ПРОСТОЙ СЛУЧАЙ

Прежде всего с целью выявления некоторых существенных моментов попытаемся кратко и на простом примере наглядно показать, как осуществляется научное познание экономической действительности.

Сначала перед нами предстает беспорядочный набор экономических, социальных и политических фактов и противоречивых мнений участников хозяйственного процесса: ткачей, владельцев раздаточных мануфактур и других групп. Как найти в этом хаосе подлинные взаимосвязи и подлинную суть дела? Ясно, что использование таких понятий, как “капитализм”, “сельское хозяйство”, других “стадий” и “стилей”, нам ничего не дает.

Допустим, что мы еще не владеем категориями хозяйственных систем и теоретическим аппаратом. Что пришлось бы нам тогда делать? Сначала мы должны были бы, исследовав отдельные производства и домохозяйства, выявить хозяйственные системы во всем многообразии их форм и благодаря этому определить формы, из которых состоят все конкретные хозяйственные порядки. Вслед за этим мы должны были бы изучить общие экономические взаимосвязи в рамках этих чистых форм, т.е. выработать теории. Такая

возможность предопределена наличием обозримого числа сочетаний условий.

А теперь, вооруженные двойным набором мыслительных инструментов: морфологией и теоретическими положениями, вернемся к конкретным историческим обстоятельствам — в прусское государство XIX в., к религиозным и социальным представлениям, господствовавшим тогда в Силезии, к существовавшим тогда политическим и экономическим властным позициям отдельных лиц и групп. Теперь, наконец, мы можем научно осмыслить факты. Во- первых, мы можем точно описать хозяйственный порядок Силезии того времени. В сельском хозяйстве этой местности, с которым теснейшим образом была связана надомная работа, существовали различные элементы централизованно управляемого хозяйства.

Кроме того, можно исследовать повседневный хозяйственный процесс, и прежде всего объяснить положение ткачей. Для этого применяются “актуальные” теоретические положения, например, относящиеся к централизованно управляемому хозяйству, монополии предложения и международной торговле. Это позволяет выявить, что повседневная хозяйственная жизнь ткачей была обусловлена внеэкономическими политическими обстоятельствами, изжившей себя социальной структурой страны, ее природой, уровнем технических знаний ткачей, короче говоря, исходными данными. Одновременно выясняется, как эта повседневная хозяйственная жизнь, заработки ткачей и их жизненный уровень зависели от огромной совокупности экономических взаимосвязей, лишь маленькой частицей которых были силезское ткачество и домашние хозяйства ткачей, от процессов в остальных частях силезской и прусской экономики, от конкуренции с тканями из Англии и других стран, от поставщиков и скупщиков, державших в своих руках силезских ткачей. Таким образом, повседневная хозяйственная жизнь получает объяснение в двух ее аспектах — внеэкономическом и экономическом.

Этот анализ хозяйственного порядка и хозяйственного процесса в Силезии обнаружил в кажущемся хаосе отдельных фактов единство и взаимосвязь.

Все конкретные хозяйства всегда динамичны. Правда, в прошлые времена бывали тысячелетия культурной стабильности, и некоторые историки с полным правом предупреждают о том, что недопустимо проецировать на другие времена активное стремление современных людей к переменам. Во многих культурах, не говоря уже о десятках тысячелетий каменного века, занимающего наибольшую по времени часть истории человечества, р хозяйстве за редким исключением происходили лишь очень медленные изменения.

Все хозяйственное становление проявляется в двух формах: в изменениях конкретного хозяйственного порядка и изменениях экономического процесса, протекающего в рамках этого порядка. Во-первых, преобразования претерпевает структура хозяйства. Во- вторых, хозяйственная повседневность не повторяется в неизменном виде. Изменяются способ и объем снабжения благами, использование производительных сил, размер применяемого аппарата средств производства, техника и размещение производства. Любая перестройка хозяйственного порядка обусловливает переориентацию экономического процесса, но не наоборот. Не каждая подвижка экономического процесса требует изменения хозяйственного порядка.

Развитие и отмирание хозяйственного порядка, расширение и сжатие повседневного хозяйственного процесса чередуются в мировой истории. Экономический упадок, например, имел место в поздней Римской империи или в старой Германской империи в конце XVI — начале XVII вв. В свою очередь хозяйственный подъем наблюдался в Восточном Средиземноморье в III в. до н.э. или в Германии в XIII в., что было связано с крупной политической и хозяйственной экспансией на Востоке. Наконец, колоссальный процесс развития хозяйственных форм и процессов представляет собой индустриализация, которая началась в Англии на рубеже XVIII и XIX вв. и с тех пор потрясает мир. Об этом уже достаточно сказано в других разделах этой книги. Необходимо только одно дополнение. Оно касается проблемы конъюнктуры, т.е. определенных сдвигов в конкретных хозяйственных процессах.

При этом мы имеем в виду только те конъюнктурные явления, которые возникли вследствие процесса индустриализации. Это вов-

се не значит, что раньше не было конъюнктурных колебаний. Напротив, таковые были не редкостью и в древности, и в средневековье, и в начале нового времени.

Однако ответ на вопрос, почему и как каждый раз происходили эти инвестиционные колебания, полностью зависит от общеэкономического положения данной страны в данное время. Не было и нет течения конъюнктуры, имеющего неизбежный характер и подчиненного собственным законам. Направление и вид инвестиций зависят прежде всего от хозяйственного порядка. В России в 30-е годы нынешнего столетия они осуществлялись совсем иначе, чем в Англии того же времени, а в Германии 1927 г. — иначе, чем в Германии 1935 г. Абсолютно решающее значение для регулирования, продолжительности и масштабов инвестиционных процессов, а тем самым и для формы конъюнктурного развития в отдельных странах имеет то, доминируют ли в рамках определенного хозяйственного порядка элементы централизованно управляемого или менового хозяйства, а также то, занимают ли в меновом хозяйстве преобладающее место элементы монополии или конкуренции. Впрочем, и другие параметры хозяйственного процесса в долгосрочной перспективе испытывают влияние общеисторического развития. Например, война 1914—1918 гг. оказала глубокое воздейст

вие на экономические процессы многих стран не только путем изменения хозяйственных порядков, но и сдвигом потребностей, выталкиванием миллионов рабочих из их прежней сферы деятельности. Все последующие крупные внешне- и внутриполитические события воздействовали на движение конъюнктуры отдельных стран. Таковыми в Германии были Версальский договор, план Дауэса, обусловленная внутриполитическими проблемами политика заработной платы после 1923 г., картельная политика, политика в отношении иностранных кредитов, а с 1933 г. — государственная задолженность, имевшая целью стимулирование и ускорение инвестиций, а также политика твердого валютного курса. Иначе обстояло дело в Англии с ее своеобразной экономической политикой — девальвацией 1931 г. и политикой придания гибкости рынку капиталов. Совершенно различное хозяйственное развитие в Германии и Англии после 1931 г. может быть понято только в качестве частей многообразного общеисторического развития с учетом специфики структур этих стран.

Разумеется, верно то, что при современной структуре государства каждый экономический кризис угрожает превратиться в кризис государства. Но и наоборот, политика решающим образом участвует в определении конкретных параметров соответствующего движения конъюнктуры. Не следует считать, что речь идет только о периоде после войны 1914—1918 гг. Это совершенно неверно. Германская империя в последние четыре десятилетия перед войной 1914—1918 гг. имела определенное законодательство в области отношений собственности, долгов, предпринимательства и компаний, она твердо стояла на принципах золотого стандарта и принадлежала к определенной системе торговых договоров. Тем самым государство создало определенные правила игры, форма которых также имела решающее значение для инвестиционного процесса. Это проявлялось вплоть до частностей. Если, например, в Германии в 1892 г. не была бы введена такая форма компании, как общество с ограниченной ответственностью (GmbH), ограничившая правовую ответственность компании без публикации ее баланса, то объем инвестиций, несомненно, не был бы столь значительным и соответственно темпы подъема немецкой экономики не стали бы такими бурными, как это имело место в действительности. Следовательно, даже тогда, когда со стороны государства не было непосредственного вмешательства в течение конъюнктуры, оно в значительной степени воздействовало на него своей экономической политикой.

Если одновременно подумать о том, что конкретные экономические параметры обусловливаются не только политикой, но и други

ми историческими фактами, например ростом населения (достаточно вспомнить хотя бы о различиях в росте населения между Германией и Францией за последние полстолетия), то можно сделать следующий вывод: любое движение конъюнктуры, т.е. любое изменение хозяйственной повседневности, является индивидуальным; оно представляет собой “уникальный исторический эпизод, который в важных чертах отклоняется от всех прочих и никогда не повторяется” (У. К. Митчелл). Любое состояние конъюнктуры — будь то в Германии между 1926 и 1933 гг., между 1903 и 1907 гг. или еще где-либо и когда-либо, каждый подъем и каждая депрессия должны рассматриваться в соответствующее время и в соответствующей стране. Движение конъюнктуры не одинаково по форме.

Нормального цикла конъюнктуры не существует.

Отсюда следует, что “динамические теории”, или “теории конъюнктуры”, делающие универсальные заключения о якобы регулярно повторяющихся сдвигах в хозяйственной жизни, должны потерпеть фиаско.

Успех “динамических теорий” был бы более вероятен, если бы индустриализация была автоматическим процессом, который, однажды начавшись, должен принять определенное течение подобно тому, как протекает химический процесс после смешивания определенных химических веществ. Несомненно, такой образ витает перед многими новыми творцами динамических теорий. Они рассматривают область хозяйственной жизни, где за последние полтора столетия происходил мощный процесс развития, и хотят найти законы развития для этого периода времени и для так называемого “капитализма”, подобно тому, как химик действительно находит законы химических реакций или биолог — законы развития растений. Этот образ настолько вошел в привычку, что многие рассматривают его как нечто само собой разумеющееся. Они мысленно отделяют хозяйство от других сфер жизни.

Однако динамическая теория может базироваться, как у Маркса и его учеников, и на так называемом материалистическом понимании истории, согласно которому все религиозное, политическое и прочее историческое бытие зависит от технико-экономического фундамента. При этом на фундаменте ручного инструмента и ремесла, например, возвышается иная религиозно-культурно-государ- ственная надстройка, чем на фундаменте машины и фабрики. Вся история сводится таким образом к определенным основополагающим технико-экономическим фактам. Если бы этот взгляд на историю был верен, то динамическая теория не только была бы обоснована, но и превратилась бы в базис всего понимания истории вооб

ще. Она стала бы основной исторической наукой. Ведь из хода процесса экономического развития можно было бы познать развитие религии, государства, культуры и всего прочего.

Однако такая позиция является шаткой, независимо от того, обособляют ли мысленно хозяйство, видят ли в нем, подобно Марксу, единственную основу исторического становления или пытаются соединить оба подхода. Мы отвергаем ее отнюдь не по субъективным соображениям. Сам исторический опыт вынуждает к этому. Каждый день подтверждается то обстоятельство, что хозяйственное развитие может быть понято только как звено конкретного, общеисторического бытия. Однако все динамические теории или теории конъюнктуры не могут учитывать то решающее влияние, которое постоянно оказывают на хозяйственный процесс неэкономические факты.

Фиаско динамических теорий и теорий конъюнктуры стало очевидным в период после войны 1914—1918 гг. Год за годом мы ощущаем, как сильно экономический процесс определяется внешне- и внутриполитическими событиями, а также войнами. Мы видим, что не только многие крупные политические события данной эпохи как таковые, но и сам факт внешне- и внутриполитической нестабильности является достаточным для того, чтобы повлиять на хозяйственные планы предпринимателей, их ожидания, их действия, темпы роста инвестиций и на все прочие хозяйственные процессы. Даже наиболее тщательное совершенствование динамических теорий или теорий конъюнктуры не приносит пользы. Ведь этим не может быть устранена фундаментальная ошибка, на которой покоятся все подобные попытки. Язык фактов оказывается более убедительным. Еще один пример всемирно-исторического значения. Разрушение внешнеполитического, торгово-политического и валютнополитического порядка, в рамках которого до 1914 г. осуществлялась мировая торговля и который не был восстановлен после войны, было существенной причиной распада международных хозяйственных связей, а этот распад в свою очередь стал существенной причиной тяжелой депрессии, начавшейся в 1929 г. Все мировое хозяйственное развитие в течение этого десятилетия было решающим образом обусловлено крахом международного политического порядка. Но как такой крупный уникальный политический факт должен учитываться в теориях конъюнктуры, которые хотят дать ей универсальные объяснения?

Зададимся вопросом: как могли возникнуть такие попытки дать универсальные заключения о якобы необходимом характере конкретного хозяйственного развития? Основой для этого служит тот

факт, что современный человек в течение десятилетий привык рассматривать историю мозаично. Распад исторической науки на политическую, экономическую, духовную, правовую, религиозную и культурную истории имел губительные последствия. Так мы разучились видеть исторические события в их общеисторической взаимосвязи. Наряду с этим в изучении изменений повседневной хозяйственной жизни играют роль еще два заблуждения.

Прежде всего это неверное понимание логического характера теоретической национальной экономии. Когда полагают, что теория должна описывать конкретные процессы, то эта мысль близка динамическим и конъюнктурным теориям. Отображение некоего статического состояния, очевидно, не соответствует действительности в полной мере. Ведь на деле экономический процесс не повторяется год за годом в одинаковой форме. Статическая теория представляется недостаточной, и кажется, что факты требуют “динамических теорий”, которые описывают конкретные хозяйственные процессы. Таким образом, конструкторы динамических теорий полагают, будто они приближаются к действительности, хотя на самом деле они от нее удаляются. Но ситуация проясняется по мере того, как мы понимаем, что теоретические положения ничего не говорят о существовании фактов, а носят лишь гипотетический характер, что они суть мыслительные инструменты для познания конкретного хозяйства и что тем самым (как мы уже показывали) статическое состояние есть идея, которая хотя и служит познанию действительности, но не описывает последнюю.

Далее: творцы динамических теорий полагали увидеть, что экономическая жизнь часто сама изменяет свои параметры. И поэтому по их заключению так называемая “статическая теория” является недостаточной. Следовательно, предметом “динамической теории” должно быть разрушение предшествующих исходных данных хозяйственными процессами и хозяйственным развитием в той степени, в которой это разрушение обусловлено данными факторами. Разве многие экономические явления, даже если они определены исходными данными, не оказывают затем в свою очередь обратного воздействия на данные? Я полагаю, что об этом факте думало большинство теоретиков, начиная с Маркса, которые пытались создать динамические теории. Фактически такая обратная связь существует. Увеличение размеров производственных единиц может вести к образованию картелей, т.е. к реализации иной рыночной формы. Сильный отток золота может дать толчок к временному прекращению золотого обеспечения денег. В конце предыдущей главы мы говорили о двух других случаях: низкая заработная пла

та дает повод к вмешательству государства и изменению порядка рынков труда, а падающая цена на рынке угля дает толчок к техническим изобретениям. Но там было также показано, что не существует никакой необходимой связи между этими экономическими фактами (низкая заработная плата или падающая цена) и изменением данных (иной порядок рынков труда и новое техническое знание). Чтобы в каждом случае осуществилось обратное воздействие, должно быть выполнено множество разнообразных неэкономических предварительных условий. То, что было показано там на двух примерах, является всеобщим правилом: общеэкономические данные всегда формируются под воздействием многих других фактов неэкономического характера. Поэтому нельзя утверждать о необходимой связи между экономическим процессом и изменением данных. Снижение цеиы на уголь, которое в некой стране становится поводом для технических изобретений в области добычи угля, не вызывает такого действия в другой стране, где научно-техническая инициатива менее развита. Действительно ли укрупнение производственных единиц ведет к образованию картелей, зависит от менталитета предпринимателей, юридических решений и законодательства, а также от других вещей? Общезначимые высказывания в рамках динамических теорий о воздействии экономического процесса на исходные данные невозможны.

Правда, этот результат необходимо дополнить еще одним утверждением. Существуют “нестабильные порядки”, которые имеют тенденцию к преобразованиям. Рынок, на котором, например, наблюдается двусторонняя монополия, двусторонняя частичная монополия или олигополия предложения, нередко изменяет свою форму. Неравновесность экономического процесса при этих формах рынка вызывает стремление перейти к стабильной рыночной форме. Например, нередко олигополии предложения превращаются в коллективные монополии; из олигополистической борьбы за власть между несколькими фирмами развиваются картели. Или поразмыслим о развитии рынков труда во многих странах в XX в. Там, где образовалась двусторонняя частичная монополия работодателей и наемных работников и вде вследствие этого борьба велась с помощью локаутов и забастовок — этих мощных проявлений неравновесия, государство часто было вынуждено выступить посредником, установить фиксированную заработную плату или даже регулировать применение рабочей силы методами централизованно-административного хозяйства. Тогда двусторонняя частичная монополия уступает место централизованно-административному хозяйству. Поскольку такие нестабильные рыночные формы часто возникали в

индустриальных странах, то отсюда нередко исходили импульсы быстрых преобразований хозяйственных порядков. Таким образом, в этом случае хозяйственный процесс в силу своей неравновесности воздействовал на формирование хозяйственного порядка. Но и здесь неизбежность такого развития не предопределена. Из олигополии предложения вовсе не обязательно должен возникнуть картель, и имеются государства, в которых ни стачки, ни локауты не привели к морфологическим изменениям рынков труда. Так что и этот факт, т.е. существование нестабильных рынков и хозяйственных порядков, не оставляет никакого места для динамической теории.

Это была критика. Однако каков же позитивный ответ? Каким образом возможен анализ конкретного хозяйственного процесса, и прежде всего тех или иных конъюнктурных колебаний? Здесь вновь действует общее правило: проникновение в особенности индивидуальных явлений (см. пункт 3) создает предпосылки для исторического и теоретического анализа (см. пункт 4), а также ведет к открытию искомых взаимосвязей. Исследователь конъюнктуры не должен позволить отойти на задний план своеобразию отдельных движений конъюнктуры, что случалось при попытках сконструировать “нормальный цикл”. Напротив, такое исследование должно четко подчеркнуть это своеобразие.

В качестве примера сопоставим экономический подъем в Германии 1903—1907 гг. с подъемом с 1933 г. до начала войны. Тот факт, что немецкий хозяйственный порядок после 1933 г. все более носил черты централизованно-административного хозяйства, придал конъюнктурному процессу вплоть до деталей иную форму, чем в 1903—1907 гг. Правда, оба подъема имели то общее, что во время них ускорялись темпы инвестирования по сравнению с предшествующим периодом. Но то, как они возрастали и как изменялся совокупный экономический процесс, включая образование доходов, в первом и во втором случаях имело совершенно разный характер. В период после 1933 г. государство установило фиксированные цены и заработную плату, чего не было во время подъема 1903—1907 it. Более того, значение ценообразования в подъеме 30-х годов было несколько иным и гораздо меньшим, чем в начале века. Ведь при том хозяйственном порядке, когда господствовали элементы рыночного хозяйства, ценообразование было регулятором экономического процесса; в 30-е годы этого не было. Чем больший вес приобретали элементы централизованно управляемого хозяйства, тем больше цена превращалась в простую счетную величину. Регулирование хозяйственного процесса осуществлялось органами централизован

ного управления посредством их хозяйственных планов, оценок, приказов и указаний. Это относилось ко всем ценам, в том числе к проценту. Во время подъема 1903—1907 гг. движение процента на различных денежных рынках и рынках капиталов в числе прочих факторов решающим образом воздействовало на размеры и ход инвестиционного процесса. После 1933 г., однако, процент уже мало что значил, и его роль все более сводилась к второстепенной по мере того, как увеличивалась зависимость инвестиций от инициативы или разрешения органов централизованного управления и уменьшалась зависимость формирования процента от фактической ограниченности капитала. Банки и банковская политика также означали в обоих случаях совершенно разные вещи. Прежде банки вместе с частными заемщиками были регуляторами инвестиций, после 1933 г. в рамках иного хозяйственного порядка они все меньше и меньше выполняли эту свою функцию.

Точно так же на оба конъюнктурных процесса влияли различия в порядке международных экономических отношений. Золотой стандарт и долгосрочные торговые договоры при незначительных торговых барьерах привели в начале века к международной синхронизации конъюнктурных процессов, которая существенно воздействовала на подъем немецкой экономики и привела к его окончанию. Совсем по-иному обстояло дело во второй период, когда такая синхронность отсутствовала и хозяйственный процесс в отдельных странах испытывал существенное воздействие автономной конъюнктурной политики отдельных правительств.

Правда, не только различие хозяйственных порядков в первом и в четвертом десятилетиях стало источником разного протекания двух процессов подъема. В той же мере на исходные данные влияли иные специфические события, которые оказались весьма существенными для конъюнктурных процессов в Германии. В период между 1903 и 1907 гг., например, имели место неоднократные хорошие урожаи, сильное увеличение населения, русско-японская война. В четвертом десятилетии нашего века произошли известные всем события, в первую очередь наращивание вооружений. Тем самым оба сравниваемых подъема были не одинаковыми явлениями в различных одеяниях. Напротив, “подъем” 1903—1907 гг. был совершенно другим, нежели “подъем” 30 лет спустя. Применение одного и того же слова не должно вводить в заблуждение.

Выявляя особые черты каждого конкретного движения конъюнктуры, требующей применения морфологического аппарата, мы достигаем самых существенных результатов. С одной стороны, это непосредственно ведет к познанию взаимосвязей между хозяйст

венным и общеисторическим становлением. Различие немецких хозяйственных порядков в первом и в четвертом десятилетии нынешнего века теснейшим образом связано со структурой государства. Как только мы выясняем структуру соответствующего хозяйственного порядка, можно увидеть и эту взаимосвязь, равно как и взаимосвязь между старым внешнеполитическим порядком и его воздействием на хозяйство или между внешнеполитической ситуацией в четвертом десятилетии и хозяйственным процессом в то же время.

С другой стороны, и здесь мы вновь приближаемся к punctumsaliens: полностью раскрывая индивидуальность каждого конъюнктурного колебания и хозяйственного порядка, в рамках которого оно происходит, мы подходим к теоретическому рассмотрению, которое обеспечивает выявление взаимосвязи хозяйственных изменений. Ведь так и только так создается основа для успешного применения теоретического аппарата национальной экономии. Если мы анализируем подъем 1903—1907 гг., то обращаемся к теории менового хозяйства. Теория цен становится здесь актуальной, как и теоретический анализ временного строения производства и теория процента в меновом хозяйстве. В теории международной торговли и в теории денег актуальными являются те положения, которые исходят из золотого стандарта. Но при исследовании подъема 1933—1939 гг. мы меняем теоретические инструменты. Теперь существенными для хозяйственного процесса становятся оценки центральных органов, теория цен утрачивает актуальность, а ее место занимает теория ценности, созданная для централизованно управляемого хозяйства. Приобретает актуальность теория временного строения производства, выработанная для изучения централизованно управляемой экономики, а в теории международной торговли и в теории денег актуальными становятся совсем другие части. Таким способом удается познать отдельные конъюнктурные явления, т.е. отдельные изменения конкретной хозяйственной повседневности в их взаимной обусловленности и в их зависимости от исходных данных, и таким образом увидеть факты не просто рядоположенными, а взаимосвязанными.

Здесь перед нами открывается область проблем особой жизненной важности, требующая применения теоретических положений. Речь идет о совокупности конкретных конъюнктурных вопросов. Только применение теоретических положений обеспечивает познание этой стороны хозяйственной действительности и соответствующих сдвигов в конкретных хозяйственных процессах.

Однако применить теорию удастся только в том случае, если

выполнено одно важное условие. Чтобы теоретический аппарат подходил для анализа конкретных конъюнктурных проявлений и вообще проблем хозяйственного становления, он должен иметь особый характер. Недостаточно теоретически представить лишь существующее статическое состояние. Скорее, если ее применение призвано объяснить конкретные изменения, теория должна в достаточном объеме содержать гипотетические суждения о влиянии изменений данных. Это означает, что необходимо применять “вариативный метод”.

Вариативный метод состоит в том, что путем изменения одного общехозяйственного параметра гипотетическое статическое состояние мысленно разрушается и затем исследуется, какие сдвиги происходят в общих взаимосвязях хозяйства, в какой последовательности они свершаются и какие возможны трения до тех пор, пока не установится новое статическое состояние. Наконец, конечное состояние сравнивают с исходным и таким способом выясняют общеэкономическое влияние вариации параметра. Мы исходим, например, из статического состояния менового хозяйства с определенной смесью монопольных и конкурентных рынков и с определенной денежной системой, принимаем ceterisparibus*, что сделано техническое открытие, исследуем, какие происходят изменения, затем сравниваем новое статическое состояние с прежним и таким образом выявляем, как в результате открытия и его применения изменились размеры и направленность производства, доходы, временное строение и местоположение производства и т.д. В начале и в конце могут находиться статические состояния полного общего равновесия или же статические состояния, при которых часть производственного оборудования, рабочей силы и запасов не используется, т.е. при которых общее равновесие отсутствует. Может случиться и так, что вследствие вариации параметра неравновесное статическое состояние переходит в равновесное или наоборот. И то, и другое должно быть доказано из теоретического анализа процесса изменения. Но в начале и в конце вариации всегда находится статическое состояние. Точка зрения Кейнса, Пигу и других, согласно которой после нарушения новое статическое состояние может быть не достигнуто, лишена достаточного экономического обоснования. Отбрасывание идеи “статического состояния” означает отказ от познания хозяйственного развития.

Верно то, что в реальном хозяйстве движение к новому статическому состоянию регулярно прерывается новыми изменениями

данных. Но отсюда нельзя вывести какой-либо аргумент против данного метода. Ведь только с его помощью удается познать, в каком направлении будет оказывать воздействие изменение данных. Разберем такой случай: в некоторой стране вследствие неблагоприятной погоды наступил неурожай, вызвавший сдвиги в международной торговле, а также в выравнивании платежного баланса. Движение к новому статическому состоянию прерывается повышением таможенных пошлин, а действие последних прерывается изменением кредитной политики в данной стране и т.д. Несмотря на это, статическое состояние, которое могло бы наступить при условии, что длительное время не возникло бы никаких нарушений, представляет огромный интерес, хотя оно и не достигается в действительности вследствие конкретных изменений данных. Ведь из этого состояния можно увидеть, в каком направлении происходит движение, обусловленное первым изменением данных, т.е. неурожаем. Утверждение, что новое статическое состояние устанавливается на длительное время, нельзя понимать превратно, что случается в действительности. Оно не означает, что новое статическое состояние не представляет никакого интереса, если оно не реализовано. Скорее речь идет о движении к этому состоянию, которое происходит сразу же после изменения данных. Если я с помощью вариативного метода теоретически выяснил, как должна влиять уплата военных репараций на хозяйственную жизнь, то, применяя этот результат к германским событиям после 1929 г., я способен понять взаимосвязи между различными феноменами, такими, как, например, ухудшение валютного курса, рост безработицы, падение товарных цен, дефицит торгового баланса. Это понимание возможно, даже если достижению нового статического состояния препятствовали многочисленные конкретные изменения данных.

Вариативный метод отказывает в том случае, если он применяется неверно. Например, он отказывает тогда, когда исходной точкой должно быть только состояние полного общего равновесия, которое в хозяйственной действительности даже приближенно реализуется крайне редко, а статическое состояние, характеризующееся неполным равновесием, просто отбрасывается. Далее, он отказывает, если последовательность отдельных процессов, ведущих к новому статическому состоянию, не подвергается точному изучению, а вместо этого рядом со старым статическим состоянием просто ставится новое. Это ошибка, которую допускал еще Рикардо, о чем он, впрочем, сам высказался в письме к Трауэру, и которую очень часто совершают представители “лозаннской школы” современной экономической теории. Поскольку любой сдвиг в повседневной хо

зяйственной жизни является переходом, рядоположенность статических состояний не может быть достаточной для его объяснения. Если, например, в ходе теоретического анализа общеэкономического влияния, оказываемого крупными одноразовыми военными репарациями, которые страна А выплачивает стране В, конечное статическое состояние противопоставляется исходному, то тем самым за рамками анализа остается нечто очень важное, а именно изменения на валютных рынках, на рынках капитала и труда, а также в потоках благ не исследуются в их взаимосвязи и в их временном развитии. Могут ли подобные статические схемы что-либо дать в конкретных случаях? Ведь дело здесь как раз и заключается в изменениях, их направленности и продолжительности, а также в трениях, которые при этом возникают. Но здесь отказывает не вариативный метод вообще, напротив, примененный в неполной мере, он дискредитирует правильно и в полном объеме осуществляемый метод.

В-третьих, вариативный метод отказывает, когда теоретическая система развита не полностью. Например, если экономическая теория не исходит из хозяйственных планов и не различает плановые и фактические данные, а также — в меновом хозяйстве — данные отдельного хозяйства и общеэкономические данные. Кроме того, в теории могут не учитываться ошибки, неопределенность и риск или же им не будет отводиться центральное место, которое они заслуживают. Теоретическая система также недостаточно развита, если при ее создании были отброшены определенные вопросы. Теоретические системы, в которых отсутствует временное измерение, в высшей степени непригодны для объяснения современных конкретных проявлений развития и конъюнктуры. Они неспособны к теоретическому анализу инвестиционного процесса. И то, что в нашу эпоху, которая в экономическом отношении характеризуется гигантскими инвестициями, такие “вневременные” теории получили широкое распространение, способствовало отчуждению теоретических исследований от хозяйственной действительности.

Отсюда следует вывод: не стоит прилагать напрасных усилий, чтобы сконструировать нормальный цикл из подъема, кризиса и депрессии в надежде прийти таким образом к теории конъюнктуры и через нее — к объяснению конъюнктуры. Если мы пойдем таким путем, реальная экономика исчезнет за схемой. При анализе конъюнктуры также необходимо не дистанцирование от фактов, а проникновение в факты. Сравнение различных конъюнктурных колебаний весьма полезно, но не для того, чтобы сконструировать некий нормальный цикл, а чтобы четко выделить особенности каждо

го из них. Проработка индивидуальности каждого конъюнктурного колебания представляет собой первый шаг. Он удается, как показали наши примеры, особенно тогда, когда применяется морфологическая система. Тем самым заложен базис для дальнейшего исследования как исторического, так и теоретического. Становится познаваемой существующая универсально-историческая связь, а применение соответствующих разделов теории приводит к раскрытию конкретных экономических связей.

В этом месте, возможно, возникнет следующее возражение. Конечно, нельзя спорить против того, что подъем в Германии в 1933—1939 гг. выглядел совсем по-иному, чем подъем 1903—1907 гг. Но в отношении других фаз подъема нельзя сказать то же самое. Некоторые из них были весьма похожи друг на друга, так же как и некоторые депрессии или конъюнктурные циклы вообще. Необходимо обобщать лишь опыт близких друг к другу циклов и таким образом можно для каждой эпохи установить свой нормальный цикл, а также создать привязанную к определенному периоду теорию конъюнктуры, которая объясняла бы этот нормальный цикл. Так, например, в течение столетия перед 1914 г. конъюнктурные колебания были весьма схожими. И эта их схожесть была не случайной, а определялась относительным постоянством хозяйственного порядка. Таким образом, было бы возможно и целесообразно сконструировать для этого периода нормальный цикл и создать соответствующую теорию конъюнктуры.

Этим и подобным рассуждениям необходимо противопоставить два аргумента. Во-первых, относительное постоянство хозяйственного порядка, которое, как утверждают, характеризовало столетие перед 1914 г., в иные периоды отсутствовало полностью, особенно в тот период, который мы сейчас переживаем. Поэтому сегодня особенности конъюнктурных колебаний в каждой стране проявляются так отчетливо, что с самого начала невозможно мерить их все одной меркой. Следовательно, именно в наше время старый метод должен приводить к неудачам, и эти неудачи, к сожалению, создают впечатление, что проблема конъюнктуры вообще не может быть решена экономической наукой.

Во-вторых, и в столетие, предшествовавшее 1914 г., циклы конъюнктуры были вовсе не так похожи друг на друга, как часто полагают. Если сравнить, скажем, подъем 1903—1907 гг. и подъем 1869—1873 гг., то сразу же обнаружатся существенные различия, которыми нельзя пренебречь. Сами хозяйственные порядки в периоды этих двух подъемов были неодинаковы. Правда, в обоих случаях доминировали формы порядка, характерные для менового хо

зяйства. Но около 1870 г., и прежде всего в сельском хозяйстве, формы централизованно управляемого хозяйства были развиты сильнее, чем в начале XX в. Но еще важнее были преобразования, которые между тем происходили внутри самих форм менового хозяйства. К началу XX в. произошел процесс образования картелей в угледобывающей и металлургической отраслях, чего совершенно не было в 1870 г. Таким образом, на крупных рынках возникли формы рынка иного вида. Как это различие воздействовало на конъюнктурный процесс — вопрос спорный. Но это воздействие было и остается несомненным фактом. Если же добавить, что война 1870—1871 гг. и французские военные репарации наложили свой отпечаток на тогдашний подъем в Германии и его завершение, тогда как в 1903—1907 гг. равнозначных событий не было, то различие между двумя подъемами становится очевидным. Поэтому теоретические инструменты, применяя которые можно объяснить подъем 1869—1873 гг., вовсе не полностью совпадают с теоретическими положениями, объясняющими подъем 1903—1907 гг. Если в первом случае, например, теория монополии и особенно коллективной монополии была неактуальна, то во втором случае все было наоборот. В первом случае актуальной была теория односторонних трансфертов средств из страны в страну, а во втором — нет. Своеобразие каждого отдельного конъюнктурного колебания обусловливается двумя причинами: своеобразием того или иного хозяйственного порядка и неэкономическими событиями, которые изменяют параметры.

Пусть читатель сам проведет опыт и исследует конъюнктурную ситуацию того периода, в котором он находится в момент чтения этой книги. Он должен рассмотреть ее как бы под микроскопом, и таким микроскопом является морфологический аппарат, т.е. система форм централизованно управляемого хозяйства, рыночных форм и денежных систем.

Обесценивают ли наши доводы теории конъюнктуры или динамики? Нет. Но они должны быть переосмыслены. Они не должны восприниматься так, как они обычно воспринимались их собственными создателями: как теории, способные объяснить нормальный цикл. Скорее они должны в целом рассматриваться как гипотетические вариации, предпосылками которых являются различные сочетания условий. Понимаемые таким образом и переосмысленные теоретические исследования имеют немалую ценность при использовании вариативного метода и сами по себе.

Так, например, монетарная теория конъюнктуры не может описать и объяснить фактическое развитие конъюнктуры последнего

столетия или так называемый цикл конъюнктуры в его целостности. Но стоит подойти к ней как к исследованию гипотетических вариаций одного параметра, т.е. денежной массы, и увидеть в ней теоретический инструмент, который применим лишь при определенных условиях, как она принесет пользу. Отдельные явления некоторых колебаний конъюнктуры могут быть объяснены этим способом. Правда, эта теория в значительной мере утрачивает свою актуальность, когда конъюнктурные колебания происходят в рамках хозяйственных порядков, в которых доминируют формы централизованно управляемого хозяйства и в которых, следовательно, деньги и денежный процент играют совсем иную и гораздо меньшую роль, чем в меновом хозяйстве. Это же относится и к конъюнктурным колебаниям, которые хотя и совершаются в порядках менового хозяйства, но при-другой денежной системе, нежели та, из которой исходит монетарная теория конъюнктуры. Подобным же образом следует пересмотреть теории конъюнктуры, выводящие ее из колебаний урожаев, или психологические теории; они должны рассматриваться как исследования возможных изменений одного параметра и их воздействия на развитие в целом. Затем нужно применить эти теории при подходящих условиях, т.е. при частичной или полной реализации одного из таких изменений. (Если наступает неурожай, то он воздействует на экономический процесс в той или ииой хозяйственной системе тем или иным образом. Если прогнозы предпринимателей относительно будущего экономического развития улучшаются и они в результате изменяют свои инвестиционные планы, то в меновом хозяйстве при господстве определенных форм рынка и денежных систем возникают одни последствия, а при других формах рынка и денежных системах — другие последствия. Так нужно трактовать обе теории.) Важные исследования о временном периоде, в течение которого происходит реакция на изменение данных и ценовые сдвиги, также представляют собой анализ моделей. Они требуют конкретного применения, и только после этого становится ясно, насколько значим этот лаг в данном случае. При этом постоянно обнаруживается, что в различных формах хозяйственного порядка изменения данных оказывают различное воздействие.

Было замечено, что в последние десятилетия снизилось влияние потребителей на хозяйственный процесс. Это — существенный факт новейшего этапа хозяйственного развития. Современная национальная экономия, начиная с Менгера, показывала, как потребности платежеспособных домашних хозяйств, иными словами, спрос потребителей, определяют производственный процесс вплоть

до его самых отдаленных ответвлений. Устарела ли теперь эта теория? Или она неверна? Необходимо ли изобретать новую теорию? Так, например, Кейнс своей теорией хотел, помимо прочего, объяснить, почему предприниматель, а не потребитель стоит в центре современного хозяйственного процесса. Или следует попытаться при помощи специальной динамической теории объяснить перемещение центра тяжести с потребителей на других хозяйственных субъектов?

Каким образом произошло это перемещение центра тяжести? В этом процессе можно выделить две стадии. В начале XX в. существенно возросла власть предпринимателей. Если раньше их позиции зависели от рынка и рыночного ценообразования, то теперь они изменились вместе с вытеснением конкуренции, с распространением других рыночных форм, с развитием процесса концентрации, происходившего в форме образования концернов, трестов, картелей и других властных группировок. Теперь они определяли рыночную стратегию и как монополисты диктовали свои условия на важнейших рынках. Сдвиги в денежной сфере также усиливали позиции предпринимателей. Теперь деньги — в форме банкнот и безналичных денег — в возрастающем количестве возникали путем предоставления банками кредитов предпринимателям; таким образом, третья денежная система выдвинулась на первый план. Объем и скорость осуществления инвестиций благодаря этому существенно возросли, а вынужденные сбережения приобрели большую важность. Предприниматели-промышленники, занимающие на рынках монополистическое или олигополистическое положение, стали управляющими важных частей экономического процесса и более не являлись агентами, точно следующими указаниям потребителей. В тех же хозяйственных областях, где это двойное изменение не произошло или произошло не в такой сильной степени, как, например, в сельском хозяйстве, производители остались в сильной зависимости от рынка и потребителей.

Однако перемещение центра тяжести с потребителей продолжалось, началась вторая стадия этого процесса. В некоторых странах утвердились формы порядка, характерные для централизованно-административного хозяйства, и там в центре хозяйственного процесса оказалось управление со стороны центральных органов власти. Так было в военных хозяйственных порядках XX в., в сегодняшней России* и в Германии после 1933 г. При этом картели, концерны и прочие властные структуры получили дальнейшее распространение,

однако они, как показано выше (см. с. 212—213), в рамках иного хозяйственного порядка изменили свой характер и превратились в инструменты в руках центральной администрации. Планы потребителей имели тем меньшее влияние на хозяйственный процесс, чем более тотальный характер приобретало централизованно-административное хозяйство. Рационирование и система распределения превращают планы потребителей в ничто. С укреплением централизованно-административного хозяйства рынки исчезают или уходят на самый задний план. Роль потребителя становится еще менее значительной, чем она была на предыдущей стадии. Но предприятия и банки также теряют свою главную роль в той мере, в какой государственные органы регулируют хозяйственный процесс с помощью конфискаций, разрешений и указаний. Перемещение центра тяжести с потребителей объясняется, таким образом, изменениями хозяйственных порядков, которые ни в коей мере не были обусловлены чисто экономическими факторами и поэтому не могут быть объяснены динамическими экономическими теориями. Теоретические положения, относящиеся к регулированию хозяйственного процесса посредством полной конкуренции, тем меньше годятся для объяснения конъюнктуры, чем более эта форма хозяйственного порядка вытеснена из реальной действительности. Эти положения утратили актуальность, но от этого они не стали неправильны!.:;:. Теоретический аппарат требует расширения, а не замещения его другим.

Если то, что и сколько должно производиться, определяют не миллионы платежеспособных потребителей своими анонимными указаниями, а планы и приказы центральных органов управления, все движение конъюнктуры изменяет свой характер. Хозяйственные процессы более не нацелены на приспособление к потреблению. Потребитель является уже не активным фактором, а пассивным членом сообщества. Когда доминируют централизованноадминистративные формы хозяйственного порядка, то движение конъюнктуры выражается не в колебаниях занятости, а в колебаниях потребления. Чтобы осуществить инвестиции, руководящие органы могут принудительно сократить потребление, предписывая делать инвестиции, т.е. использовать рабочую силу и вещественные средства производства не для строительства жилья, производства продуктов питания и других потребительских благ, а для строительства каналов, машиностроительных заводов и других составных частей производственного аппарата. Депрессиям и безработице теперь нет места, так как приказом центральных органов может быть занят каждый работник, независимо от того, какие ценности

он производит. Диспропорции производственного процесса в централизованно-административном хозяйстве обнаруживаются пре- vимущественно в дефиците потребительских благ и в колебаниях снабжения.

С точки зрения отношения к течению конъюнктуры можно выделить три типа хозяйственных порядков. Это следующие реальные типы. -

В хозяйственных порядках, в которых доминируют формы собственного натурального хозяйства и которые, как известно, существовали в течение очень длительного исторического периода, инвестиционный процесс протекает, как правило, в весьма скромных масштабах. Строительство больших сооружений или применение машин на таком узком хозяйственном пространстве невозможно. Колебания инвестиций поэтому здесь несущественны. Однако сдвиги в повседневной хозяйственной жизни вследствие изменения численности населения, колебаний климата, войн и т.д. проявляются в полной мере, что порой быстро и радикально изменяет исходные данные.

Во втором типе, в котором доминируют формы менового хозяйства, экономический процесс имеет более всеохватывающий характер, и разделение труда в нем проникло гораздо глубже. Здесь, как мы знаем, отдельные планы и действия многих домохозяйств и производственных единиц согласуются друг с другом через систему цен. Насколько хорошо это удается, зависит от форм рынка и денежных систем. Существуют “нестабильные” и “стабильные” хозяйственные порядки данного типа. “Нестабильными” они являются тогда, когда преобладающее значение приобретают неравновесные рыночные формы, например олигополия спроса, двусторонняя монополия или двусторонняя частичная монополия, а также когда действуют денежные системы, которые позволяют осуществлять значительную экспансию или сжатие объемов кредитования. В результате могут возникнуть тяжелые диспропорции, например, из- за чрезмерного инвестирования. Однако важнее всего то, что в этих хозяйственных порядках отсутствует механизм, который эффективно выравнивает существующие диспропорции. Такого механизма не было, например, в период мирового экономического кризиса 1929—1932 гг. Те формы рынка и денежные системы, которые преобладали тоща, были не в состоянии устранить возникающие диспропорции. В этом и заключалась основная причина тяжести и длительности этой депрессии. По-иному развивается течение конъюнктуры в хозяйственных порядках, имеющих “стабильный” характер, в которых преобладает рыночная форма полной конкуренции

и,следовательно, действует известный регулятор — конкурентное

ценообразование, а банковский аппарат не стремится к сильной экспансии или сужению кредитования. В этих хозяйственных порядках экономический процесс стремится к состоянию общего и полного равновесия.

Для третьего типа, в котором преобладают формы централизованно-административного хозяйства, картина опять-таки совершенно иная. Если центральная администрация этого захочет, она может форсировать инвестиции. Она может осуществлять и долговременные инвестиции, не подверженные существенным колебаниям. Однако подобная инвестиционная деятельность находит определенный предел в том, что в современную эпоху снабжение потребительскими благами не может опуститься ниже некоторого минимума, не оказывая негативного воздействия на способность к труду необходимой рабочей силы. Конечно, при недостаточных возможностях объективно выразить оценки центральных органов в численных показателях и провести достоверный расчет издержек имеет место ошибочное размещение рабочей силы и вещественных средств производства, однако эта особая неравновесность выражается, как было показано, совсем иначе, чем в хозяйственных порядках преимущественно менового типа, а именно в снабжении потребительскими благами в современный период.

Сформулированные нами типы нельзя переоценивать. Если их развить, они могли бы облегчить исследование проблем конъюнктуры. Но используя их, мы не должны пренебрегать теми особыми свойствами, которые характерны для каждого конкретного хозяйственного порядка, придают ему индивидуальность и вызываются многообразными “дополняющими” формообразующими элементами. Только морфологический анализ отдельного конкретного хозяйственного порядка открывает доступ к анализу проблем конъюнктуры58.

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ВЛАСТЬ

“В средние века, — говорил Якоб Буркхардт, — обе стороны сознания — направленные на внешний мир и внутрь человека — спали или полубодрствовали как под одной общей завесой, которая была соткана из веры, детской робости и грез”. С началом нового времени эта завеса спала. Ее сдул пронизывающий сквозняк, который принесло в историю современное, чисто светское государство с его широко простирающимися властными притязаниями внутри страны и за ее пределами, с его принципом государственных инте

ресов и безоглядной борьбой за власть. Но хотя новое время отличалось в этом отношении от средневековья, средневековая история также была заполнена борьбой за власть, и слова Буркхардта были бы неправильно истолкованы, если бы мы искали в них недооценку этого факта. Сталкивались друг с другом не только две такие силы, как церковь и государство. И помимо них хватало жестокой борьбы между различными властными группами: городов с церковными или светскими землевладельцами, а также друг с другом; патрициев с ремесленниками; различных цехов между собой за господство в городе; землевладельцев друг с другом. При этом речь шла не просто о духовной независимости церкви или о политической власти, но и о завоевании или разрушении экономических властных позиций, часто переплетающемся с политической или церковной борьбой. Концентрация экономической власти не является спецификой нового времени или “капитализма”. Не в меньшей степени она характерна и для периода средневековья, впрочем, как и для всей остальной истории. Понимание экономической действительности всех прошлых эпох и современности, а возможно, и будущего требует поэтому понимания экономической власти и рассмотрения поразительно одинаковых методов борьбы экономических властных групп. Каким образом мы можем это познать?

Этот вопрос весьма важен. Историческая наука и национальная экономия то и дело утрачивают понимание смысла борьбы за власть, ее мощи и жестокости. Во времена спокойствия или веры в прогресс, каковыми были конец XIX — начало XX вв. наблюдалось стремление смягчить характер исторических и особенно экономических событий. Еще и сегодня у многих ученых, занимающихся национальной экономией, отсутствует видение и понимание того обстоятельства, что хозяйственный процесс пронизан жестокой борьбой за власть. Но тот, у кого недостает способностей или силы видеть это, кто желает сгладить углы, тот не понимает экономики.

И. Тэн необычайно образно выразил свое впечатление от двенадцатилетней работы над историей Французской революции. Он ссылается на знаменитого теолога Климента Александрийского, который писал: “В египетских храмах самое святое сокрыто таинственными, вышитыми золотом занавесями. Если же ты, однако, подходишь к ним с намерением узреть лик бога, то навстречу тебе выходит жрец, поет гимн на египетском языке и немного приподнимает занавес, как бы желая показать тебе бога. И что же ты видишь? Крокодила, огромную змею или еще какого-нибудь опасного гада. Это и есть египетский идол — чудище, ворочающееся на пурпурном покрывале”. Тэн продолжает дальше: “Нет надобности

ехать в Египет и переноситься в древние времена... Что касается меня, то я захотел увидеть событие, не столь от нас отдаленное. Я погрузился во вторую половину прошлого столетия и прожил там 12 лет. Как и Климент Александрийский, я в непосредственной близости наблюдал сначала храм, а потом и самого бога”. Так же и мы, экономисты, должны приподнять занавес, которым идеологии, отражающие интересы различных групп, прикрыли концентрацию экономической власти и борьбу за экономическую власть. Мы также должны рассмотреть их в непосредственной близости, и то, что мы там увидим, часто соответствует тому, что заметил за занавесом Климент Александрийский. Национальная экономия — трезвая и беспристрастная наука. Точнее она должна быть таковой. Итак, мы ставим вопрос: каким образом мы можем познать феномен экономической власти?

Для этого необходимы две вещи. Во-первых, экономист-теоре- тик должен сам в своей деятельности познакомиться с экономической властью. Ему необходимо наблюдать и испытать борьбу за власть. Если бы, например, Шмоллер сам участвовал в борьбе за власть между картелями и аутсайдерами, если бы он черпал свои знания о картелях и картельной политике не только из книг, опросов и бесед с промышленниками или высокопоставленными чиновниками, то он смог бы понять, что в картелях вовсе не “проявляется победа некоторых общих интересов над своенравием и близоруким эгоизмом”, как он полагал, недооценивая их опасность, и что, напротив, здесь побеждает как раз эгоизм, а именно групповой эгоизм. Тогда бы он поостерегся перенимать идеологическую сказочку

о“кооперативном характере” картелей. Короче говоря, он приобрел бы понимание того, что есть экономическая власть. То же самое относится ко многим экономистам его времени и нынешнего периода. У них отсутствует элементарное знание повседневного хозяйства с его борьбой, которая ведется коварно, скрыто и жестоко. Но только это знание современной жизни делает возможным верное понимание борьбы за власть в прошлые времена, например историческое понимание цехов и цеховой политики в средние века, так часто идеализируемых и приукрашиваемых многими историками и экономистами. Отринув иллюзии и обучившись на опыте собственной жизни, можно более правильно понять и борьбу за власть в прошедшие века.

Второе условие: применение морфологического аппарата и теоретических положений к конкретной исторической ситуации. Принципиальной несовместимости экономической теории и феномена экономической власти не существует. Пасуг-т здесь лишь не

достаточно развитая или доктринерская экономическая теория, полученная не на основе анализа исторических фактов. Если экономическая теория разработана правильно, то она не только совместима с проявлениями экономической власти, но и абсолютно необходима — вместе с морфологическим аппаратом — для познания феномена экономической власти. Применение морфологического аппарата позволяет обозначить соответствующие конкретные властные позиции (см. пункт 3), а применение теории — точнее определить их масштабы и экономическое влияние (см. пункт 4).

Выше уже было показано (с. 108 и сл.), что в полностью централизованной экономике происходит наибольшее сосредоточение экономической власти, какое только вообще возможно. Вся власть концентрируется здесь у центрального органа, который единолично разрабатывает экономические планы и направляет действия всех членов сообщества, лишенных какой-либо власти и свободы. Характерные трудовые отношения в централизованно-административном хозяйстве — рабство и крепостничество. Так, в империи инков в 1450—1525 гг. покоренные племена подавлялись не только жесткой военной организацией инков, но и жесткой организацией централизованно-административного хозяйства. Аналогичное сосредоточение власти имело место в огромных храмовых хозяйствах Египта времен фараонов. В них отдельный человек также в значительной мере был лишен свободы действий, хотя это и сочеталось с некоторыми чертами менового хозяйства. Однако было бы заблуждением искать проявления экономической власти только в больших сообществах. Она проявляется и в малых социальных структурах централизованно управляемого хозяйства, т.е., согласно нашей терминологии, в “простом” централизованно управляемом хозяйстве (собственном натуральном хозяйстве). Если грек в V в. до н.э. заставлял работать в своем доме 10 рабов, он осуществлял по отношению к ним весьма значительную экономическую власть, так же как и в раннем средневековье управляющий поместья по отношению к рабам и несвободным арендаторам. Однако в централизованно-административном хозяйстве речь идет об общественной экономической власти, тогда как в простом централизованно управляемом хозяйстве — о частной.

Там, где в хозяйственном порядке преобладает меновое хозяйство, где, следовательно, отдельные хозяйства ориентируются на рынок, приспосабливая к нему свои планы и действия, экономическая власть проявляется в другой форме. Здесь также могут образовываться очень сильные экономические властные позиции, которые нередко поддерживаются государственной властью и которые в

свою очередь сами осуществляют функции политической власти. В меновом хозяйстве, кроме того, ведется экономическая борьба между различными властными группами. Теперь, располагая морфологическим аппаратом, мы можем все это понять. При этом обнаруживается, во-первых, что власть отдельного хозяйства тем сильнее, чем более форма рынка приближается к форме монополии спроса или предложения. Во-вторых, существенно то, что индивидуальный монополист ceterisparibusимеет более сильные позиции, чем коллективный монополист, чья власть часто ослабляется внутренними противоречиями. В-третьих, на рынках, закрытых с обеих сторон[*****] или с одной стороны, властные позиции образуются значительно легче, чем на открытых рынках. В-четвертых, сила власти различна в зависимости от значимости рынка. Властные позиции пшеничной монополии в стране, где народ привык есть пшеничный хлеб, гораздо сильнее, чем власть монополиста — продавца шелковых тканей в той же стране.

Приведем несколько исторических примеров. На рубеже XIII— XIV вв. крепко сплоченные купцы и мореплаватели Любека и так называемых лужицких балтийских городов поняли, что им необходимо добиться господствующих экономических позиций в Норвегии. Ганзейское представительство в Бергене имело первоклассную властную позицию. Она опиралась на то, что все судоходное сообщение с Норвегией было сосредоточено в руках любекцев и их друзей. Бергенская контора была монополистом предложения ввозимого в Норвегию зерна, муки и пива, а также монополистом спроса на треску и другую рыбу, которая в вяленом виде продавалась ею же с позиций частичной монополии во всей Европе. “То, как немецким купцам удавалось заставить северных рыбаков отдавать улов своей бергенской конторе, поддерживая постоянную задолженность рыбаков купцам в Бергене, весьма характерно для средневековой экономики, хотя и совершенно несовместимо с некоторыми укоренившимися романтическими представлениями о той эпохе” (Рериг). Здесь перед нами случай “переплетения власти” — три монополии своеобразно переплетались и поддерживали друг друга: “монополия предложения” некоторых особенно важных видов продовольствия в Норвегии, “монополия спроса” на норвежскую рыбу, которая представляла собой главный продукт производства страны, и “частичная монополия предложения” в Европе вяленой трески, являвшейся по существу чрезвычайно важным про

дуктом питания. При этом “монополия спроса” в значительной мере — хотя и не законодательно — была “закрытой” вследствие задолженности рыбаков, так что ни один из конкурентов не мог сюда проникнуть. Применяя теорию монополии, можно теперь понять влияние экономической власти Любека и его союзников на Норвегию и на европейский рынок сбыта, а также на образование доходов и богатств в Любеке и других ганзейских городах.

Властные позиции, которые занимали в период позднего средневековья крупное Равенсбургское торговое общество и другие общества из района, прилегающего к Боденскому озеру, были, как известно, описаны Алоизом Шульте. Около 1400 г. многочисленные ткачи из Констанца и других городов, расположенных на Боденском озере, еще могли продавать свои льняные ткани многим конкурирующим купцам, которые сбывали их затем по всей Западной Европе. Но когда образовались торговые общества, обладающие монополией спроса, разгорелась борьба между ними и цехами ткачей. “Революция 1429 г. и предшествующее напряжение объяснялись экономическими моментами. Констанцские ткачи видели те громадные прибыли, которые загребало общество, находившееся под контролем семейства Мунтпратов, и полагали, что смогут обойтись без него. Пока за ткачами еще гонялись много купцов, их расчеты были оправданы. Но последующее объединение торговцев в общества уменьшило конкуренцию, и в конце концов их функции перешли к единственному обществу, которое распространило сферу своей деятельности на многие города. Мы не знаем, каким образом осуществляло закупки семейство Мунтпратов, но некоторую ясность вносит тот факт, что именно тогда вспыхнула первая подтверждаемая источниками борьба немецкого цеха против образующейся монополии торгового общества”. Ткачи проиграли в этой борьбе. Мунтпраты и многие другие торговые фирмы вошли в Равенсбургское общество, которое объединило торговцев всех крупных городов, расположенных севернее Боденского озера, в одно предприятие, установив господство над ввозом и вывозом для всего региона почти на целое столетие и, естественно, получив также возможность сильного политического влияния.

Применяя аппарат рыночных форм, удается не просто точнее описать эти исторические факты, но и глубже познать историческую действительность, т.е. в нашем случае сосредоточение власти на одной стороне и отсутствие власти и зависимость — на другой.

Другие причины и формы проявления были характерны для властного положения Фуггеров и других Аугсбургских торговых домов в XVI и XVII вв. В эпоху возникающего абсолютизма князья

для ведения войн нуждались, как известно, в большом количестве денег, которые могли найти только в немногих торговых домах, являвшихся по отношению к ним олигополистами, частичными или даже полными монополистами в предоставлении займов. За это они предлагали нечто, что могли предложить только князья, являвшиеся олигополистами спроса, а именно исключительные права на оптовую торговлю — торговые привилегии. Таким образом произошли, например, пресловутые покупки тирольских медных и серебряных шахт в 1514 и 1515 гг. и приобретение множества иных кратковременных или длительных, защищенных государством, закрытых монопольных позиций. Монопольное положение Фуггеров основывалось на своеобразном “властном сплетении” монополии или близкого к монопольному положения в предоставлении займов с многообразными закрытыми монополистическими позициями со стороны предложения и со стороны спроса в оптовой торговле, а частично — ив горно-добывающей сфере. Истинное понимание различий экономической власти, которой обладали Фуггеры, Ра- венсбургское торговое общество и ганзейские купцы в Норвегии, возможно только при использовании инструмента рыночных форм. Именно здесь со всей четкостью обнаруживается необходимость морфологического анализа для понимания исторических событий.

Опять-таки совсем иначе выглядело властное положение центрального эмиссионного банка какой-либо европейской страны около 1910 г. Здесь речь шла о простой “закрытой монополии предложения” банкнот данной страны. Властная позиция имела большое значение именно потому, что она относилась к благу, имевшему очень большое значение в повседневной хозяйственной жизни в этих странах и в это время.

Аналогично можно определить и властное положение немецких профсоюзов или союзов работодателей около 1927 г. На данных рынках труда господствовала “двусторонняя частичная монополия” или сходные рыночные формы. Здесь разворачивалась борьба за власть, в ходе которой власть одной группы ослабевала вследствие действий другой. Как далеко это могло заходить и как в этом случае могло установиться равновесие, можно представить, применяя теорию двусторонней частичной монополии. Подобным же образом можно раскрыть суть борьбы за власть между двумя или тремя судоходными линиями, которые на основе “олигополии предложения” обслуживают один порт, или борьбы немецких цементных синдикатов против аутсайдеров, которые жили или хотели жить в тени этих синдикатов. Борясь с аутсайдерами, частичный монополист — “цементный синдикат” — нередко предпринимал успешные попытки стать полным монополистом.

Только при одной рыночной форме феномен экономической власти совсем исчезает из поля зрения, а именно при полной конкуренции. Обратимся, например, к немецкому рынку трикотажа около 1925 г. или к восточно-германским рынкам ржи около 1880 г. Ни один продавец и ни один покупатель не влиял своими действиями на предложение, спрос и цены так, чтобы он мог ожидать определенной реакции со стороны рынка на его покупки или продажи. В его хозяйственном плане цена была заданным параметром. Ни один продавец трикотажа или ржи не мог рассчитывать на некоего особого покупателя и, наоборот, в той же мере отдельный покупатель не мог рассчитывать на особого продавца. Подобным образом обстояло дело и на рынках труда, на которых господствовала почти полная конкуренция (например, на берлинском рынке труда посыльных в 1924 г.). Ни один наемный работник не был обречен иметь дело с определенным работодателем или союзом работодателей и наоборот.

Но может быть, в рамках полной конкуренции могли возникнуть более сильные властные позиции и вследствие того, что отдельный субъект располагал относительно большим состоянием? Крупная промышленная или сельскохозяйственная производственная единица, как известно по опыту, часто располагает по отношению к своим клиентам или рабочим большей властью, чем мелкая. Не следует ли отсюда, что власть отдельного производства в меновом хозяйстве основывается не только на его рыночном положении, но и на его величине? На этот вопрос следует ответить отрицательно. Например, крупная сельскохозяйственная производственная единица, которая продает зерно или скот в условиях конкуренции, не располагает сколь-нибудь существенной экономической властью. Она имеет ее только тогда, когда вследствие своей величины частично или полностью господствует на определенных рынках, следовательно, когда она уже находится не в условиях конкуренции, а в другой рыночной форме. Крупная сельскохозяйственная производственная единица может, например, быть полным или частичным монополистом со стороны спроса на рабочую силу некой деревни. В этом случае она располагает экономической властью по отношению к жителям данной деревни; последние находятся в зависимости от этого крупного производства, которая, однако, исчезает, как только появляются другие субъекты спроса на рабочую силу. Таким образом, величина производственной единицы сама по себе еще не конституирует экономическую власть; эта величина создает властные позиции лишь тоща и постольку, когда и поскольку она ведет к образованию монополистических, олигополистических или иных рыночных форм, отличающихся от полной конкуренции. Чем крупнее производство, тем больше его шансы

осуществлять покупки и продажи в таких рыночных формах и тем самым реализовывать экономическую власть, но не более того. Поэтому в меновом хозяйстве именно рыночное положение определяет властное положение. При этом сохраняет свою силу утверждение, что в условиях полной конкуренции в значительной мере лишены власти и крупные производственные единицы.

В условиях полной конкуренции отдельный субъект почти, но не абсолютно лишен власти, в чем легко убедиться, сопоставив его положение с тем положением, в котором находятся члены полностью централизованного хозяйства, не принадлежащие к центральному руководству. В этом находит свое выражение чрезвычайно важное практическое различие. Полная конкуренция на всех рынках и централизованно-административное хозяйство являются двумя экстремальными, противостоящими друг другу крайними случаями. При ситуации, максимально близкой к полной конкуренции, каждый продавец и покупатель фактически все же оказывает небольшое влияние. Все вместе, хотя каждый отдельный субъект этого не сознает, они определяют цены и тем самым весь экономический процесс. И поскольку отсутствует какое-либо сосредоточение власти, постольку нет и личной экономической зависимости, но есть всеобщая зависимость от анонимного рынка. Если бы в какой-либо стране на всех рынках существовала бы полная конкуренция, то все производственные единицы, все домохозяйства и тем самым все жители страны были бы в значительной мере лишены экономической власти. Или, формулируя иначе, каждый имел бы очень небольшую долю власти. Проблема экономической власти была бы в такой стране почти незаметна.

После того как применение морфологического аппарата позволило обозначить конкретную властную позицию, можно, применяя теоретические положения, точнее описать ее размеры и выявить ее влияние.

Пусть, например, исследуется властное положение угольного синдиката. Основой для анализа власти является утверждение, что это позиция монополиста предложения, а не частичного монополиста или олигополиста, что предложение закрыто и что здесь речь идет о коллективном монополисте. Но в рамках этой формы рынка масштабы власти каменноугольного синдиката могут быть различными. Чтобы определить их, необходимо применить результаты теоретического анализа. При этом помимо прочего обнаруживается, что чем выше эластичность спроса, тем слабее властное положение продавца. Например, эластичность спроса на каменный уголь вследствие возможностей его замены нефтью или бурым углем может быть весьма высокой, что сильно ограничивает власть каменноугольного синдиката.

Покупатели легко могут “обойти” любое повышение цен, используя другие виды топлива. Но если возможности замещения пропадают, в результате чего снижается эластичность спроса, власть синдиката возрастает. Далее, при сдвиге кривой спроса (в обычном ее изображении) вправо власть продавца увеличивается, при сдвиге влево — уменьшается. Следовательно, если при тех же ценах возрастает спрос на уголь (например, вследствие кредитной экспансии), возрастает и власть угольного синдиката; в противоположном случае, когда спрос на уголь падает, скажем, вследствие дефляции, уменьшается и власть синдиката. Эти взаимозависимости можно легко установить и применительно к другим рыночным формам.

То, что соответствующие положения имеют силу и со стороны предложения, кажется очевидным. Но здесь они имеют обратный смысл. Чем менее эластично предложение, тем слабее власть продавца. Если, например, при снижающейся зарплате предложение на рынке труда остается прежним или даже возрастает (с. 273—274), то властные позиции производственной единицы, являющейся монополистом спроса, значительно сильнее по отношению к своим работникам, чем было бы в том случае, если бы при небольшом снижении заработной платы предложение труда сильно сократилось. В конечном счете сдвиг кривой предложения вправо при неизменном спросе влечет за собой ослабление продавца, сдвиг влево — усиление его власти.

Власть — это слово. Недостаточно то здесь, то там употреблять это слово, как недостаточно и заявлений, что власть многое значит в экономике, равно как и в политике. Мало что дают и мистические разговоры о центрах “капиталистической власти” и их таинственном воздействии. Основная задача заключается скорее в том, чтобы сделать видимым ядро феномена экономической власти. Иначе мы не сможем познать экономическую действительность.

Наш короткий очерк показал, что за словом “власть” во все века и во всех странах скрывались чрезвычайно разнообразные явления. Так же обстоит дело и с выражением “борьба за власть”. Задача науки и заключается в том, чтобы проникнуть в эти факты, разграничить их и пролить свет на хозяйственное и политическое влияние экономической власти. Тем самым наука придает словам “экономическая власть” их истинный смысл. Экономическая власть не есть нечто иррациональное, мистическое; экономическая власть есть нечто рационально познаваемое. То же характерно и для противоположности власти — экономической зависимости и несвободы. Поставленная здесь задача сложна именно в силу разнообразия фактов. Ни одна из рассмотренных нами властных позиций — от египетских храмовых администраций, бергенской ганзейской конторы XIV в., купе

ческих гильдий Фландрии до силезских владельцев раздаточных мануфактур середины XIX в., современных центральных эмиссионных банков, управлений железных дорог и руководителей центральных государственных органов — не похожа на другую.

Проникновение в феномен экономической власти и познание взаимосвязи экономической и политической власти, которые часто поддерживают друг друга, требуют особого научного метода. Как можно справиться с этой задачей, было кратко обозначено: исторический взгляд должен сочетаться с применением морфологического и теоретического аппарата. Именно здесь применение аппарата хозяйственных систем — от централизованно управляемого хозяйства до многочисленных форм менового хозяйства — вносит решающий вклад в познание исторического многообразия. Недостаточно, например, заявить, что перед 1914 г. в Германии Рейхсбанк, определенные картели, союзы работодателей, профсоюзы, управления железных дорог и т.д. имели властные позиции. Необходимо, применяя категории форм рынка и денежных систем, описать причины и воздействие отдельных властных позиций, определить их место в тогдашнем хозяйственном порядке, показать “сплетения властных позиций” и особенно пункты сосредоточения большой власти, а также указать на области, вде отдельные хозяйства лишены всякой власти. Только так можно действительно понять и борьбу за власть, которая может представлять собой совершенно разные вещи в зависимости от того, борются ли между собой отдельные крупные продавцы или монополист предложения противостоит монополисту спроса; имеется ли в виду немецкий хозяйственный порядок 1939 г., где властные позиции центральных административных органов были направлены против частных властных групп картельного типа и против крупных фирм, занимающих положение частичных монополистов, или же речь идет о многообразии борьбы за власть в рамках мирового хозяйства, например на рынке нефти, азота или электрических лампочек.

При этом, однако, мы обнаруживаем не только изобилие изменяющихся явлений. В многообразии прежних и нынешних властных позиций, а также в хаотической борьбе за экономическую власть мы открываем повторение тех же самых форм порядка и однородных взаимосвязей явлений. Чем глубже проникает анализ отдельного факта, тем отчетливее проявляется единство феномена экономической власти. Экономические властные позиции и борьба за власть, ситуации хозяйственной зависимости и хозяйственной несвободы во всем их многообразии показывают все ту же особым образом выраженную “инвариантность общего стиля”, которую мы уже находили при построении порядков и в повседневных хозяйственных процессах 9.