ПОЗНАНИЕ ХОЗЯЙСТВЕННОГО ПРОЦЕССА. ПРИМЕНЕНИЕ ТЕОРИИ

Познание того или иного хозяйственного порядка составляет важную часть познания реальной экономики данного места и времени, но не исчерпывает его. В рамках конкретных хозяйственных порядков день за днем протекает рутинная хозяйственная жизнь.

интересами опыт повседневной жизни может помочь познанию хозяйственного процесса в еще меньшей степени, чем познанию хозяйственных порядков, в рамках которых он протекает. Кроме того, здесь мы имеем дело с большой антиномией познания. Как увязать исторический и теоретический подход к текущей хозяйственной жизни, чтобы благодаря этому достичь научного познания ее взаимосвязей?

После всего вышесказанного ответ лежит на поверхности: во всяком случае не пытаться сочинять особую теорию для каждого хозяйственного порядка. (Такая попытка кончилась бы неудачей уже потому, что каждый отдельный хозяйственный порядок, будь то современный американский хозяйственный порядок, иезуитский в Парагвае или любой другой из многообразных хозяйственных порядков современности и прошлого, представляет собой особый сплав многочисленных формообразующих элементов. Следовательно, изображая отдельный хозяйственный порядок, мы не можем получить обозримое сочетание условий, на основе которого только и может быть создана теория.) Напротив, чистые формы или идеальные типы используются как “модели”, с помощью которых вырабатываются теоретические положения. Применение этих теоретических положений позволяет вскрыть взаимосвязи данного конкретного хозяйственного процесса. Таким образом, подобно тому, как конкретные исторические порядки познаются с помощью морфологического аппарата, познание конкретного хозяйственного процесса осуществляется с помощью теоретических положений. Хотя мы видим каждый отдельный хозяйственный порядок в его индивидуальности и особом историческом контексте, т.е.

Здесь мы наталкиваемся на один барьер. Большинству современников тезис о том, что теоретические положения национальной экономии должны применяться к проблемам не только нашего времени, но и высокого средневековья, поздней античности и других культур и эпох, кажется очень странным. Почти со всех сторон нас уверяют, что абстракции и теории имеют смысл только в рамках одной определенной исторической ситуации, что разум является функцией изменяющейся человеческой жизни, что всякая теория национальной экономии обладает лишь относительной силой, что она независимо от желания людей “связана с определенным временем” и что мы сами переживаем слишком много исторических пе

ремен, чтобы верить в долговременную действенность теоретических выводов. После переворота в историческом сознании в начале XIX в., как говорят наши оппоненты, нам не следовало бы больше настаивать на неограниченной временем действенности теоретических посылок национальной экономии, мы не можем вновь впадать в давно преодоленные заблуждения старого рационализма. Скорее нам следовало бы удовлетвориться научным познанием экономики одной эпохи, к примеру, экономики “капитализма”. Поскольку мы хотим познать историческую реальность в ее данной социально- политической взаимосвязи, в ее специфике, следовало бы покончить с подобными вневременными теоретическими положениями.

Несмотря на известные различия в позициях, — исторически обусловленными считаются либо все, либо лишь некоторые теоретические выводы, — в целом существует согласие в вопросе о том, что их применимость ограничена во времени и пространстве.

Я утверждаю: описанный только что “историцистский предрассудок” закрывает путь к познанию реальной экономики в прошлом и настоящем. Реальная экономика в ее индивидуальности познается как раз с помощью вневременных теоретических положений.

Здесь следует сделать два предварительных замечания.

Во-первых, всегда следует помнить, что правильно понятые теоретические положения национальной экономии ничего не говорят о конкретном стечении фактов. Они ничего не описывают. Они не претендуют на изображение конкретной немецкой экономики в наше или в другое время, равно как и экономики другой страны. “Если господствует полная конкуренция, то “если в стране случается неурожай, то платежный баланс меняется и тоща ...” Так выглядит язык, на котором изъясняется национальная экономия. Наступит ли все это, когда и где — об этом в теории ничего не говорится. В целом она состоит из “гипотетических суждений об объективных взаимосвязях в рамках возможных различных сочетаний условий”54.

Во-вторых, следует констатировать различие, которое, оставаясь чаще всего незамеченным, имеет существенное значение для национальной экономии: различие между “истиной” и “актуальностью”. Каждое правильно добытое теоретическое положение всегда “истинно”, но “актуальным” оно становится лишь тогда, когда в определенном месте и в определенное время складывается сочетание условий, при которых данное положение вступает в силу. “Актуальность теоретических положений, — писал я в другом месте, — постоянно меняется. Если золотой стандарт отсутствует, то теория выравнивания платежного баланса между странами с золотым

стандартом, естественно, неактуальна. Но она остается истинной и станет актуальной, как только где-либо будет введен золотой стандарт. И напротив, теоретические положения о двусторонней монополии или о полностью централизованном хозяйстве станут более актуальными, но не более истинными, если подобные конкретные случаи обнаружатся в истории и будут исследованы. Актуальность теоретических положений обусловлена временем, но этого нельзя сказать об их истинности”. Экономическая теория в целом представляет собой ящик, наполненный мыслительными инструментами[§§§§]. Какие из этих инструментов следует использовать при обработке конкретной проблемы, а какие должны при этом остаться в ящике, зависит от специфики данного случая.

Рассмотрим на некоторых примерах, как именно это происходит.

Мы только что говорили о структуре хозяйства в Германии 1940 г. Теперь попробуем исследовать хозяйственную жизнь в том виде, в каком она тогда протекала конкретно в немецкой экономике. Для этого нельзя было бы придумать особую теорию, поскольку порядок немецкой экономики в 1940 г. был слишком сложен, пришлось бы пойти на недопустимые упрощения и в конце концов были бы получены результаты, которые не подошли бы к немецкой экономике того времени.

Что мы имеем для решения этой задачи? С одной стороны, знание структуры хозяйства того времени, т.е. мы знаем, из каких основных идеально-типических форм оно состояло и каким именно образом эти формы сочетались. С другой стороны, обширный аппарат теоретических положений об объективных взаимосвязях условий в рамках идеально-типических хозяйственных систем, о формах централизованно управляемого хозяйства, формах рынка и денежных системах. Оба знания следует соединить. Затем надо определить, каким образом следует применить экономическую теорию, чтобы познать конкретные взаимосвязи данного хозяйственного процесса. Именно просвечивание структуры хозяйства с помощью набора чистых форм делает возможным применение теоретического аппарата, созданного на базе этих чистых форм.

Часто говорят, что в германской экономике в 1940 г. цена означала нечто совершенно иное, чем в 1930 г. Правильно! Теперь лег

ко понять: причина здесь заключалась в том, что в хозяйственном порядке 1940 г. элементы централизованно управляемого хозяйства были выражены гораздо сильнее, чем в 1930 г., руководство экономикой в значительной мере осуществлялось через стоимостную оценку центральными органами и проявлялось в распределении иностранной валюты, сырья, полуфабрикатов, а также готовых изделий. Следовательно, управление немецким хозяйственным процессом осуществлялось в 1940 г. иначе, чем в 1930 г., — не столько через механизм цен, сколько через оценку со стороны центральных органов. Теория ценности стала актуальнее, теория цены отчасти потеряла свою актуальность. Но не было бы ничего более ошибочного, чем объявить ее неверной, как это пытаются сделать современные релятивисты. К тому же цены и в 1940 г. не были полностью Исключены из управления экономикой.

Второй пример: рассматривая повседневную хозяйственную жизнь Германии в конце XIX в., мы действуем точно так же, но применяем другие теоретические положения. В Германии 1898 г. цена играла иную роль, нежели в 1928 или в 1940 г., поскольку в условиях другого хозяйственного порядка были реализованы другие чистые экономические формы. На рубеже двух веков реализовались рыночные формы полной конкуренции и другие многообразные формы конкурентного рынка, в то время как 30 лет спустя в условиях сильной монополизации германской экономики для объяснения повседневного хода хозяйственной жизни пришлось применять в основном другую часть теоретического аппарата. Исследуя динамику реальной заработной платы 40 лет назад, нам необходимо исходить из того, что на рынках труда доминировали частичная монополия спроса, двусторонняя частичная монополия союзов работодателей и профсоюзов, полная открытая конкуренция и другие открытые рыночные формы, а на товарных рынках — тоже открытые рыночные формы с преобладанием конкуренции при практическом отсутствии централизованного управления. При изучении прошлого периода актуальные сегодня теоретические положения о государственном фиксировании цен, закрытых рыночных формах и централизованно управляемом хозяйстве оказываются совершенно неактуальными.

Третий пример: “соответствовало ли ценообразование в эпоху средневековья представлениям Адама Смита или наших нынешних теоретиков национальной экономии? Было ли ценообразование в средние века свободным, являлось ли оно порождением рынка, основанного в решающей мере на предложении и спросе?” (В. Мичерлих).

Эти вопросы вытекают из широко распространенной в кругах теоретиков национальной экономии позиции, которая не соответствует исторической реальности. Средневекового ценообразования не было постольку, поскольку не было единого средневекового хозяйственного порядка. Мы должны пристальнее присмотреться к истории, чтобы понять ее. В те времена существовали города, управлявшиеся монархически — единоличным главой, где цехи за определенную сумму получали привилегии, которые обеспечивали им монопольное положение на местном рынке. В других городах купцы- патриции были руководящим элементом в экономике и политике. Часто при этом “ремесленники” не были ни наемными работниками, ни работниками, имевшими коммерческую самостоятельность, выступая лишь в роли надомников, которые получали сырье от крупных торговцев, владевших раздаточными мануфактурами, и сдавали им готовую продукцию. В таких случаях создание цехов было или запрещено, или трудноосуществимо, особенно если надомные работники проживали разрозненно в сельской местности. Однако если ремесленные цехи добивались доступа к управлению городом, т.е. если возникал демократический режим, хозяйственная политика вновь становилась иной, более дружелюбной к цехам, а регламентация цен — менее строгой. Таким образом, имелось четыре вида порядков, в которых ценообразование протекало по-разному: в конкурентной борьбе, в условиях монополии, при регламентации цен и т.д. Центральное место в хозяйственном порядке занимал глава города или крупный торговец, а иногда и ремесленник. Существовавшие цехи были очень разными: цехи купцов-раздатчиков, цехи ремесленников, цехи надомных работников, цехи розничных торговцев. Значение соответствующего цеха можно было выяснить лишь при изучении структуры хозяйства в сфере ремесла. И только применение теории позволяет сделать понятным функционирование этого порядка и острые столкновения между группировками купцов, ремесленников, надомников, познать таким образом смысловую взаимосвязь всего порядка и тем самым реальной экономики средневековья.

Попробуем обратиться к концу XIII в., а именно к фламандским городам, знаменитым бытописателем которых был Пиренн: Брюгге, переживавшему тогда свой расцвет, Ипру, Генту и др. Сначала необходимо определить хозяйственный порядок этих городов. Он был достаточно своеобразен. Вплоть до 1280 г. единственным господствующим слоем были купцы-патриции, имевшие раздаточные суконные мануфактуры. Ткачи, сукновалы,

красильщики, стригали и другие “ремесленники” работали на куп- цов-раздатчиков за денежное вознаграждение, жили зачастую в домах, принадлежавших этим купцам, и не имели права объединяться в цехи. Гильдии же купцов-раздатчиков, напротив, были закрытыми. Итак, на рынке труда совершенно однозначно имели место “закрытая монополия спроса” и, следовательно, экономическое господство купцов-раздатчиков, которое обеспечивалось и подкреплялось политическим господством патрициев над городом. Власть купцов-патрициев, имевших раздаточные мануфактуры, была настолько велика, что они создали ведомство публичных надзирателей, которые контролировали работу ремесленников в их домах. На суконных рынках, куда устремлялись покупатели со всей Западной Европы, сукно продавалось не столько в условиях конкуренции отдельных владельцев раздаточных мануфактур одного города, сколько в борьбе между гильдиями различных городов, что означало по крайней мере частичное осуществление олигополий предложения. Все это характеризовало хозяйственный порядок. Как в рамках этого порядка складывались доходы рабочих и как формировались большие доходы у патрициев, владевших раздаточными мануфактурами, — это следует выяснять с помощью теории монополии спроса. Однако вопрос, почему большие количества сукна год за годом вывозились из Фландрии, а шерсть, цветные ткани и продовольствие шли из отдаленных регионов во Фландрию, требует применения определенного раздела теории международной торговли и теории денег.

После первого крупного восстания ткачей около 1280 г. и битвы у Кортрайка политический и хозяйственный порядок городов Фландрии изменился. Ремесленники увеличили свое политическое и экономическое влияние, образовали цехи, добились своего участия в политическом руководстве города, а в Генте даже взяли на себя единоличное политическое руководство. Структура хозяйственного порядка изменилась: на рынке труда была устранена закрытая монополия спроса в лице пат- риция-мануфактуриста, и ее место в борьбе между гильдиями и цехами заняли закрытые двусторонние монополии. Чтобы объяснить изменения в производственном процессе, в формировании зарплаты и прибыли, мы обращаемся к теории двусторонней монополии. Мы меняем таким образом теоретические инструменты.

Представителям исторической школы национальной экономии можно было бы задать ответный вопрос: почему экономическую теорию не следует применять к хозяйственному процессу во Фланд

рии XIII в.? Для этого нет никаких оснований. Столь же мало оснований не использовать подходящие и актуальные для соот7 ветствующего случая элементы морфологии и теории при объдернении экономики Нюрнберга, Любека или Парижа XV в.: там имелись открытые и закрытые рынки, конкуренция и монополия в самых различных формах. Как иначе можно разобраться во всей многосложности повседневной хозяйственной жизни городов? Почему такое использование не годилось бы и для объяснения повседневной хозяйственной жизни в исторических цивилизациях совершенно иного типа, например в доколумбовой Америке, в Древнем Египте, в Индии или в Японии? Почему нельзя объяснить форму и воздействие крупной монополии времен Птолемеев с помощью теоретического аппарата? Откуда такая робость в применении теоретического мыслительного аппарата для объяснения исторических проблем эпохи, которая еще не знала этого теоретического аппарата? Она столь же безосновательна, как и вредна. В основе этого исторического предрассудка лежит не только недооценка силы человеческой мысли, но и ложное представление об истории, вытекающее из гипертрофированно- сти идеи развития. Для его преодоления, вероятно, нет более надежного способа, чем пристальное изучение исторического материала55.

Но одновременно с этим существует предел применению теории и, следовательно, познанию экономической реальности.

Применение теории и тем самым раскрытие конкретных взаимосвязей хозяйственного процесса всегда предполагают, что нам известен соответствующий исторический хозяйственный порядок с его структурой и, в частности, с его доминирующими формообразующими элементами. Только если знаешь, какие чистые основные формы преимущественно реализовались и реализуются в хозяйственном порядке, можно решить, какие части теоретического аппарата должны быть приведены в действие. Если мы не знаем, были ли в том или ином случае реализованы полностью централизованное хозяйство со свободным потребительским выбором, монополия спроса, монополия предложения или другие рыночные формы менового хозяйства, то мы не можем применить и соответствующие теоретические положения.

Мы уже говорили, что нехватка сведений делает невозможным познание структуры хозяйственных порядков за длительные периоды мировой истории. Из эпохи античности мы знаем строение и формообразующие элементы лишь некоторых хозяйственных по

рядков, например египетского, о котором необычайно много можно узнать из папирусов, порядков в различных государствах поздней античности, в отношении которых возможны по крайней мере хорошо обоснованные гипотезы. Но в большинстве случаев источники по античной эпохе недостаточны. Подобным образом обстоит дело с длительным периодом раннего средневековья, а также с неевропейскими культурами. При этом важно, что сведения о правовых институтах — об этом мы тоже уже говорили — еще не позволяют делать твердые выводы относительно фактического устройства хозяйственного порядка. Сведения о вавилонском праве в период Хаммурапи, которыми мы располагаем, не дают никакого представления о фактическом устройстве вавилонского хозяйственного порядка в конце третьего тысячелетия до н.э. Насколько широко на деле централизованно-административное хозяйство охватывало село и город, в каких формах оно было осуществлено, в чем проявляли себя элементы менового хозяйства, кто были главными носителями отношений менового хозяйства, какие рыночные формы и денежные системы играли доминирующую роль — все это мы должны были бы знать, чтобы определить вавилонский хозяйственный порядок и тем самым благодаря возможности применить теорию взаимосвязи хозяйственного процесса. До тех пор, пока имеющиеся сведения не позволяют узнать фактическую структуру хозяйства, научное познание реальной экономики какой-либо эпохи и какого-либо народа не дает надежных результатов56.

Из всего этого вытекает, что большая антиномия, которая препятствует научному познанию повседневной экономической жизни, может быть преодолена. Эта антиномия, как мы показали, возникает вследствие того, что в мире экономики “инвариантный общий стиль” вначале непознаваем: в различных местах и в разные времена люди хозяйствуют в разных формах, а экономические взаимосвязи можно раскрыть только с помощью теоретического анализа. Кажется, что одно несовместимо с другим. Отсутствует та однородность форм, которая господствует в природе и которая позволяет, например, в физике ставить общетеоретические вопросы. Решить антиномию удалось потому, что точное исследование конкретных отдельных хозяйств выявило, что хозяйственные порядки в их постоянной эволюции и необозримом многообразии состоят из обозримого числа чистых форм, что, следовательно, это многообразие хозяйственных порядков может быть сведено к однородным формам. В этом смысле анализ все же приводит к своеобразной “инвариантности общего стиля” экономики, т.е. к сходст

ву элементарных форм порядка, что делает возможным теоретический подход и позволяет тем самым с помощью теоретических положений решать конкретные проблемы хозяйственного процесса57.

Второй вывод состоит в том, что выявление чистых форм выполняет в процессе познания две функции: во-первых, оно служит средством познания структуры многообразных исторических хозяйственных порядков. Во-вторых, эти чистые формы образуют основу для выработки теоретических положений.

Применение экономической теории, однако, имеет единственную функцию — объяснять хозяйственный процесс в его целостной взаимосвязи и в его изменениях.

В ближайших трех разделах нам предстоит более подробно показать на некоторых примерах, как можно познать конкретную экономику, применяя морфологию и теоретические положения.