэтому А.Аганбегян имеет все основания говорить, - «о гипертрофированном развитии олигархического капитала в России, создающем уродливую финансовую структуру нашей экономики». Автор не стал касаться проблемы офшорных юрисдикций, в которых укрывается много крупных, так называемых системообразующих, компаний. Коротко напомним, что 13 декабря 2012 года в Послании Федеральному Собранию Президент России В. В. Путин заявил: «Нам нужна целая система мер по деофшоризации нашей экономики. И поручаю правительству внести соответствующие комплексные предложения по этому вопросу». Говорилось, что компании с российскими активами, зарегистрированные в иностранной юрисдикции, в частности, должны будут лишиться возможности получать государственную поддержку, госконтракты и кредиты ВЭБа. Но вот 2 октября.2017 года из сообщения агентства Интерфакс стало известно, что Правительство РФ окончательно отказалось от идеи принудительного перевода системных компаний из офшоров в российскую юрисдикцию. Основание - применение принудительных мер перевода широкого круга системообразующих организаций в юрисдикцию РФ по мнению правительства создаст значительные риски для экономики страны в целом. Риски возникнут за счет ослабления конкурентных позиций на мировых рынках и неисполнения контрактов во внешнеэкономической сфере, Правительство посчитало достаточными на данном этапе принятые в 2014-2016 годах меры стимулирующего характера в целях повышения привлекательности юрисдикции Российской Федерации для системообразующих организаций российской экономики. Какие меры стимулирующего характера предложит правительство для привлекательности российской юрисдикции для многочисленных «дочек» Газпрома, Роснефти, Росатома и многих других системообразующих компаний? Отлучили ли их от господдержки, госконтрактов и кредитов ВЭБа? А какие потери несет российский бюджет при отказе от принудительной деофшоризации? А.Аганбегян, не упоминая офшоры, все же дает ответ на этот вопрос. «По сравнению с 2012 годом доходы бюджета сократились на 29% в ценах 2016 года. При этом ВВП не снижается, а даже возрастает. Столь диаметрально противоположная динамика экономики и федерального бюджета свидетельствует о полной несостоятельности налоговой системы, которая не способна реализовать даже свою фискальную функцию» (с.166). Но на то и существуют офшоры, чтобы налоговая система страны не могла реализовать в полном объеме свою фискальную функцию.
Огосударствление и бюрократизация экономики
Точно оценить долю госсектора в российской экономике не так то просто. В Федеральной антимонопольной службе (ФАС) государству приписывают 70%. (именно этой цифрой оперирует А.Аганбегян). Но, в академии РАНХиГС долю государства оценивают лишь в 44%..Как сообщают ученые, общая доля государственного сектора в ВВП, включая доли КГУ (компании с госучастием более 10%), ГУПов (государственные унитарные предприятия) и СГУ (сектор государственного управления), выросла с 31,2% в 2000 году до 43,8% в 2017-м. Основной вклад в рост размера государственного сектора вносят КГУ. «Их доля в ВВП, по консервативной оценке, выросла с 20% в 2000 году до 28,7% в 2017-м. Доля СГУ за тот же период повысилась примерно в два раза – с 7,1 до 13,7%. Доля ГУПов, наоборот, сократилась – с 4,1 до 1,6%»[10]. Вклад СГУ измеряется с точки зрения перераспределения финансовых потоков государством, то есть относительных размеров совокупных доходов государства в виде налогов, доходов от собственности, операций с активами, выручки от оказания услуг и т.п. или соответствующих им расходов. Такой расширенный подход может приводить к завышению оценки вклада государственных органов управления в ВВП. «Показатель стоимости КГУ в процентах от суммарной рыночной капитализации акций всех компаний в 2015 году являлся одним из самых высоких в мире среди стран, обладающих ликвидным фондовым рынком. В РФ показатель составил 46,2% при среднем уровне по 39 странам (без Китая) всего лишь 4%», – подчеркивают в РАНХиГС. Эксперты выявляют и отрицательную взаимосвязь между темпами роста ВВП и индексом государственной собственности. «При росте государственного сектора на 1 п.п. наблюдается снижение темпов роста ВВП на 0,5 п.п. в среднем и при прочих равных», – сообщают ученые. Таким образом, рост государственного сектора в некоторой степени значимо связан с ухудшением экономической обстановки в России, подчеркивают они. Примечательно, что связанные с государством компании, производящие меньшую часть ВВП, получают основную часть льгот, привилегий и госфинансирования. Но увеличение госсектора отрицательно сказывается на конкуренции и замедляет рост ВВП, говорят экономисты. Предприятия с госучастием используют свои преимущества для увеличения прибыли, а в трудную минуту обращаются к своим учредителям за помощью, работая таким образом по принципу приватизации прибылей и национализации убытков. На заседание Госсовета по вопросу развития конкуренции в апреле 2018 года Президент РФ В.Путин отмечал, что «у государственных структур, компаний с госучастием совершенно другие лоббистские и финансовые возможности. И доступ к кредитам у них тоже намного проще. Да и технологии разыграть торги в свою пользу есть, их достаточно, и мы знаем, как они работают. С 2015 года регионы приступили к реализации стандарта развития конкуренции, утверждённого Правительством Российской Федерации. Для ряда субъектов Федерации это стало реальным стимулом для поддержки конкуренции. Это так и есть, мы это видим. Но в целом по стране системных перемен к лучшему так и не произошло»[11]. О том, что огосударствление и бюрократизация идут рука об руку говорят, к примеру, факты, приведенные в выступлении на этом Госсовете главы Удмуртии А.Бречалова. Он прямо признал, что выполнение показателей стандарта по развитию конкуренции «на практике не всегда означает повышение уровня конкуренции и эффективное развитие той или иной отрасли. …зачастую государственные и муниципальные учреждения просто переводятся в акционерные общества со 100-процентным участием государства. Формально ГУП или МУП закрыто, на бумаге показатель выполнен, а по факту ничего не изменилось». О бюрократизации в системе управления нацпроектами говорил А.Кудрин, ныне председатель Счетной палаты на заседании Совета по стратегическому развитию и нацпроектам 24 октября 2018 года, где председательствовал лидер страны[12]. «У нас получается один нацпроект будет исполняться через 6 госпрограмм, а, например, иногда одна госпрограмма будет исполнять 6 нацпроектов. И в каждой госпрограмме свой руководитель и ответственный. Он должен будет исполнять мероприятия сразу нескольких нацпроектов, что будет размывать его персональную ответственность. Все эти нацпланы будут реализовываться через госпрограммы, которые являются структурным звеном бюджетной системы. Госпрограммы будут включать федеральные проекты, которые будут прямо коррелировать с нацпроектами через дополнительные федеральные программы, которых около 70. Приоритетные проекты, существовавшие до сих пор, прекращают свое действие, погружаются в федеральные проекты, видимо. Но по ним итоги, кстати, не подведены, они поглотятся, и мы про них, по всей видимости, забудем. Тем не менее, вот эта система достаточно сложная». Сомнения вполне обоснованные, если учесть, что контроль за нацпроектами должен осуществляться на основании 1200 (!) показателей. А деньги - то планируется потратить большие, в течение 6 лет 27 триллионов рублей. А.Аганбегян критикует огосударствление и предлагает решение, которое насколько кажется очевидным, настолько же на практике нереализуемо. Он предлагает составлять единый государственный план, а в его рамках единый финансовый план для всей государственной собственности (с.53). Как будет работать такой аналог советского Госплана в условиях пусть деформированной, но все рыночной экономики, автор не поясняет. Но, ясно, что это опять означает усиление бюрократизации, утверждение множества показателей, выполнение которых вовсе не гарантирует достижения целей развития экономики и повышения благосостояния людей. Живая, постоянно изменяющаяся рыночная среда не терпит никаких надуманных показателей, привнесенных извне чиновниками, которые с удовольствием возьмутся за такую работу, сулящую им доступ к финансовым ресурсам. К этой идее автор возвращается неоднократно в разных вариациях, но почему - то ни разу не поясняя, а как, к примеру, предполагается убедить в необходимости выполнения государственного плана иностранных участников. Например, в Роснефти два акционера «BP Russian Investments Limited» и «QH OilInvestments LLC» владеют более чем 28% акций и могут заблокировать любое неугодное им решение. Может быть начать с более простого – установить государственное ограничение на размер заработной платы руководителям компаний с госучастием. «В годы стагнации и рецессии (имеется в виду 2015-16 г.г.) крупнейшие госкорпорации, пишет автор,- снизили инвестиции и подорвали экономический рост страны» (с.203). Ну и кто, и как ответил за такую «подрывную» деятельность, куда смотрели представители государства, в этих компаниях, которые обязаны контролировать деятельность госкорпораций? О каком планировании может идти речь, если даже один показатель проконтролировать им не по силам. Во Франции, на опыт которой ссылается автор (с.41-42), действительно имеется положительный опыт государственного планирования. Его основой являются: 1) четкое и недвусмысленное признание участия государства в экономическом развитии; 2) наличие консенсуса между политиками, предпринимателями и гражданским обществом в содержании и целях планирования; 3) длительный горизонт стратегического планирования, не ограничиваемый сроками избрания политических лидеров, и остающийся обязательным в приоритетах для сменяющихся правительств; 4) целостность планирования, не размытая между министерствами, что обеспечивает Генеральный Комиссариат по разработке стратегических перспектив[13]. Ничего подобного в России нет, и отдельные задания отдельным госкорпорация, за что ратует А.Аганбегян, ни к чему не приведут.
Деиндустриализация и примитивизация экономики
В начале 1700-х годов (то есть более 300 лет назад) в экономической практике двусторонней торговли появилось железное правило, которое быстро распространилось по всей Европе. Если страна экспортирует сырьевые товары и импортирует промышленные, то она ведет невыгодную торговлю, если страна импортирует сырьевые товары и экспортирует промышленные, то выгодную. Если страна экспортирует промышленные товары в обмен на другие промышленные товары, торговля считалась выгодной для обеих сторон[14]. Что касается постиндустриального общества, то сейчас уже ясно, что как бы усложнялись и не увеличивались услуги в так называемой экономики знаний, людям всегда надо будет есть, пить, одеваться, строить жилища, путешествовать, лечиться с применением медтехники и т.д., - и для всего этого надо производить машины и оборудование, которые бы воспроизводили всю многообразную технологическую инфраструктуру жизни людей. Нет нужды говорить о потребностях обороны в производстве различных видов современного вооружения. В СССР все это было и все практически исчезло с распадом страны. С трудом удалось удержать «оборонку». В 2018 году, как и в предыдущие годы, Россия в основном (более 70% от общего объема) поставляла на экспорт сырьевые продукты (нефть, химическая продукция, металлы, древесину- все с малой долей добавленной стоимости), а импортировала, в основном, машины и оборудование (46% от общего объема импорта). Низкая добавленная стоимость характерна для всех экспортируемых сырьевых товаров. Например, если пшеница составляет 14% от мирового экспорта, то мука — только 2%. Если мороженая рыба — 9,8%, то филе из рыбы — 2%. Повторяется то же самое, что и с жидкими углеводородами, и с лесом. Из 6500 наименований оборудования, которое применяется для производства продуктов питания, только 2000 изготавливаются в Россия. В мясопроизводстве — 94% оборудования импортное, в молочной продукции — до 90%. А это не только вопрос продовольственной безопасности, но и фактор, прямо влияющий на цены продуктов питания. В структуре импорта по странам (товаров из группы «Машины, оборудование и аппаратура») на первом месте Китай (35%), на втором месте Германия (12%), далее Италия (5,1%), США (4,3%), Япония (3,3%), а вот на 6-м месте (!) Вьетнам (2,9%). Россия давно ведет такую невыгодную торговлю, что является и следствием, и причиной примитивизации ее экономики. Ученые из Гарварда доказали взаимосвязь между тем, насколько разнообразные и сложные промышленные товары может производить страна и уровнем ее благосостояния. Впервые это исследование было проведено в 2011 году и с тех пор регулярно публикуются индексы экономической сложности по каждой стране[15].Первые три места по итогам 2016 года занимают (из 170 стран) Япония (2,26), Швейцария (2,17), Южная Корея (2,03). Россия находится на 48 - м месте по коэффициенту сложности экономики (коэффициент 0,235) и уступает, в частности, таким странам, как Малайзия, Венгрия, Словакия, Эстония, Панама, Мексика, Литва, Белоруссия, Латвия, Болгария. Коэффициент не принимает во внимание экспорт оружия, но учитывая, что из 450 млрд. долл. экспорта России на оборонный экспорт приходится 15 млрд. долл., - то это не сильно повысит показатель. Играет также большую роль «сетевой эффект» в производстве продукции с высокой добавленной стоимостью. Например, экспорт химической продукции России и Великобритании сравним и по объему, и по технологическому уровню. Но Великобритания экспортирует все продукты из целостных технологических цепочек, а Россия поставляет разрозненные продукты из несвязанных между собой областей производства[16]. Сложность экономики непосредственно определяет ее финансовый успех. Существует теория экономических пространственных циклов[17], которая утверждает, что в сложных экономических средах обязательно возникают денежные циклы. Если обмен фиксирует отношение между товарами, - оператор на товарном рынке присутствует в качестве продавца или покупателя товаров и в качестве преобразователя одних товаров в другие. Контракт оформляет отношение между операторами, и именно в тех аспектах, в которых они могут функционировать только совместно, обслуживая друг друга. При этом контракт фиксирует не товарный результат экономической деятельности операторов (для этого есть обмен), а существенные параметры самой деятельности контрагентов. Когда цепочка предприятий замыкается в контур, образуя цикл, то возникает замкнутая структура, вообще не зависящая от внешнего ценового ландшафта. Эта циклическая структура в отличие от операций обмена, которые мы относим к экономике продаж, работает как генератор производства безинфляционных денег. Совокупности таких внутренних взаимосвязанных циклов дают возможность фондировать экономику за счет внутренних постоянно возобновляемых финансовых ресурсов. Это экономика фондов, в которой товарность производства отступает на второй план, а на авансцену выходит такая подзабытая категория, как потребность, взаимная потребность в деятельности друг друга. А.Аганбегян, исходя из общеэкономических соображений, также указывает на необходимость формирования денежной базы для развития экономики «не за счет валютных поступлений (как это происходит в настоящее время), а за счет большей роли «внутреннего» компонента» (с.275). Но следующее предложение все запутывает: «Финансовые ресурсы должны возникать с учетом потребностей внутреннего рынка, давая возможность отраслям, не связанным с экспортом, получать необходимые ресурсы для модернизации и структурных изменений». Совершенно непонятно откуда и как «должны возникать» финансовые ресурсы, чтобы потом их получали отрасли, не связанные с экспортом. И далее: «Это предполагает формирование денежного предложения на основе внутренних механизмов и инструментов, в большей мере отражающих внутренний спрос на деньги». Опять неясно, что такое «внутренние механизмы и инструменты». И наконец, на с.с.277-278 автор начинает разговор о подходах к выработке современной промышленной политики. В отличие от многих других мер, где автор, не колеблясь, употребляет императив «надо», в отношении промышленной политики формулировки весьма осторожны. Это вообще характерно для школы неолиберальных экономистов – неприятие государственной промышленной политики[18].
Обособление экономических действий от норм нравственности и справедливости
Когда экономисты говорят о конкретных рациональных интересах людей, то они неявно обращаются к модели человека как homo economicus. Как известно, эта модель человека подвергается серьезной и обоснованной критике. Подзаголовок известной книги Акерлофа Д. и Рэйчел Крэнтон Р. «Экономика идентичности»[19] звучит так: «Как наши идеалы и социальные нормы определяют, кем мы работаем, сколько зарабатываем и насколько несчастны». «Идентичность, нормы и социальные категории, - пишут они, - не могут быть выражены в абстрактных понятиях; однако их проявление очень сильно, что легко увидеть. Нормы бывают особенно понятны, когда люди описывают идеал – кем они должны быть и как они должны поступать». «Бездумное и неосмотрительное вхождение России в «цивилизационное евроатлантическое сообщество» может означать замену своей системы ценностей на чужую, вхождение в чужое смысловое пространство и отказ от своего смысла, реальную угрозу уничтожения смысловой основы российской цивилизации»[20]. Такие ценностные установки, как идеал, смысл, доверие, уверенность, - имеют вполне реальное экономическое выражение, так как мотивируют (или демотивируют) людей в их практической деятельности. О каком доверии к социальному государству, которое провозглашено Конституцией РФ, может идти речь, если огромному числу людей денег на жизнь уже не хватает (в январе 2019 года граждане потратили на текущее потребление товаров и услуг 100,7% своих доходов), а это же время совокупное состояние 98 богатейших россиян, включенный в мировой список Forbes, достигло 421 млрд долларов, что больше, чем денежные сбережения всего российского населения в банковской системе (27,7 триллионов рублей на 1.02.2018). «Россия не является богатой страной -около 3 процентов от доходов и имущества мира, но 3-е место по мульмиллионерам», - пишет автор (с.176), видимо, стесняясь сказать, что речь идет о миллиардерах, которых в 2000 году было 7, а в 2018 уже 106. Российский олигархический класс полностью опроверг и сломал крупный идеологический миф о национальном капитале и «хозяевах», пекущихся о жизни страны, Именно этот образ довольно долгое время доминировал в общественном сознании и репродуцировался на бизнес и его самых заметных представителей. Однако в этой игре не захотели участвовать сами олигархи, принципиально игнорировавшие интересы общества и пытавшиеся встроиться в систему глобального капитала в качестве „партнеров“. Люди готовы были бы терпеть тяготы, связанные, в частности, с введением разного рода санкций со стороны США и других стран, но они не хотят, чтобы эти трудности ложились только на плечи многочисленного бедного населения. Люди не хотят платить налоги государству, когда видят, как живут некоторые государственные служащие и депутаты. Значительные сектора экономики уходят в «тень», от них нет поступлений в бюджет. Государство озаботилось проблемой взимания налогов с так называемых «самозанятых» (их по разным оценкам от 20 до 25 млн. чел), но никто из этих людей не торопится встать на налоговый учет, наблюдая все более возрастающую на бизнес налоговую нагрузку. Только в последнее время власть повысила НДС с 18 до 20%, на имущество и землю, ввела налог на мусор, обсуждается повышение НДФЛ до 15%. Зато с 2019 года можно, не опасаясь наказания, собирать в лесу валежник. Люди испытали большое разочарование и веру в то, что высшие эшелоны власти озабочены их нуждами, после молниеносно проведенного повышения пенсионного возраста. Ссылки на растущую продолжительность жизни никого не убедили, все вокруг видят реальную картину, да и статистика подтверждает, что более половины мужчин умирают, не достигнув 65 лет. Тотальная коррупция, в том числе связанная с властью. Коррупционные скандалы подрывают веру людей в справедливость. Люди не понимают, к примеру, как семейство Арашуковых могло безнаказанно долгие годы воровать в газовой сфере, а один из ее представителей заседал в Совете Федерации РФ. Бесконечный рост тарифов на ЖКХ, на капремонт при не улучшении качества предоставляемых услуг; постоянный рост цен на продукты питания и уловки, а по существу обман покупателей, чтобы замаскировать рост цен (пакет молока на 970 мл, вместо литра, упаковка масла 180 грамм вместо 200 и пресловутые 9 яиц вместо 10). И это вовсе не мелочи, поскольку такие многочисленные ежедневные факты только укрепляют людей во мнении, что кругом их хотят обмануть, везде при попустительстве власти царят ложь и лицемерие. Можно было бы продолжить это безрадостное описание экономических действий (или бездействия) государства, которые большинство считает несправедливыми и безнравственными, но и приведенных фактов достаточно, чтобы сделать вывод о смятении в душах и умах населения, что плохо влияет на финансовое здоровье страны. А.Аганбегян безоговорочно встает на сторону государства. Он пишет: «… государство пытается взять на себя основные расходы по здравоохранению и за счет своих скудных средств обеспечить пенсиями 40-миллионное население, все время находится в затруднении; … государство безнадежно пытается сконцентрировать в своих руках финансирование социальных проблем, все больше тратить государственных средств, например, на развитие коммунальных систем, вместо того, чтобы переложить их на плечи трудящихся» (с.178). Нужно напомнить автору, что нет никаких государственных средств (кстати, совсем не скудных), а есть деньги налогоплательщиков и взносы трудящихся в пенсионные и медицинские фонды. То, что эти взносы платят работодатели, ничего не означает, кроме того, что работодатели вынуждены занижать заработные платы своим работникам с учетом выплачиваемых за них социальным взносам. А далее на шести страницах (с.с.179-184) автор вносит предложения по радикальному реформированию системы налогов и обязательных социальных взносов для населения. Суть объявленной радикальности проста – повышение налогов. Он предлагает увеличить подоходный налог, например, с зарплаты свыше 60 тысяч рублей брать 20% и далее по нарастающей. Обратим внимание, что автор пишет о зарплатах, а не о доходах предпринимателей, идущих на потребление, - то есть общий посыл, указанный выше – «переложить на плечи трудящихся» - это не пустой звук. А.Аганбегян предлагает увеличить налог на недвижимость, ввести обязательный взнос на пенсионное обеспечение непосредственно с граждан, ввести страхование на здравоохранение 6-7% от уровня зарплаты вместо 5,1%, и такая сумма должна возмещаться предприятиям (интересно, из каких источников). Предлагает перейти на рыночные тарифы в ЖКХ, а для этого провести полную приватизацию этой сферы. Можно только представить как подскочат цены и какие начнутся злоупотребления. Все дополнительные расходы, как считает автор, должно компенсировать государство, - непонятно только откуда оно возьмет деньги из «своих скудных» финансов. Выше я отмечал важный вопрос – какой социальной группе принадлежит то или иное знание. Так вот это образец того «знания», которое принадлежит неолиберальному крылу в экономике, доминирующему во власти, в образовании и в экономической науке.