Глава шестая ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Многие авторы в конце книги подводят итоги. От этого я должен отказаться. Я не могу изложить основные идеи книги короче, чем это сделано в самой книге. В данном случае я стою на той же позиции, осознавая огромную дистанцию между нами, что и Шопенгауэр, который, как он сам утверждал, хотел высказать в своем главном произведении одну-единственную мысль.

Требуется, однако, сделать нечто иное. Чтобы исключить недоразумения, следует высветить еще несколько важных пунктов. Одновременно необходимо сформулировать несколько следствий из идей этой книги, которые, хотя они уже обозначены в самом начале, нужно особо подчеркнуть и развить.

По поводу вопроса о правомерности количественного анализа в национальной экономии возникла затяжная дискуссия. Зачастую на этот вопрос дается отрицательный ответ. Сторонники данной точки зрения подчеркивают, что экономика состоит не из количественных показателей, а из целевых образований. Они утверждают, что экономист, оперирующий количествами, мыслит “естест- венно-научно” или “материалистически” и не осознает, что национальная экономия является гуманитарной наукой, а хозяйство имеет исторический характер. На это возражают, что сущность или понятие хозяйства не исключает оперирования количествами, а, напротив, делает его необходимым.

В этом споре никогда нельзя прийти к окончательному решению, если исходить из понятий, аксиом, определений или каких- либо шаблонов мышления. Говоря языком логики, ответ на этот вопрос может быть получен не путем выводов из определенных посылок, а лишь демонстрацией самого предмета.

При этом, однако, обнаруживается, что вопрос о структуре хозяйственного порядка не является количественным. Вопрос о том,

как, например, организовано нынешнее немецкое денежное обращение, как выглядит порядок немецкого сельского хозяйства, иными словами, вопрос о частичных порядках и соответствующем общем хозяйственном порядке, не требует количественного ответа. Вместе с тем только лица, далеко стоящие от экономической жизни и борьбы, могут полагать, что и вторая главная проблема национальной экономии не имеет количественного характера. Правильный ответ знает каждый рабочий. Его заработная плата — количественный показатель, и он тратит денежные суммы (тоже количественные величины) на продукты питания, жилье и одежду. Он знает, что все хозяйственные планы и действия связаны с количественными показателями. Точно так же это знает каждый руководитель производственной единицы, занимаясь расчетом издержек, бухгалтерией, составлением балансов, счетов прибылей и убытков, своими финансовыми, производственными и сбытовыми планами.

В иные времена расчеты велись с меньшей точностью, но всегда и во всех хозяйственных порядках люди хозяйствовали на основе количественных показателей. Русский крестьянин XVIII в., удовлетворявший потребности своей семьи преимущественно в условиях централизованно управляемого хозяйства, прекрасно знал, что разрыв между потребностями и их покрытием выражался в количествах хлеба, мяса, одежды и т.д., в которых он нуждался и которые необходимо было добыть. Точно так же каждое централизованноадминистративное хозяйство должно вести расчеты с помощью количественных показателей. Следовательно, и наука должна поставить вопросы: почему производятся определенные количества продукции; как в количественном отношении происходит распределение потока благ между группами потребителей и отдельными потребителями; почему осуществляются определенные инвестиции и от чего зависит пространственное распределение благ.

Интеллектуалы, отвергающие правомерность количественной постановки вопросов о хозяйственной жизни, опускаются даже ниже уровня повседневного опыта. Впрочем, они вступают в противо

речие сами с собой, так как замечают, что их доход количественно ограничен, что цены, которые они ежедневно оплачивают, представляют собой количественные величины и что они постоянно сравнивают между собой размеры своих доходов и расходов. Именно на примере этой дискуссии и в особенности оторванного от действительности тезиса о невозможности количественного анализа становятся очевидными неплодотворность “понятийной” национальной экономии и необходимость вспомнить о простом, непосредственном созерцании.

Только правильная постановка вопроса открывает действительность в ее взаимосвязанности. Простое описание фактов не слишком продвинет нас вперед. Важна именно постановка существенных вопросов. Такие вопросы далекий от науки человек задает редко. Большинство людей интересуются только непосредственно окружающей их средой: крестьянским двором, фабрикой, домашним хозяйством. Далее их горизонт не простирается. Они не испытывают потребности ставить вопросы о хозяйственном порядке или о взаимосвязях совокупного хозяйственного процесса, из которых исходит национальная экономия.

Но как добиться правильной постановки вопросов национальной экономии? Так как вопросы вырастают из самой жизни, кажется, что они зависят от желания людей. “Мы могли бы спросить все, что мы хотим, и мы будем спрашивать о том, что нас интересует” (А. Амонн).

Если бы эта позиция была верна и национальная экономия исходила бы из субъективно определенных вопросов, она была бы зависимой от субъективного усмотрения и это с необходимостью привело бы к хаотическому сосуществованию различных исследовательских подходов.

Действительно, история наук учит, что научная постановка вопросов часто инициируется практическими потребностями сегодняшнего дня. Особенно легко это можно доказать применительно к постановке вопросов национальной экономии. До сих пор нам нечего возразить.

Однако это еще не все. Одновременно можно утверждать, что в науке остаются только такие вопросы, которые обнаруживают свою плодотворность. Разумеется, можно показать, что вопрос о всеоб-

шей взаимосвязи экономического процесса, который выдвигали классики, был обусловлен общим духовным и политико-хозяйственным положением в XVIII в. Но важно и то, что его постановка себя оправдала. Оказалось, что без решения этого вопроса нельзя объяснить экономическое существование людей. Как бы сильно не отличалась сегодняшняя духовная и политико-хозяйственная ситуация от того, какой она была в конце XVIII в., наука должна и далее ставить этот вопрос, а также пытаться получить на него ответ. Отбросить этот вопрос — значит отказаться от познания экономического процесса.

То же самое характерно и для второй главной проблемы, которую должна поставить и решить национальная экономия, — о хозяйственном порядке. Чем бы ни была вызвана ее постановка, она проявляет себя в процессе анализа как плодотворная и неизбежная; она многое дает и поэтому должна ставиться и впредь.

Итак, в национальной экономии господствуют два вопроса: о формах, в которых осуществляется хозяйствование, и об экономическом процессе, который ежедневно протекает внутри заданных форм. Различная структура этих главных проблем и определяет характер национальной экономии.

Из обеих главных проблем и их анализа с необходимостью вытекает длинный ряд отдельных проблем. Например, после того, как поставлен вопрос об общей связи конкретных экономических процессов, их исследование с необходимостью ведет к большой антиномии и к вопросу, как ее можно преодолеть. Каждый шаг к преодолению антиномии ведет к новым проблемам, и таким образом путь идет через новые решения проблем к новым задачам. Только в применении морфологической системы и теории к конкретным явлениям этот длинный ряд вопросов, ответов и новых вопросов находит свое завершение.

И именно так, наконец, можно добиться того, чтобы при постановке общих и частных национально-экономических проблем господствовали не субъективные мнения и произвол, а нацеленность на суть дела и логическая последовательность. В национальной экономии, как и в любой другой науке, непозволительно — вслед за Амонном — спрашивать все, “что мы хотим”. Скорее мы должны исключить проблемы, которые оказываются мнимыми. И мы можем ставить только такие вопросы, исследование которых обеспечивает проникновение в действительность и которые, следовательно, доказали свою значимость.

Обе главные проблемы, вокруг которых все вертится, возникают из повседневного опыта. Однако с помощью повседневного

опыта их не удастся решить (не говоря уже о том, что во всех странах большинство промышленников, крестьян, торговцев, рабочих и т.д. не формулируют никаких теоретических проблем). Тем самым обнаруживается важнейшая задача национальной экономии: из противоречивого и фрагментарного повседневного опыта получить научное знание.

Но теперь следует выяснить, способна ли национальная экономия вообще прийти к научному знанию и имеет ли она тем самым право на звание науки.

На этот вопрос мы отвечаем утвердительно. Однако путь, который ведет к этому положительному результату, в высшей степени своеобразен. Необходимо полностью избавиться от характерной для многих экономистов робости перед проникновением в проблемы отдельного хозяйства. Часто это нежелание объясняется опасением потерять из вида целое, малыми частицами которого являются отдельное домашнее хозяйство и отдельная производственная единица. Но это опасение необоснованно. Именно благодаря исследованию структуры порядка конкретного отдельного хозяйства и только благодаря ему, а также “выделяющей” абстракции становится возможной разработка идеальных типов, которые не только позволяют получить прикладное знание о строении исторических хозяйственных порядков, но и предоставить основу для теоретических положений и тем самым для познания конкретных хозяйственных процессов.

Историческое рассмотрение и теоретическое мышление нельзя сблизить и привести к взаимодействию путем ослабления внимания к историческим фактам и ограничения теории лишь определенными историческими периодами. Если дело идет таким образом, то проигрывает и историческое наблюдение, и теоретический анализ. Путь, ведущий к цели, пролегает в противоположном направлении: экономист, желающий найти взаимосвязи в экономике с помощью теоретического мышления, должен вопреки первому впечатлению в высшей степени внимательно наблюдать конкретную действительность.

Решающее значение для осуществления процесса познания и получения научного опыта имеет уместное применение правильного метода абстракции. Представляется, что на первом месте должна стоять “выделяющая абстракция”, которая заключается в исследовании отдельного хозяйства и обеспечивает научное проникновение в данную конкретную экономику. (Пренебрежение этим методом абстракции в значительной степени способствовало тому, что национальная экономия оказалась отделенной от действительности.)

Напротив, “обобщающая абстракция”, в которой происходит дистанцирование от реальной действительности, отступает на задний план. Однако она играет определенную роль в “применении” теории, т.е. при научном определении конкретных хозяйственных порядков, а именно при выделении “доминирующих” и “дополняющих” форм (элементов).

На основе выделяющей абстракции национальная экономия определяет “идеальные типы”, которые, как обнаруживается, представляют собой нечто совсем иное, чем обычные “реальные типы”66’ 66а.

Этот метод идет окольным путем: в реальной экономике выделяются элементарные формы, из которых она составлена. Поскольку число этих элементарных форм ограничено, это позволяет достичь упрощения, которое делает необозримое многообразие хозяйственных порядков и хозяйственных процессов научно познаваемым. “Если бы мы захотели распространить теорию на всю совокупность возможных сочетаний условий, это было бы гигантским, вероятно, даже утопическим предприятием, сравнимым с печатанием книги, при котором для каждого отдельного слова нашего языка изготовлялись бы специальные литеры. Но располагая морфологической системой, мы как бы уже имеем литеры для отдельных букв, и значит, нет непреодолимых препятствий для того, чтобы для решения отдельных проблем создавать необходимые сочетания” (Ф. В. Майер).

Морфология и национально-экономическая теория возникают, следовательно, при анализе конкретного хозяйства и являются инструментами для получения научного опыта. Они служат для научного проникновения в экономическую действительность. Таким образом, они решают центральную задачу науки: открыть необходимые взаимосвязи и единство там, ще наивное мышление видит случайность и произвол.

Люди с чисто эмпирическим складом мышления заранее испытывают недоверие к теоретическим работам, не готовы и не способны воспринять их. Им должно быть ясно, что тем самым они исключаются из круга тех, кто имеет возможность познать экономическую действительность.

Кроме того, проясняются многие недоразумения относительно задач и логического характера национально-экономической теории, которые весьма распространены и среди теоретиков. Например, теория содержит формулы, которые должны “описывать” конкретноисторическое бытие, она обобщает весь опыт и ее место на “задворках” науки. Или такие: опыт противопоставляется теории, и

тогда говорят о “теориях”, которые не согласуются с опытом или “практикой”.

Точно так же теория не может быть выведена из определений. Она не является и общей идеологией, подобно туману расстилающейся над конкретной экономикой. Подлинная теория возникает из строгого применения разума при исследовании фактов для научного объяснения конкретного хозяйства. Идеологии же возникают, как было показано, из волевых импульсов, часто представляют собой средство экономической борьбы и вуалируют реальную экономику от взгляда исследователя.

Наконец, теория — это не система понятий или определений, которая должна быть предпослана изучению фактов и которая не имеет какого-либо фундамента и не находится в связи с исторической действительностью. Настоящая теория не стоит ни в начале изучения реальной экономики, как полагают сторонники понятийной национальной экономии, ни в конце, как думают эмпирики, ни рядом с исследованием фактов, как считают радикальные “дуалисты”, а расположена в центре процесса познания; она представляет собой инструмент, который создается для получения научного опыта.

Место, на которое претендует теория, равно как и морфология, скромно и одновременно значительно. Скромно потому, что она претендует лишь на то, чтобы быть инструментом познания, а не его целью. Значительно же потому, что теория претендует на роль универсального инструмента познания. Применяя этот инструмент, можно познать всю экономическую действительность. Не в том смысле, что всегда “актуальны” одни и те же чистые формы, из которых состоит морфология, или одни и те же теоретические положения, но в том смысле, что всегда находилась бы определенная часть мыслительного аппарата, способная объяснить хозяйственную действительность, ее строение и ее движение в определенном месте и в определенное время 7.

В разработке научной национально-экономической картины хозяйственного мира важная роль отводится определениям. Они обобщают результаты предметного анализа и тем самым позволяют работать с этими результатами дальше. Постепенная замена неточных понятий повседневного языка, с которыми национальная экономия должна работать в самом начале, научно определяемыми понятиями становится возможной благодаря продолжению предметного анализа и одновременно содействует последнему.

Возьмем для примера одно понятие, а именно понятие цены. Его невозможно научно определить до предметного анализа, т.е. в

самом начале. В начале анализа национальная экономия знает о цене не больше, чем известно о ней в повседневной жизни. Но когда в ходе анализа фактов мы приходим к “экономическим системам”, национально-экономическое исследование проблемы само наталкивается на цену, оно должно и может дать точное определение понятию цены. Теперь обнаруживается, что цена в “меновом хозяйстве” означает нечто иное, чем в “централизованно управляемом хозяйстве”. В меновом хозяйстве с его множеством производственных единиц и домашних хозяйств необходима координация отдельных планов, которая происходит через цены. Следовательно, ценообразование стоит в центре общеэкономической системы, имеет широкие, точно обозначенные функции, а все действия должны ориентироваться на цены. Совсем иначе обстоит дело в централизованно управляемом хозяйстве, в котором одна инстанция с помощью своих планов регулирует все экономическое развитие и в котором цены — поскольку они вообще имеют место, что (как было показано) случается не во всех разновидностях этой экономической системы, — представляют собой нечто иное. Если на этой стадии предметного анализа возможно и необходимо определить, что есть цена, то следующая ступенька, а именно изучение рыночных форм, ведет к определению “монопольной цены”, “конкурентной цены” и т.д. В определении концентрируется то знание, которое вырабатывалось шаг за шагом. Теперь понятие цены получает действительное содержание и точное определение.

Другие понятия, например “хозяйственный порядок”, “производственная единица”, “ценность”, “капитал”, “деньги” и т.д., испытывают точно такие же превращения. Используемые вначале в том смысле, который придает им неточный язык повседневности, они в процессе анализа становятся полностью определенными и научно применимыми понятиями, а сама последовательность дефиниций показывает, как из повседневного опыта постепенно вырабатывается наука.

Часто определениям в национальной экономии предписывается иное место. Нередко они выдвигаются в самое начало, и работа многих экономистов характеризуется как раз тем, что они начинают с определений основных понятий. Побуждающие к этому мотивы различны.

Некоторые думают, что наука должна начинать с определений хозяйства, производства, цены и т.д. потому, что они с самого начала работают с понятиями, и используемые ими понятия необходимо разъяснить до их применения. На это можно возразить следующее. Разумеется, мы постоянно работаем с понятиями. И нацио

нальная экономия уже при первом рассмотрении предмета и при первых постановках вопросов использует понятия. В этом нет ни малейшего сомнения. Но отсюда нельзя заключать, что национальная экономия должна или может начинать с дефиниций. Как она может до предметного анализа сказать, что такое хозяйственный порядок, производственная единица, цена, ценность или капитал? Если она попытается это сделать, то включит в определения и тем самым в науку научно не обоснованные взгляды. Так, через определения в национальную экономию прокрадываются обусловленные интересами расплывчатые мнения и идеологии.

Другие же экономисты выдвигают определения в начало преимущественно для того, чтобы ограничить объект, с которым они будут дальше работать. Таким образом, они пытаются в самом начале сразу определить понятие “хозяйство”, чтобы так установить предмет национальной экономии.

Однако это ограничение при помощи дефиниции невыполнимо, а впрочем, и излишне. Невыполнимо, потому что наука не может успешно выделить некую область, которую она еще не знает. Излишне, потому что ограничение предмета вытекает из возникающих и требующих разрешения проблем. Определенные проблемы и, говоря словами Макса Вебера, специфические средства, избранные для их решения, ограничивают область любой науки. Наука, а значит, и национальная экономия возникают не из установления предмета, который сначала выделяется с помощью дефиниций и затем описывается подробнее, а из постановки проблем и развертывания методов исследования для их разрешения и получения результатов.

Наконец, определения ставятся на первое место еще и по третьей причине совсем иного рода. Многие обращаются к науке с утверждениями, в правильности которых они с самого начала убеждены, и наука, по их мнению, должна быть не чем иным, как разъяснением этих утверждений. В данном случае определения, с которых начинается ход мышления, служат для того, чтобы ввести в науку положения, установленные донаучным способом. Такова позиция всем нам хорошо известных представителей понятийной национальной экономии68.

Приступая к решению проблем, экономисты наталкиваются на важнейший факт, заключающийся в том, что люди, чтобы преодолеть существующую ограниченность благ, всегда и везде действуют на основе хозяйственных планов. Этот факт заставляет начать исследование как структуры хозяйственного порядка любой конкретной экономики, так и повседневных экономических процес

сов с конкретных хозяйственных планов и соответствующих плановых данных. Вместе с тем здесь находится та дверь, через которую национальная экономия проникает в хозяйственную действительность. Здесь же началось и наше исследование (с. 70 и сл., 164 и сл.), и это начало определяло, каким будет дальнейший путь.

Национальная экономия должна быть систематической наукой. “В этом выражаются не просто эстетические побуждения, свойственные нашей природе. Наука не хочет и не может быть полем архитектонической игры. Систематика, которая подобает науке, конечно, подлинной и правильной науке, не изобретается нами, она заключена в самих вещах, где мы ее просто обнаруживаем, открываем. Наука хочет быть средством завоевания для нашего знания царства истины, причем в максимально возможном объеме. Однако царство истины — это вовсе не неупорядоченный хаос, в нем господствует единство, присущее закономерности”69.

Поскольку каждое домашнее хозяйство и каждая производственная единица представляют собой звенья всеобщего порядка, а каждое хозяйственное действие есть частица совокупного процесса, необходимо понять совокупный порядок и совокупный процесс в их взаимосвязи. Мы не переносим систематику на факты, а находим ее в них. Поскольку экономический процесс, как постоянно отмечалось и в этой работе, представляет собой целое, состоящее из взаимозависимых элементов, национальная экономия также должна предложить целое, состоящее из взаимозависимых результатов процесса познания. Она делает это, развертывая “морфологическую систему” и “систематическую теорию”. Общей взаимосвязи вещей — структуре их порядка и взаимосвязям, существующим в ходе процесса, должна соответствовать взаимосвязь элементов научной системы. Иначе научное познание является неполным. Проанализировать явление систематически — значит единообразно упорядочить их и установить их взаимосвязи.

Требование видеть каждый отдельный экономический вопрос в рамках экономического целого, т.е. систематически, направлено против двух современных течений. Чем более совершенствуются теоретические методы, тем в большей степени многие экономисты- теоретики предпочитают заниматься детальным изучением некоторых количественных соотношений и все более укрепляется мнение, что экономическая теория будто бы должна раствориться в отдельных теоремах. В противоположность этому необходимо указать на всеобъемлющий характер главной теоретической проблемы. Все отдельные вопросы, например о регулировании производства, о величине заработной платы, о влиянии сбережений и т.д., являются ас

пектами одного кардинального вопроса: о совокупной взаимосвязи огромного числа существующих в повседневной жизни взаимозависимых элементов общественного хозяйства. Отсюда и вытекает необходимость систематической теории, постепенно обретающей соответствие действительной всеобщей взаимосвязи вещей.

Вместе с тем мы выступаем против получившего всеобщее распространение, господствующего также за пределами науки мнения, будто систематическое мышление вообще вредно. Жизнь-де посильнее любой системы. Нище, как утверждается, противоположность между живой жизнью и упорядочивающим разумом не выражается сильнее, чем в стремлении разума к системе. Система была делом прошедших времен; дело сегодняшнего дня есть жизнь. С точки зрения истории духа современный отказ от систематического мышления вполне понятен. Он объясняется распространением иррационализма и волюнтаризма. Критика с этой точки зрения систем в национальной экономии, в других науках (особенно в философии), которая проводится с этой стороны; оправданна тоща, коща системообразование осуществляется на основе предпосылок, чуждых реальности. В этом случае, действительно, весьма велика опасность того, что система лишит способности видеть реальность и приведет к доктринерству. Но критика систематических наук утрачивает свою справедливость, если она сама становится доктринерской и если она не принимает во внимание, что системы должны создаваться там, ще этого требуют фактические взаимосвязи. Отказ от системы в национальной экономии будет означать отказ от познания хозяйственной жизни в ее полноте.

Мы выяснили, что важной задачей национальной экономии является преодоление мнений и идеологий заинтересованных групп. Только такие решения двух главных проблем, которые осуществляют это преодоление, имеют научную ценность. Выбраться из тумана повседневного опыта поможет только такая наука, которая опирается на точное наблюдение фактов и развивается путем осмотрительных, ясных мыслительных шагов. Одновременно наука должна быть строго ориентирована на познание истины. Иначе существует опасность, что она будет отдана на откуп мнениям и идеям заинтересованных групп.

Вместе с тем из всего сказанного можно понять, почему экономисты-теоретики нередко пренебрегали этой своей задачей. Им недоставало метода, чтобы уверенно проникать в хозяйственную действительность. Им недоставало созерцания (наблюдения), из-за этого они часто попадали в зависимость от мнений компетентных практиков. Далее, зачастую отсутствовало знание общей экономи

ческой связи, которое может быть получено только с помощью теории. Кто, скажем, не вполне сведущ в теории денег, тот не способен самостоятельно оценить события в денежной сфере, например девальвацию, и вынужден обращаться к высказываниям практических работников банков, которые в большинстве своем находятся под влиянием определенных интересов.

Наконец, национальная экономия страдала от того, что благодаря историцизму, прагматизму, позитивизму и другим идейным направлениям прошлого столетия идея истины приобрела относительный характер и тем самым был завуалирован огромный, важнейший разрыв между “повседневным опытом” и “научным опытом”. Вероятно, ни одна наука не пострадала от этого так сильно, как национальная экономия °.

Быстрые изменения общественной жизни в последнее время поставили национальную экономию в тяжелое положение. Поскольку хозяйственные порядки во многих странах в последние десятилетия стремительно изменяются, то кажется, что и положения национальной экономии столь же быстро устаревают. Какая, казалось бы, польза в исследовании конкурентных цен, если конкуренция исчезает, а на ее место выходит монополия или непосредственное государственное регулирование? Какая польза от теоретического анализа денег, предпринятого десять лет назад, для сегодняшнего ученого, если тогда существовали совсем иные порядки денежного обращения? Экономисты, работающие в сфере национальной экономии, как было показано, пытаются чаще всего выйти из положения тем, что они максимально быстро приспосабливаются к соответствующей современной ситуации и вырабатывают такие теории, которые представляются соответствующими моменту. Но здесь возникает следующий парадокс. Чем в большей степени экономисты рассматривают каждую современную ситуацию как исключительную, чем более они абсолютизируют существующий в их стране в данный момент хозяйственный порядок, чем судорожнее они стремятся быть современными, тем быстрее устаревают их теории. Каждый поворот экономической политики, скажем, крупное преобразование законодательства о конкуренции или денежном обращении, опрокидывает здание их учения. Ведь предшествующий анализ относился к состоянию, которое теперь преобразовано, к предшествующему хозяйственному порядку, и экономисты должны теперь прилагать усилия для создания новой, современной теории, которая будет действовать, пока не произойдет новый поворот в экономической политике. И так совершается этот постоянный круговорот. В конечном счете национальная экономия теряет всякую

опору; она следует позади событий, попадая из одного кризиса в другой.

Между тем морфологическая и теоретическая система, созданная с помощью выделяющей абстракции, вполне может пережить исторические изменения. Правда, для этого необходимы два условия. Эта система должна быть достаточно всеобъемлющей. Она не может быть получена лишь на основе изучения фактов современности. Как говорил Карл Менгер, недостаточно принимать в расчет “один-единственный временной срез событий — современный”. С точки зрения национальной экономии важна экономика всех времен и всех народов. Экономисты должны обладать широким историческим горизонтом. Лишь при изучении различных видов хозяйственного порядка возникает всеобъемлющая и пригодная к использованию морфологическая и теоретическая система. Чем дальше проникает взгляд в глубь веков и в иные хозяйственные культуры, тем лучше полученные морфологическая система чистых форм и система теоретических положений приспособлены для того, чтобы пережить будущие изменения. И второе условие. Должны быть поняты логический характер экономических систем и теории, а также фундаментальное различие между “истиной” и “актуальностью”. С изменением институтов изменяется лишь актуальность отдельных частей, и не более того. Неактуальные сегодня теоретические высказывания могут снова стать актуальными через несколько лет.

Разумеется, то и дело, например вследствие появления новых, доселе неизвестных порядков денежного обращения, может возникать необходимость в определенных дополнениях набора денежных систем или других частей нашего мыслительного аппарата. Этот аппарат никогда не будет “завершенным”. Кроме того, его применение постоянно ставит новые задачи. Но все это не отменяет того факта, что национальная экономия не может быть застигнута врасплох неожиданностями, если ее мыслительный аппарат получен на основе всеобъемлющего исторического опыта, но при интенсивном анализе отдельных образований. Она приобретает стабильность относительно исторических перемен; она становится наукой, устойчивой к кризисам.

Познание хозяйственной действительности предполагает, что экономические проблемы, хотя и проявляются как особые, в то же время видятся в их универсально-исторической взаимосвязи. Например, познание сегодняшней немецкой хозяйственной действительности будет успешным только в том случае, если, с одной стороны, будут решены специфически экономические вопросы

структуры немецкого хозяйственного порядка и взаимосвязей повседневного экономического процесса, а с другой стороны, будет познана связь хозяйственных явлений со всей жизнью нации, с политическими и социальными событиями и с явлениями духовной жизни.

Односторонность здесь весьма опасна. Обособленное рассмотрение экономических вопросов при недооценке постоянно существующего взаимодействия всех областей жизни приводит к результатам, которые не соответствуют конкретной действительности, что и проявляется, например, в конструировании понятия хозяйственных ступеней или в традиционных теориях конъюнктуры. Однако тот, кто, напротив, видит исключительно универсально-историческую связь всех сфер жизни, полагая, что экономические вопросы вообще не следует ставить и изучать обособленно, сами по себе, тот не в состоянии аналитически проникать в действительность. Он остается дилетантом, не видит реальных экономичрских взаимосвязей и получает лишь расплывчатую картину происходящего. Так произошло с экономистами-романтиками прошлого и настоящего.

Между стремлениями национальной экономии решить специальные проблемы и понять универсально-исторические связи существует определенное напряжение, на которое постоянно наталкивалось наше исследование. Это напряжение необходимо и плодотворно, устранить его нельзя71.

Вначале, при формулировке проблем, мы должны были предпринять критику традиционных конструкций ступеней и стилей хозяйствования. Теперь, в конце работы, можно поставить вопрос, не приблизили ли нас полученные здесь результаты снова к ступеням и стилям, нельзя ли (а) описание конкретных хозяйственных порядков или (б) образование идеально-типической морфологической системы рассматривать как продолжение учения о ступенях, стилях и реально-типических хозяйственных системах?

На этот вопрос следует дать отрицательный ответ.

а)Хозяйственные порядки не родственны ступеням хозяйствования или хозяйственным стилям. Они представляют собой нечто совершенно иное.

Во-первых, хозяйственный порядок есть индивидуальное явление; напротив, ступень хозяйствования или хозяйственный стиль — это тип. Мы хотим исследовать афинский хозяйственный порядок времен Перикла, совершенно иной италийский хозяйственный порядок I в. или огромное число других античных хозяйственных порядков и не пытаемся выразить это многообразие с помощью какой-либо одной ступени или стиля, скажем, “домашнего хозяйст

ва”, либо нескольких ступеней и стилей. Существовал восточно- германский хозяйственный порядок XIII в., совсем иной хозяйственный порядок в городах Фландрии около 1270 г. и опять-таки совсем иной хозяйственный порядок во Фландрии около 1350 г. (с. 224 и сл.). Все они представляют собой индивидуальные явления. Напротив, учение о ступенях и стилях называет их “городским хозяйством” или же “ранним капитализмом”.

Определенный хозяйственный порядок сформировался к 1940 г. в Германии, и он, как было показано, выглядел существенно иначе, чем хозяйственный порядок в 1900 г. Однако учение о ступенях пытается объединить их оба, равно как и другие исторические ситуации, в один тип “народное хозяйство”.

Второе различие теснейшим образом связано с первым. Ступени и стили строятся совсем иначе, чем познаются хозяйственные порядки. Ступени, стили и реально-типические хозяйственные системы конструируются на основе одного признака или совокупности признаков. Аналогично были созданы такие реальные типы, как “капитализм”, “городское хозяйство” или “домашнее хозяйство”. Иное дело — хозяйственные порядки. Здесь речь идет о познании индивидуальных фактов, которое исходит из одного вопроса, а именно из вопроса о структуре порядка. Какова структура хозяйственного порядка в современной Германии? Какой она была в Соединенных Штатах около 1800 г.? Оказывается, что на эти'вопросы нельзя непосредственно получить ответы и мышлению в большей или меньшей степени предстоит пройти длинный обходной путь. Он ведет через разработку морфологии, которая состоит из идеально-типических хозяйственных систем, разновидностей централизованно управляемой экономики, рыночных форм, основных форм денежного хозяйства и денежных систем. Это делается с целью познания тех хозяйственных порядков, которые существуют сегодня или существовали около 1800 г. Такие постановка вопроса и путь познания неведомы учению о ступенях и стилях.

В-третьих, предполагалось создать специфические теории на основе хозяйственных ступеней и стилей, а не на основе хозяйственных порядков. Правда, мы знаем, что подобные “связанные с определенным временем теории” для отдельных ступеней и стилей, скажем, для “городского хозяйства” или “капитализма”, не были созданы и вообще не могут быть сконструированы. Однако такие намерения существуют, и они представляют собой важный мотив для построения ступеней и стилей. Познание хозяйственных порядков не преследует такой цели. Попытки такого рода — что также было показано — обречены на провал. Ведь число форм, реализо

ванных в одном хозяйственном порядке, слишком велико, и связь между ними настолько индивидуальна, что хозяйственные порядки невозможно подвергнуть теоретическому анализу. Например, оказались бы тщетными попытки создать особые теории для немецкого хозяйственного порядка 1900 и 1940 гг. с целью объяснения процессов, происходивших в немецкой экономике в 1900 и 1940 гг. (Напротив, теории создаются на основе чистых форм порядка, идеально-типических экономических систем и их вариантов.) Правда, для применения теоретического аппарата к конкретным хозяйственным процессам необходимо знание конкретных хозяйственных порядков и их доминирующих форм, но такое применение отсутствует в учении о ступенях и стилях.

б)Столь же малое отношение, как и хозяйственные порядки, имеют к ступеням и стилям экономические системы, формы централизованно управляемого хозяйства, рыночные формы и денежные системы, т.е. вся морфологическая система, которая выявляется в процессе исследования конкретных фактов. Здесь речь идет о чистых, идеально-типических формах, которые в отличие от стилей, ступеней или реально-типических экономических систем вовсе не претендуют на то, чтобы обобщенно отражать определенные срезы хозяйственной реальности. Они преследуют иную цель, иначе получены и имеют иной логический характер. Поэтому не может не вызвать сомнений сравнение отдельных признаков некоторых сконструированных стилей и ступеней с характеристиками идеально-типических систем. Слишком легко забывают при этом, что ступень—стиль и морфологическая система лежат в двух совершенно разных плоскостях.

Если к тому же принять во внимание, что и теории в первом и во втором случаях означают совершенно разные вещи (в учении о ступенях и стилях они относятся к определенному времени, тогда как при нашем подходе они привязаны к определенному времени не своим содержанием, а только лишь своей актуальностью), то можно получить известное представление о степени контраста.

В общем и целом мы вовсе не строим иное здание из тех же камней, из которых сооружено учение о ступенях и стилях; камни тоже различны. Налицо разнородное отношение к исторически сложившимся прошлому и настоящему, причем как к хозяйствующему человеку, так и к институтам. Иное отношение и к логическому мышлению.

Все это говорится вовсе не для того, чтобы претендовать на оригинальность. Такие претензии всегда смешны перед величием науки и ее задач. Разделительную черту необходимо четко прове

сти только потому, чтобы мы не продолжали напрасное строительство того дома, над возведением которого уже достаточно долго трудилась национальная экономия, но который непригоден для жилья сейчас и не может стать пригодным для жилья в будущем 2.

И в прошлом, и в настоящем производилось разделение отдельных наук между отдельными рубриками, чтобы на основе такого упорядочения приписать им те или иные методы исследования. При этом национальная экономия часто причислялась к так называемым гуманитарным наукам, противостоящим естественным, и ей, следовательно, отводилась так называемая “гуманитарно-научная методология”. Или же, наоборот, национальную экономию размещают поближе к естественным наукам и предпринимают попытки использовать в ней, скажем, физические методы. В обоих случаях такие попытки недопустимы. Каждая наука должна сама развить свой метод и свой общий характер только на основе особенностей своих проблем и в работе над этими проблемами. Проблемы, поставляемые действительностью и нуждающиеся в разрешении, всегда заставляют использовать определенный метод. Из особенностей двух главных проблем, которые требуют своеобразного исторического и теоретического рассмотрения, возникает особый характер национальной экономии. Именно этим определяется место национальной экономии в научном космосе.

Она должна постоянно утверждать свою независимость по отношению ко всем прочим наукам, которые решают проблемы иного рода. Она окажется несостоятельной, если в ней возобладают исторические или естественно-научные методы исследования, а не возникшие из анализа большой антиномии. Так как никакая другая наука не имеет дела с двумя главными проблемами национальной экономии, любое перенесение на нее методологических положений, полученных другими науками, следует считать неприемлемым и вводящим в заблуждение.

Но когда полностью выявился особый характер национальной экономии и познание реальной экономики продвинулось максимально далеко, возникают точки соприкосновения с другими науками. С полным правом осужденное разобщение отдельных наук может быть преодолено с помощью не поверхностной рубрикации — как бы сверху, а только работы над самими проблемами, т.е. снизу. Прежде всего возникает очень много точек соприкосновения с экономической историей. Но очень тесной оказывается и связь с другими историческими науками, если они действительно имеют универсально-исторический характер. Об этом мы говорили достаточно подробно.

Из всего хода наших мыслей вытекает, что отделение уче

ния об экономике предприятия от национальной экономии следует считать необоснованным. Оно было бы оправданно, только если бы существовали особые группы проблем. Ведь лишь обособленность проблем конституирует самостоятельность науки.

Проблемы национальной экономии и учения об экономике предприятия представляют собой одно целое. Производственные единицы и домашние хозяйства представляют собой звенья общего хозяйственного порядка, и процессы на производствах и в домашних хозяйствах выступают как части совокупного общественного процесса. Две главные проблемы национальной экономии являются также двумя главными проблемами учения об экономике предприятия: строение производственных единиц и домашних хозяйств и руководство ими могут быть поняты только в рамках хозяйственного порядка и общего хозяйственного процесса. Поэтому все занимающиеся экономикой предприятия с необходимостью приходят к изучению хозяйственных порядков и характерных для менового хозяйства общих взаимосвязей. Нет ни малейшего основания полагать, будто одна наука — учение об экономике предприятия — ограничится данными, относящимися к отдельному хозяйству, а другая — национальная экономия — будет их игнорировать. То, что экономист, изучающий хозяйство предприятия, в большей степени исследует взаимосвязи внутри производственных единиц и домашних хозяйств, а экономист, анализирующий народное хозяйство, больше занимается взаимосвязями между отдельными хозяйствами, понятно и правильно, учитывая огромные масштабы каждой из проблем. Но различие акцентов не должно приводить к распаду на две науки.

Результат тот же, как и в случае распада национальной экономии на историческую и теоретическую, — проблемы остаются нерешенными. Если экономист-теоретик занимается совокупным хозяйственным порядком или общеэкономическими процессами, не зная носителей этого хозяйственного порядка — производственные единицы и домашние хозяйства, то это означает непонимание действительности. Как понять, например, строение современного аграрного порядка, не зная основательно организации производства в сельских дворах различной величины? И как можно понять общеэкономические взаимосвязи современной денежной сферы, не усвоив коммерческую технику современных банков и не умея читать банковские балансы? И наоборот, учение об экономике предприятия, сосредоточившееся на отдельном предприятии, никогда не может осознать смысл строения и деятельности отдельной производственной единицы, ведения баланса или расчета издержек. Его го

ризонт слишком узок, и оно ограничивается точечным, а потому недостаточным рассмотрением проблем (см. также с. 184 и сл.).

Итак, если национальная экономия не замечает отдельных хозяйств, а экономисты, изучающие предприятие, остаются на уровне отдельной производственной единицы, то обе группы совместно даже отдаленно не достигнут того, что может получить одна экономическая наука, которая исходит из строения, планов и действий отдельных хозяйств и продвигается от данных для отдельной производственной единицы и отдельного домашнего хозяйства к общеэкономическим данным, чтобы таким образом от отдельного хозяйства прийти к познанию всей экономики. Это познание совокупной экономики позволяет затем научно познать отдельные хозяйства и процессы, протекающие в них, и при этом подтверждается известное положение Бекха: “Кто желает более или менее понять часть, должен знать целое”. Однако особенно четко единство проблемы проявляется там, где, как в центрально-административном или в собственном натуральном хозяйстве, один управляющий субъект регулирует весь экономический процесс, т.е. весь процесс протекает в рамках отдельного хозяйства.

Обособление учения об экономике предприятия от национальной экономии произошло прежде всего потому, что некоторые представители национальной экономии пытались решать общеэкономические проблемы, обходя вопросы отдельного хозяйства. Там, где господствовали эти школы, возник вакуум. Строение и поведение отдельных хозяйств оставались непроясненными. Этот вакуум пыталось заполнить учение об экономике предприятия. Но, как только будет осознана необходимость прийти к общеэкономическим взаимосвязям путем исследования структуры порядка и процессов в отдельном хозяйстве, этот вакуум и обособление учения об экономике предприятия исчезнут73.

В конце проделанного нами мыслительного пути можно также более точно, чем раньше, определить и одну важную пару понятий.

“Хозяйственный порядок”, как было показано, есть индивидуальный, реально существующий факт. Он представляет собой совокупность форм, в которых inconcretoпротекает повседневный хозяйственный процесс (с. 72, 214 и сл.). В ходе истории человечества необозримое число многообразных хозяйственных порядков сменяло друг друга. Важной задачей науки становится отыскание в этом многообразии хозяйственных порядков простых основных форм, из которых и построены данные порядки. И это нам удалось.

Было бы недопустимо называть реально существующие хозяй

ственные порядки “структурами” и т.п. и говорить, например, о сегодняшней английской хозяйственной структуре. Говоря о хозяйственных порядках, мы имеем в виду принадлежность к единому целому и группировку конкретных фактов, т.е. именно порядок. Хозяйственные порядки часто были и остаются нецелесообразными; повседневный экономический процесс часто не обретает в них равновесия. Они также могут быть несправедливыми. Так нли иначе, наука может исследовать их и выяснить их строение. Именно анализ форм порядка позволяет установить, почему в данном конкретном случае, например, на рынках труда, ще постоянно происходят забастовки и локауты, господствует неравновесие. Потому, что формами порядка в данном случае являются двусторонние частичные монополии.

Можно резко осуждать антигуманный хозяйственный порядок инков в противоположность гуманному хозяйственному порядку иезуитского государства. Но оба представляют собой объекты науки, как и другие исторические хозяйственные порядки.

Слово “порядок” имеет, однако, еще и другое значение: порядок, соответствующий сути человека и сути дела, порядок, в котором существуют мера и равновесие. Еще античная философия оперировала термином “порядок” в этом смысле. В многообразии вещей она искала архитектонику мира. В средние века была ярко выражена идея “ордо”, которая решающим образом влияла на строение всей средневековой культуры. Она означает осмысленное соединение многообразия в рамках единого целого.

Эта идея сущностного, или естественного, порядка ("ордо”) время от времени приобретает огромную силу, прежде всего в периоды несостоятельного или несправедливого реального порядка. Абсурдность конкретных обстоятельств дает этому толчок. Начинаются поиски такого порядка, который в отличие от реально существующего соответствует разуму или природе человека и вещей. Именно в такой неблагоприятный период на рубеже IV и V вв. эту идею разработал Августин. В XVII—XVIII вв. позитивному порядку (’’ordrepositif”) противопоставлялся естественный порядок (’’ordrenaturel”), что оказало сильное влияние, например, на сферу государственного и правового строительства и на экономическую политику. Сегодня эта идея вновь возрождается перед лицом настоятельной необходимости найти для индустриализированной экономики дееспособный и достойный человека порядок хозяйства, общества, права и государства. Истолкования этого понятия могут меняться в ходе европейской истории, но остается неизменной цель, с которой оно создавалось.

Оба понятия порядка: порядок как индивидуальный, изменяю

щийся факт истории и порядок как “ордо” — совершенно необходимы. Это различие понятий возникло давно, поскольку оно почти неизбежно появляется при столкновении с конкретной действительностью. Человек хочет познать конкретные порядки и одновременно ищет лучший порядок. Различие между обоими понятиями велико: с одной стороны, конкретные порядки, в которых вынуждены жить люди, с другой — действенный и справедливый порядок.

Мы разграничиваем эти понятия, отличая конкретные “хозяйственные порядки” от стремления к “порядку в хозяйстве”. О порядке в хозяйстве речь в нашей книге не шла. Конечно, изучение реальных хозяйственных порядков и взаимосвязей повседневного хозяйственного процесса не было самоцелью. Ведь мыслительная работа над “порядком в хозяйстве” предполагает научный анализ конкретных “хозяйственных порядков” и их форм.

Говоря о “порядке в хозяйстве” применительно к современной эпохе, мы имеем в виду следующее. Индустриализация охватывает все новые и новые страны, а в странах, которые стали индустриальными ранее, она проходит сейчас новые стадии. Повсюду она разрушала старые хозяйственные порядки. Одновременно происходили крупные духовные и политические перемены, которые также изменяли и устраняли унаследованные порядки. Многочисленные и быстро изменяющиеся хозяйственные порядки, которые до сих пор существовали в течение эпохи индустриализации и среди которых, как мы видели, в большинстве случаев доминировали порядки менового хозяйства, а в последнее время — и порядки централизованно-административного хозяйства, вели к многообразным нарушениям течения хозяйственных процессов, к концентрации власти, борьбе за власть и социальной напряженности, а также ускоряли превращение индивидов в безликие массы.

Поэтому важнейшая задача состоит в том, чтобы этой новой, индустриализированной экономике с глубоким разделением труда дать дееспособный и достойный человека порядок хозяйства, который мог бы существовать достаточно долго. Дееспособный и достойный человека означает следующее: в нем должна максимально широко и надолго преодолеваться ограниченность благ, которая изо дня в день тяжким бременем ложится на большинство домашних хозяйств. Одновременно в этом порядке должна стать возможной самостоятельная ответственная жизнь людей. Эта задача, от решения которой зависит самое главное (причем не только для экономического существования человека), требует создания дельной “хозяйственной конституции” (с. 72 и сл.), закрепляющей достаточные принципы порядка. История последнего столетия убедительно до

казала, что в современную эпоху эта задача не решается сама собой. Необходимо обдуманное формирование порядка. Отдельные хозяйственно-политические вопросы — идет ли речь об аграрной, торговой, кредитной, антимонопольной или налоговой политике, законах о хозяйственных обществах или о банкротствах — являются частями одного большого вопроса: как сформировать национальный и международный общий порядок хозяйства, а также соответствующие ему правила игры.

Уже много десятилетий происходит казуистическое выхватывание отдельных вопросов экономической политики. Однако общая взаимосвязь всех хозяйственных явлений требует рассматривать их в общей взаимосвязи и действовать соответственно. Если экономическая политика пренебрегает этой взаимосвязью, то последняя сама обнаружится, причем в довольно неприятной форме. Так случилось, например, с государствами, которые проводили автономную конъюнктурную политику и вместе с тем хотели сохранить золотовалютный стандарт или законодательно затрудняли образование хозяйственных обществ, но не учитывали, что своей налоговой политикой они более чем компенсировали действие этих законов.

Эти проблемы настолько велики и сложны, что справиться с ними можно, только применяя результаты научного исследования в рамках национальной экономии. Каждая отдельная хозяйственнополитическая мера воздействует на совокупный порядок или на совокупный процесс, а эта общая взаимосвязь, которая должна служить мерилом решений в экономической политике, может быть познана только национальной экономией, применяющей научную морфологию и теорию. В целом национальная экономия должна начать работу по созданию хозяйственной конституции для всей современной экономики. При этом речь идет не о дискуссиях относительно доктрин или идеологий, а о конкретных задачах формирования порядка74.

Правовое и экономическое мышление в течение XIX и начала XX вв. развивались особыми путями и лишь изредка соприкасались. В этот период господствовало убеждение, что правовой порядок необходимо внедрять и расширять, а адекватный, естественный хозяйственный порядок образуется в ходе развития спонтанно. Следовательно, нет надобности формировать хозяйственный порядок, он возникает сам собой. Вследствие этого правовые порядки не содержали никаких принципов, на основе которых ежедневно заключаемые договоры, другие оформленные на основе законов сделки, учреждение хозяйственных обществ и т.д. могли соединяться в действенный совокупный хозяйственный процесс.

Между тем выяснилось, что современный индустриализирован

ный мир в процессе своего развития не может сам по себе создать пригодный хозяйственный порядок и, следовательно, нуждается в определенных принципах порядка, или хозяйственной конституции. В результате такого поворота, который мы сейчас переживаем, изменяется отношение правового мышления и правовой практики к экономике и национальной экономии. Ведь перед правовым мышлением и практикой в возрастающей степени встает задача участвовать в создании и реализации этой хозяйственной конституции. Отдельные области права, например законы о хозяйственных обществах, налоговое право, законы о монополиях, трудовое право, патентное право, законы о торговой марке, по своему содержанию и изложению будут существенно зависеть от общего решения относительно хозяйственной конституции и будут выглядеть по-разному в зависимости от того, доминируют ли в ней принципы порядка полной конкуренции, принципы других рыночных форм или принципы централизованно-административного хозяйства.

Приведем несколько примеров. Судебная практика и правовая наука постоянно сталкиваются с вопросом, допустимо или нет сбивание цен. Чаще всего суды пытаются найти решение, ссылаясь на “аморальность” сбивания цен. Тем самым решение теряет какую- либо надежную основу. Ведь наличие или отсутствие аморальности устанавливается, как правило, исходя из весьма неопределенных представлений судьи о надлежащей цене и об экономике вообще. Однако если судья исходит из того, что подлежащая осуществлению хозяйственная конституция основана на фундаментальном принципе конкуренции, и если он различает рыночные формы, прежде всего олигополии предложения, частичной монополии предложения и полной конкуренции, он способен отличать сбивание цен, отвечающее принципам порядка, от недопустимого сбивания цен как средства монопольной борьбы.

Точно так же юристы-теоретики и юристы-практики могут понять свободу промыслов или неограниченную ответственность только тогда, когда они увидят в них институты хозяйственной конституции. Неограниченная ответственность предпринимателей в условиях конкурентного порядка заставляет их осторожно распоряжаться ресурсами, точно проверять, нужно ли им инвестировать капитал и как это делать, а также что производить. При неудаче каждый из них автоматически покидает рынок. Неограниченная ответственность — неотъемлемая часть конкурентного порядка. Ее упразднение правовыми средствами наносит ущерб функционированию этого порядка. Но если принято общее решение о централизованном управлении хозяйственным процессом, неограниченная

ответственность не выполняет никаких функций, так как регулирование процесса и отбор руководителей происходят здесь иначе. Политико-правовое рассмотрение отдельных проблем имеет смысл, а координация отдельных политико-правовых мер становится успешной, если правовая политика нацелена на подлежащие реализации принципы хозяйственного порядка.

Поскольку национальная экономия работает сегодня над тем, чтобы разработать пригодные принципы порядка для создания эффективной хозяйственной конституции — как для отдельных стран, так и в международном масштабе — и претворить ее в жизнь через всевозможные меры экономической политики, постольку характерное для национальной экономии мышление и правовые идеи могут теперь взаимно проникать друг в друга — будь то меры по отношению к картелям, право общих условий сделок, вопросы мирового валютного порядка или другие вопросы экономической и правовой политики75. Морфологический аппарат позволяет точно установить, как изменяются значение и функции правовых норм в зависимости от форм хозяйственного порядка.

Напряжение, возникающее между наблюдением и логическим мышлением, между конкретным и абстрактным, синтезом и анализом, не может быть устранено в национальной экономии. Из него следует извлечь пользу. Всеобъемлющее наблюдение и чистое логическое мышление, чистое конкретное и чистое абстрактное (при исключении псевдоабстракций), универсальный исторический синтез и чистый теоретический анализ должны найти свое применение. Благодаря этим напряжениям жива национальная экономия, благодаря им ей удается научным путем познавать экономическую жизнь.

Тем самым она охватывает историческое многообразие в силу единства теоретической системы. Истинная, неспекулятивная национальная экономия не противоречит жизни, а, напротив, служит освещению жизни, которой мы сами живем, которая нас окружает и которой жили наши предки76.