А. Ступени развития
Вопрос о том, может ли последовательность ступеней развития хозяйства отобразить исторический процесс становления, уже решен. На него следует ответить отрицательно.
Все сторонники концепции ступеней развития хозяйства, жившие в прошлом столетии, исходили из вполне определенного объема исторических знаний, определенного представления об истории.
В XIX в. в качестве “истории” поначалу рассматривались последние примерно три тысячи лет, и лишь благодаря открытиям и расшифровке письменности Месопотамии и Египта пределы истории были раздвинуты еще на несколько тысячелетий. Правда, тогда исследователей уже занимала проблема так называемых народов, живущих в естественных условиях, и так называемого первобытного состояния человека, а также соответствующее хозяйство и его формы. Однако начало собственной истории относили всего за несколько тысячелетий до Рождества Христова. Напротив, в первые десятилетия XX в. картина исторического процесса претерпела прямо-таки революционные изменения. Благодаря совместным усилиям историков первобытного общества, этнографов и историков современности горизонт истории во временном отношении расширился на сотни тысяч лет, а в пространственном — приобрел планетарное измерение. С этой поистине всемирно-исторической точки зрения несколько тысяч лет европейской истории выглядят как короткая, хотя и яркая, вспышка, подлинное значение которой невозможно недооценивать, но нельзя и переоценивать. То, что в глазах историков в XIX столетии выглядело как нечто целое или единственно важное — а именно несколько последних тысячелетий Европы, — мы ныне рассматриваем всего лишь как часть грандиозного целого. Теперь более отчетливо просматриваются подъем и упадок целых культур, их взаимовлияния и взаимоналожения, так что необратимая череда ступеней развития хозяйства оказывается совершенно неработающей конструкцией. Даже если упорядочивающие хозяйственные структуры жизни тех культур, которые не имели своей письменности, невозможно представить достаточно однозначно, то во всяком случае ясно, что они были, принимая во внимание разнообразие природной, социальной и политической среды, весьма различными.Бюхер и другие экономисты стремились применить разработанные ими ряды исторических ступеней развития хозяйства только к
объяснению греческо-европейской культуры. Однако вопрос об ограниченности тех исторических рамок, в пределах которых выработанные концепции обладали некоторой действенностью, заботил их очень мало, ибо считалось, что собственно история ими уже описана. По мере того, как новая, гораздо более широкая картина исторического процесса приходит на смену прежней, ограничение нашей хозяйственной культуры несколькими тысячелетиями воспринимается как решающий недостаток14.
Но даже попытки раскрыть при помощи ступеней развития хозяйства те самые три тысячи лет истории европейского хозяйствования, объяснить которые они, собственно, предназначены, оказываются несостоятельными. И даже та ограниченная применимость, на которую они могли бы претендовать, оказывается для них недостижимой. Таков следующий важный и неопровержимый критический аргумент: как раз те самые ряды исторических фактов, объяснить которые они призваны, не укладываются в предлагаемые схемы развития.
Один пример: сегодня нам известно, что в III—II вв. до н.э. античное хозяйство достигло наивысшего расцвета с точки зрения созданных им хозяйственных институтов, объема внешней торговли и производительности. Прежде всего в восточных регионах Средиземноморья, в царствах, которыми правили диадохи Александра Македонского, сложилось в высшей степени эффективное, высокоспециализированное хозяйство. Однако впоследствии эти страны, постепенно втягивавшиеся в орбиту Римской империи, вступили в длительную полосу упадка, который не смогли сдержать даже некоторые энергичные римские императоры.
“Основной чертой хозяйственной жизни поздней Римской империи было постепенное обнищание” (Ростовцев). Если бы мы, положим, захотели применить в данном случае хотя бы известную схему развития Гильдебранда (натуральное — денежное — кредитное хозяйство), то нам пришлось бы рассматривать ее в обратной последовательности, чтобы не вступать в вопиющее противоречие с действительностью.
В III в. до н.э. в Египте эпохи Птолемеев существовало банковское дело, т.е. наличествовало так называемое кредитное хозяйство, которое в последующие столетия пришло в упадок. Римское банковское дело II и I вв. до н.э. исчезло в период империи. Однако на стадии превращения кредитного хозяйства в денежное процесс не остановился. В ходе дальнейшей истории, в первые века нашего летоисчисления, потерпело крах и денежное хозяйство. В III в. н.э. оборот монет оказался вытесненным на обочину экономической жизни, а так называемое натуральное хозяй
ство вновь стало обычной нормой хозяйствования. Гильдебранд полагал, что высшие формы складывались в процессе постепенного развития из низших, и так новое постепенно брало верх над старым. На примере рассмотренного нами полутысячелетия обнаружилось нечто противоположное: более примитивная форма приходила на смену более развитой.
Схема развития, предложенная Бюхером, также оказывается несостоятельной и должна быть пересмотрена, дабы избежать слишком уж очевидных противоречий с фактами. В древнегреческих государствах III в. до н.э. уже была достигнута ступень развития “народного хозяйства”. В течение следующих столетий начался регресс. Торговля пришла в упадок, сократилась область, охваченная разделением труда, города “захирели”. В III в. н.э. крестьяне в большинстве областей огромной империи в той мере, в какой это было возможно, вернулись к “домашнему хозяйству”, и почти каждый двор стал заботиться о том, чтобы по возможности удовлетворить свои потребности за счет собственного производства. Хозяйственный упадок, а вовсе не “развитие” является основной приметой этих пяти столетий. Это не было ни коротким перерывом постепенности, ни быстро преодоленным возвратом к прошлому — речь идет о длительном процессе: представим себе мысленно отрезок истории с 1400 г. до наших дней! То был процесс распада всемирно-исторического значения, действие которого продолжает ощущаться и сегодня и который самим фактом своего существования свидетельствует об ошибочности учения о развитии и его ступенях15.
Второй — и не столь далеко от нас отстоящий — случай столетнего, весьма болезненного, еще по сию пору оказывающего влияние на хозяйственную жизнь попятного движения также свидетельствует об абсурдности учения о ступенях развития хозяйства. Широко распространенное мнение, будто непосредственно из средневекового “городского хозяйства”, основанного на ремесленном производстве для местного рынка, сложилось всеобъемлющее “народное хозяйство”, или “капитализм”, опровергается фактами. В период высокого и позднего средневековья существовала развитая система разделения труда, охватывавшая Европу и простиравшаяся на Азию и Африку. Организаторами и двигателями хозяйственной жизни были купцы, которые одновременно в качестве мануфакту- ристов-раздатчиков зачастую заставляли трудиться на себя зависевших от них работников. Например, широкомасштабное производство бумазеи, которым славились верхненемецкие города Регенсбург, Аугсбург и особенно Ульм, требовало поставки хлопка, кото
рый поступал из Сирии и с Кипра через Венецию, а готовая продукция вывозилась в Испанию, Францию, северо- и восточно-европейские города. В хозяйственном и, как правило, политическом отношении главенствующими фигурами в крупном средневековом городе были купец — раздатчик — патриций, хозяйственная деятельность которых отнюдь не ограничивалась ближними округами, а распространялась на всю Европу. Высокая культура крупного средневекового города произрастала вовсе не на скудной почве местного городского хозяйства. Да и во многих тысячах мелких городков такового не существовало: они были слишком малы, чтобы иметь возможность развивать своими силами все необходимые для этого ремесла. То были сельскохозяйственные по сути поселения, которые в обмен на аграрную продукцию получали большинство необходимых изделий ремесленного производства и таким образом также включались, условно говоря, в “средневековое мировое хозяйство”. Картина хозяйства высокого и позднего средневековья, изображенная Бюхе- ром, Шмоллером, Беловом или Зомбартом, оказалась неверной. “К середине XV в. произошло далеко идущее хозяйственное объединение Европы. Большая часть европейских стран поддерживала отношения тесного хозяйственного обмена и взаимодействия друг с другом, и в рамках образования, которое можно назвать ’’европейским хозяйством”, сложились зоны особенно оживленного обмена и интенсивного хозяйственного взаимопереплетения, которые взаимодо- полняли друг друга в сфере производства и потребления: региональные хозяйственные единицы и ярмарочные районы”. “Фландрия становится мировым рынком Европы; средиземноморская, североморская, балтийская и среднеевропейская системы обнаруживают там свое соединение и взаимопроникновение. Англия, Нижний Рейн, Северная Франция, Южная Германия, Саксония, Верхняя и Средняя Италия превращаются в районы преобладающего ремесленного производства, главные очага ориентированного на экспорт текстильного, скобяного и оружейного производства” (Клеменс Ба- уэр).
В конце XVI в. эта эпоха подошла к своему завершению. Европейское экономическое пространство подверглось раздроблению, прежнее разветвленное разделение труда исчезло, а вместе с ним и многие отрасли производства, которые на него ориентировались. Этот болезненный и продолжительный процесс был обусловлен прежде всего образованием современных государств. Через призму новых целей политического господства и влияния, исповедуемых современным государством, мировой рынок стал представляться прежде всего ареной борьбы, которая велась при помощи запретов
на ввоз продуктов, запретительных таможенных пошлин и других орудий меркантилистской торговой политики. На Западе Европы (в Англии, во Франции, в Испании), где уже в XVI в. образовались обширные абсолютистские государства, сохранялись относительно большие хозяйственные территории, которые к тому же расширялись за счет колониальных завоеваний. Иначе обстояло дело в Германии, где старая империя распалась на многочисленные крошечные государства, а также в Италии. Вследствие дробления на мельчайшие хозяйственные территории в Германии процесс “распада” оказался особенно глубоким и продолжительным. Тогда происходил вовсе не переход от “городского” к “территориальному” хозяйству, а разрушение общеевропейской хозяйственной системы. Это крушение основанного на разделении труда европейского хозяйства было особенно чувствительным для его главных носителей — городов. Крупные прежние центры торговли и ремесленного производства — Брюгге, Любек, Нюрнберг, Венеция — утратили свое прежнее значение. Влияние, которое приобрел Аугсбург во времена Фуггеров и Вельзеров[‡], было скорее последним всплеском, чем прологом новой эпохи. Хозяйственный, духовный и политический горизонт бюргерства заметно сузился. Так называемый ранний капитализм XVI в. на самом деле был закатом иной хозяйственной эпохи. И опять-таки процесс попятного движения не был эпизодом — то был результат весьма продолжительного развития всемирной истории, без понимания сути которого невозможно, в частности, постичь политическое и хозяйственное развитие Германии в XIX в. и ее сегодняшнюю повседневность. “В связи с этим история Германии особенно нуждается в непредвзятой оценке предшествующих столетий, в освобождении от сковывающего влияния псевдоисторической концепции развития, которая гласит, что если к 1700 г. суть и дух немецкого хозяйства были выражены весьма слабо, то, значит, раньше дело обстояло еще хуже. Именно здесь известные теории ступеней развития нанесли особенно большой ущерб науке” (Ф.Рериг)16.
От всех этих схем развития и прогресса, кто бы ни был их автором, нет никакого прока. Когда Шмоллер полагал, что в ходе развития вступающие в хозяйственное взаимодействие единицы постоянно увеличиваются по территории и населению, то он проходил мимо длительных и весьма важных хозяйственных эпох возвратного движения. Точно так же и Зомбарт ошибался, когда пытался изобразить процессы постепенного развития от собственных натуральных хозяйств ран
него средневековья через эпоху ремесленного производства к современному капитализму. Ошибочна здесь сама основополагающая концепция. Такие доктрины развития и учения о ступенях развития хозяйства подобны кривому зеркалу, искажающему картину действительности. Мы должны убрать это зеркало, чтобы иметь возможность наблюдать за действительностью в том виде, какова она есть.