3.2. Культурология

Рассматривая культурологию в аспекте изучения экономической науки, необходимо отметить, что культура с точки зрения содержания распадается на различные школы и направления, причем каждый из представленных в культурологии типов культуры обеспечивает раскрытие характера связи между различными экономическими субъектами посредством объяснения того, как культурная жизнь общества влияет на экономические отношения.

Античная культура — это тип европейской рациональной культуры. Грек созерцал космос, воспринимая его таким, как он есть, не задумываясь и не давая глубокого осмысления античному мирозданию. Но, восприняв его, грек должен был доказать, просчитать и вычислить все, что вначале он утвердил умозрительно и принял на веру. И если гармония, как настаивал Аристотель, есть отношение величин, которым свойственны «движение и положение», если она выражается в «пропорции и связи вещей», то должны быть математические нормы этой связи. Отсюда — наличие канона, совокупности правил, определяющих идеальные пропорции гармонической человеческой фигуры. Тело человека подверглось тщательному геометрическому изучению, в результате которого были установлены правила пропорционального соотношения его частей. Историки полагают, что теоретиком пропорций является скульптор Поликлет (вторая половина V в. до н.э.), автор труда «Канон». Практически теория пропорций Поликлета выражена прежде всего в его собственных статуях атлетов «Дорифора» («Копьеносец») и «Диадумена» («Юноша с победной повязкой»).

Математические расчеты базировались на наблюдении над реальным человеческим телом.

Таким образом, уже космологизм греческой культуры предполагал антропоцентризм. Космос постоянно соотносится с человеком, природные объекты — с человеческим телом. Такой подход определяется и общим отношением античного грека к земной жизни. Любовь к повседневным радостям утверждалась в качестве своеобразного идеала, преимущество жизни над смертью огромно, понимание его составляет смысл античного мировоззрения:

«Всем суждено умереть, и никто предсказать не сумеет даже на завтрашний день, будет ли жив человек. Ясно все это поняв, человек, веселись беззаботно... И наслаждайся любовью, ведь жизнь у тебя однодневна. Прочие тяготы все я оставлю судьбе» (Греческая эпиграмма. М., 1960. С. 276).

Античный грек высоко ценил эти рекомендации. Он был способен на героические самопожертвования, но, умирая, жалел о том, что приходится оставлять этот прекрасный мир. Антигона, одна из самым популярных в античной Греции мифических героинь, главное действующее лицо трагедии Софокла, шествуя на смерть, жалеет о тех днях счастья, которые подарила бы ей жизнь. Ахилл, герой Троянской войны, уже провозглашенный царем над умершими, готов к жизни, как «поденщик, работая в поле, службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный, нежели здесь над бездушными мертвыми царствовать мертвым».

Антропоцентричность античной греческой культуры предполагает культ тела человека. Вспомним, что, идеализируя богов, греки представляли их в образе человеческом и наделяли высшей телесной красотой, потому что не находили более совершенной формы.

Культ тела определялся и более прагматическими причинами. Каждому греку нужно было заботиться о ловкости и силе для военных целей, ему приходилось защищать отечество от врагов. Красота телосложения почиталась высоко и достигалась физическими упражнениями и гимнастикой. Историки свидетельствуют, что культ тела был мощнейшим стимулом решения социально-политических задач. Агесилай, царь спартанский, чтобы ободрить своих воинов, велел раздеть пленных персов. Увидев их изнеженные тела, свидетельствуют историки, греки расхохотались и пошли вперед, полные уверенности в победе над презренным противником.

Культ тела был настолько велик, что нагота не вызывала чувства стыдливости. Стоило знаменитой афинской красавице Фрине, обвиненной в совершении преступления, сбросить перед судьями свои одежды, как они, ослепленные красотой, оправдали ее.

Человеческое тело стало мерилом всех форм греческой культуры. Греческая философия не может быть понята без эстетики — теории красоты и гармонии. Греческие математика, физика, астрономия — «скульптурны и осязательны». Пластично все греческое искусство — архитектура, скульптура, поэзия, драма. Представленная на сцене трагедия походила на ряд оживленных рельефов, маска актера служила символом изображаемого им характера. И сам актер представлял собой живую статую.

Человек и его качества служили критерием определения даже таких, казалось бы, далеких от телесной пластики видов деятельности, как риторика. Один из авторов сравнивал речи известнейшего в Афинах ритора Исократа с ухоженными и прекрасными телами юных атлетов на состязаниях, а речи его ученика Демосфена — с воинами в полном вооружении, грозно сверкающими оружием и доспехами. Но наиболее полно телесность и пластичность были выражены в таких видах искусства, как архитектура и скульптура.

Следует, однако, подчеркнуть, что антропоцентризм имеет более глубокий смысл, нежели соответствие с человеческим телом, даже в архитектуре. Как уже отмечалось, пропорции храма и его размеры соотносимы с человеком. Но не с реальным человеком — для этого составляющие храма слишком велики, здание «предполагало» героя, титанического человека, оно возвышает человека и приобщает его к миру высоких и могучих явлений. Такая архитектура становится важной силой в духовной культуре греческого общества, воспитывает в человеке гражданина.

Принципом патриотизма проникнута и такая черта античной культуры, как состязательность: она характеризует все сферы жизни. Главную роль играли состязания

художественные — поэтические и музыкальные, спортивные, конные. Греческий агон (борьба, состязание) олицетворял характерную черту свободного грека: он мог проявить себя прежде всего как гражданин полиса, его личные заслуги и качества ценились только тогда, когда выражали идеи и ценности полиса, городского коллектива. В этом смысле греческая культура была безлична. Легенда гласит, что замечательный афинский скульптор Фидий, посмевший на щите Афины Промахос, огромной статуи Акрополя, изобразить себя в образе бородатого воина, был едва не изгнан из Афин.

Наиболее ярким выражением античного агона стали знаменитые Олимпийские игры, которые Греция подарила миру. Истоки первых олимпиад теряются в древности, но в 776 г. до н.э. было на мраморной доске впервые записано имя победителя в беге, и этот год считается началом исторического периода Олимпийских игр. Местом Олимпийских празднеств была священная роща Альтис. Место выбрано очень удачно. Все постройки, и ранние, и более поздние — храмы, сокровищницы, стадион, ипподром, — возведены в ровной долине, обрамленной мягкими, покрытыми густой зеленью холмами. Природа в Олимпии как бы проникнута духом мира и благоденствия, который устанавливался на время Олимпийских игр. В знаменитом храме Зевса Олимпийского (V в. до н.э.) находилась статуя . бога, созданная Фидием и считавшаяся одним из семи чудес света. Древние авторы писали, что, взглянув на нее, человек чувствовал, как светлеет и успокаивается его душа. В священной роще тысячи зрителей разбивали свой лагерь. Но съезжались сюда не только ради состязаний, здесь заключались торговые сделки, поэты, ораторы и ученые выступали перед зрителями со своими новыми речами и произведениями, художники и ваятели представляли на суд присутствующих свои картины и скульптуры. Государство имело право оглашать здесь новые законы, договоры, другие важные документы. Раз в четыре года устраивался праздник, равного которому античность не знала, — праздник духовного общения лучших умов и самых блестящих талантов Греции. Афинская Академия — роща, посвященная афинскому герою Академу, — прославилась и тем, что здесь позднее начинались самые интересные состязания бегунов — бег с факелами.

Позднее к Олимпийским прибавились Пифийские игры в Дельфах, посвященные Аполлону, Истмийские — в честь бога Посейдона, Немейские — прославлявшие Зевса. Игры давали религиозную санкцию физическим достоинствам — «аретэ» — и мораль-ное право властвования над людьми.

В греческом агоне берет свое начало диалектика — умение вести беседу, опровергая рассуждения и аргументы соперника, выдвигая и доказывая собственные доводы. В таком случае «внимать Логосу» означало «быть убедимым». Отсюда преклонение перед словом и особое почитание богини убеждения Пейто.1

Над поэтическим видением мира возобладали анализ и арифметический расчет, и это означало, что человеческий разум становится более независимым от природы. Некоторые исследователи же считают, что в форме сосудов выражается стремление создать разумную «очеловеченную композицию». Начинает развиваться монументальная скульптура, скульпторы ищут возможности живого и свободного изображения человеческого тела. Но вершиной культуры являются шедевры Гомера.

Истоки «Илиады» и «Одиссеи» Гомера в далеком времени героев-ахейцев, в микенской культуре. Гомер как бы пытается передать слушателям видение давно исчезнувшего мира. Но слепой поэт сумел заглянуть в будущее. Эпические поэмы Гомера представляют собой своего рода кодекс морали, утвердившейся в античной культуре на многие века. Высшей ценностью для знатного воина, героя «Илиады» и «Одиссеи», являются посмертная слава, вечная память о доблестных подвигах. Память сохраняет певец-поэт, который и передает ее потомкам. И эти песни, как и поэмы Гомера в целом, являются носителями педагогических принципов: если хочешь сам быть воспетым, будь таким, как мудрые и доблестные герои Гомера. Таким образом, поэмы Гомера стали и каноном поведения, .и источником знаний, сокровищницей мудрости. От Гомера идут корни греческой и римской поэзии, наследием его жила трагедия.

Рассмотрение индо-буддийского типа культуры при изучении экономической науки обусловлено тем, что индо-буддийский тип культуры представляет собой своеобразный принцип формирования духовных традиций, изменяющих социально-политические ориентации, что свидетельствует о тесной связи индо-буддийского типа культуры с той сферой жизнедеятельности общества, которая имеет непосредственное отношение к экономической сфере.

Буддизм: свобода, как внутренний уход от жизни, полное отрицание бытия

Мы знаем, что мудрецы даосы искали освобождение в слиянии с вечной жизнью природы. Но культура Древнего Востока породила более радикальное учение, целью которого является стремление освободиться не только от власти общества, но и от власти природы, законов самой жизни. И вовсе не случайно, что это учение возникло именно в Индии. Этому способствовали как индийская природа, так и особенности социального строя.

Удушающая жара, сменяющаяся сезоном беспрерывных тропических ливней, буйство растительности, оборачивающееся постоянным наступлением джунглей на крестьянские посевы, изобилие опасных хищников и ядовитых змей — все это рождало у людей чувство униженности перед могучими силами природы, олицетворенными в образах индийских богов. Индийские мифы рисуют этих богов как чудовищных и буйных существ, воплощение непросветленной силы и ярости, необузданной чувственности. И хотя обитатели греческого Олимпа вовсе не отличались благонравием, они все же более человечны по своему образу и поведению. В Индии же, как отмечал русский философ Вл. С. Соловьев, не только для простых людей, но «даже для философа природа была подавляющей силой...» (Соловьев Вл.С. Лекции по истории философии//Вопросы философии. 1989. №6. С. 95-96). А если учесть, что в Индии сложилась освященная древними верованиями кастовая система, то ясно, что жажда освобождения здесь должна была выразить себя в гораздо более радикальной форме, чем это было у даосских мудрецов.

Весь эмпирический мир с его исступленным буйством природных стихий и жестким кастовым делением (когда люди не равны не только перед обществом, но и перед богами) воспринимался тонко чувствующим человеком как наваждение, не несущее ничего, кроме разочарования и страданий. Более того, это было бесконечное, навязчивое наваждение, поскольку индийцы верили в переселение душ. Страдания не заканчивались со смертью, ибо душа обретала новую жизнь, возрождаясь в другом теле и потеряв память о прежнем воплощении. Добро и зло прошлой жизни с необходимостью влекли за собой (в этом и состоял закон кармы) награду или возмездие в следующем воплощении. И даже самоубийство не освобождало от пут жизни, ибо за ним следовали новое рождение и возмездие — и так без конца. Даже боги не были избавлены от закона кармы.

Мир виделся мудрецам как нескончаемая цепь страданий и воплощений, и сотни аскетов-отшельников уходили в леса, стремясь через самоограничение и истязание плоти внутренне вырваться из удручающих пут жизни. Но их победы и поражения оставались их личным достоянием: они не проповедовали народу, глубоко почитавшему их монашеский подвиг, занимаясь лишь с узким кругом избранных учеников. И лишь Гаутама, сын раджи небольшого княжества (VI в. до н.э.), попытался найти путь внутреннего освобождения, в принципе доступный для каждого, независимо от касты. Шесть лет провел он в скитаниях и в самоотречении и лишь на седьмой год почувствовал себя Буддой (буквально — просветленным), обретя полноту внутренней свободы. Буддизм как мировая культурная традиция начинается с того момента, когда Гаутама захотел сделать свое просветление всеобщим достоянием и начал свою проповедь (см.: Мень А. История религии. В 7 т. М., 1992. Т. I).

Если весь чувственный мир — мир страстей и привязанностей — есть лишь порабощающее человека наваждение, то надо внутренне вырваться из него, освободиться из-под власти кармы, обрекающей на все новые и новые рождения. И хотя для этого мудрый должен отказаться от своих чувств, сама буддийская проповедь бесстрастия была исполнена подлинной страсти. Только эта страсть не привязывала человека к миру, а, напротив, вырывала из него, уничтожая истоки всякой привязанности.

Итак, вырваться, внутренне освободиться от пут жизни, смерти, уйти... но куда? Разве сам человек изнутри не подчинен всецело этому миру? Пораженный в самое сердце несовершенством бытия, Гаутама обретает ответ в собственном просветлении, пытаясь потом выразить в словах то, что получено за гранью слов и образов. Смысл учения Будды — Гаутамы можно выразить так: освобождение обретается в нирване — внутреннем состоянии, где угасают все чувства и привязанности, а вместе с ними — и весь открывающийся человеку мир. Собственно, слово «нирвана» буквально означает «зачахание», «угасание». «Мудрые, — говорил Будда, — угасают, как лампады» (цит. по: Мень А. История религии. В 7 т. М., 1992. T.I. С. 143). Это внутреннее угасание освобождает человека и от его страдающего «Я», и от самой жажды жизни, влекущей все живые чувства к новым и новым перерождениям. Тем самым, разрывая власть кармы, мудрец до конца растворяется в блаженной пустоте абсолютного покоя. Просветление же — это преддверие окончательной нирваны, которая полностью разрывает всякую связь с жизнью.

Здесь, пожалуй, необходимо небольшое философское пояснение. Нирвана — это не . просто покой или голое ничто (там же. С. 144-146). Все гораздо тоньше. Смысл нирваны в том, что она ставит человека по ту сторону необходимости, и в этом значении нирвана равна свободе. Однако в нирване нам открывается лишь негативная сторона свободы — это свобода, взятая лишь как отрицание всякой зависимости, «свобода от...». Подлинная же свобода не только отрицает, но и утверждает — утверждает бытие человека как личности, его самое ценное достоинство и неисчерпаемые творческие силы. Но открытие личности лежало за пределами духовного горизонта той далекой эпохи, и поэтому полная свобода открылась Будде как полнота отрицания: нирвана лежит не только по ту сторону необходимости, но и по ту сторону всякого бытия. Нирвана освобождает человека не только от необходимости, но и от собственного «Я», от всякого положительного содержания и потому не может быть вполне адекватно выражена ни в слове, ни в образе. Иными словами, в нирване мы видим трагедию свободы, не обнаруживающей в себе никакого положительного содержания (см.: Соловьев Вл.С. Лекции по истории философии //Вопросы философии. 1989. №6. С. 91).

Для «просветленных» окончательная нирвана — это полное освобождение, полный уход от мира, но для непосвященного наблюдателя это должно восприниматься как небытие, смерть (пусть и блаженная смерть). Однако истинный буддист никогда не согласился бы с такой трактовкой. Ведь если посмотреть на весь процесс изнутри, с точки зрения входящего в нирвану, то здесь уже нет никаких различий между жизнью и смертью, «Я» и «не Я», добром и злом, а только такая «внутренняя» точка зрения и значима для буддизма. Но сам Будда отказался сразу же после просветления навсегда покинуть этот мир, ибо счел своим долгом указать другим людям путь к спасению и свободе.

Суть своего учения Гаутама выразил в четырех «благородных» истинах. В предельно кратком изложении они выглядят следующим образом.

1. Сущность жизни есть страдание.

2. Причина страданий — желания и привязанности.

3. Чтобы избавиться от страданий, надо с корнем вырвать желания и привязанности.

4. Для этого существует путь внутреннего самопреобразования из восьми ступеней (так называемый восьмеричный путь), ведущий к просветлению, а через него к нирване.

Но самое парадоксальное в буддизме — это не нирвана, а буддийская этика. Если сравнивать буддийскую и христианскую морали, мы с удивлением откроем как их внутреннее сходство, так и глубочайшую внутреннюю противоположность. Именно в буддизме нравственная оценка впервые была распространена не только на сами поступки, но и на их внутренние мотивы, что делает буддизм созвучным христианству. Не только злые деяния, но и злые помыслы ухудшают карму и влекут за собой злосчастные перерождения, отдаляя от нирваны. Более того, нравственное отношение распространяется здесь не только на человека, но и на все живые существа, являющиеся ступеньками в цепи жизненных воплощений. Отсюда вытекает стремление во что бы то ни стало не вредить ничему живому. Однако (и в этом-то и состоит парадокс), для буддиста нравственность не обладает самостоятельной ценностью, ибо она никак не связана с природой конечной цели — нирваны. Как замечает А.Мень, в буддизме «человек должен быть добр ко всем, но не во имя добра, а во имя освобождения от власти зла» (Менъ А. История религии: В 7т. М., 1992. Т. III. С. 148). А само освобождение — нирвана — есть то состояние, где царит абсолютный покой и уже нет различия между добром и злом, любовью и ненавистью, жизнью и смертью.

Однако учение Гаутамы оставляло множество возможностей для дальнейшего развития. С течением времени возникали новые направления, множество самых разнообразных сект и философских школ. Вообще характерной чертой буддизма всегда была открытость его догматической системы, готовность включать в себя новые (подчас весьма далекие от первоначальных) постулаты (см.: Абаев Н.В. Чанъ-буддизм и культура психической деятельности в средневековом Китае. Новосибирск, 1983. С. 75; Васильев Л.С. История религий Востока, 2-е изд. М., 1988. С. 229).

В I веке нашей эры появляется новый вариант буддизма, названный его сторонниками Махаяной в отличие от исходного — Хинаяны (термины «Махаяна» и «Хинаяна» переводятся соответственно как «широкий путь» и «узкий путь»). Махаяна — это прежде всего попытка ввести любовь и сострадание в круг буддийских догматов. Этический идеал Махаяны — не аскет, погруженный в безразличие нирваны, а бодхисаттва — святой, ставший Буддой, но давший обет не покидать мир до тех пор, пока последняя пылинка не достигнет состояния Будды. Это нововведение совершенно по-новому расставило этические акценты, но и оно не могло изменить главного: священная конечная цель — нирвана — по-прежнему оставалась по ту сторону любви и ненависти, добра и зла.

Махаяна была гораздо более доступна для понимания простого человека, ибо ввела в свой обиход обычные для религии представления: множество заступников — бодхисаттв, наделенных сверхъестественной силой и способных отзываться на любовь и моления верующих; рай и ад как промежуточные звенья на пути к окончательному успокоению в нирване; культ, вбиравший в себя множество местных божеств, истолковываемых в буддийском духе; будущий спаситель — Будда Матрейя, призванный окончательно освободить все живое, и т.д. Особое место здесь занимает буддизм секты чань (японское название — дзен) (см.: «Книга поучений шестого патриарха [Хой-нзча]» («Лю-изу Танъ-цзин») //В кн.: Заводская Е.В. Эстетические проблемы живописи старого Китая. М., 1975. С. 304-335; Судзуки Д.Т. Основы Дзен-Буддизма //Дзен-Буддизм. Бишкек, 1993; Абаев Н.В. Чанъ-буддизм и культура психической деятельности в средневековом Китае. Новосибирск, 1983).

Универсальность и гибкость буддизма позволили ему распространиться по всему миру. Буддизм выразил себя в многообразных направлениях восточной философии, в искусстве, в различного рода боевых искусствах (это прежде всего относится к чань- или

дзен-буддизму, см.: Абаев Н.В. Там же). Буддизм с его обещанием полного освобождения от собственного «Я» и всех связанных с ним проблем нередко обретает последователей и на современном Западе.1

Следующий тип культуры, рассматриваемый в данном курсе, — так называемый конфуцианско-даоистский тип, имеющий культурные каноны древнекитайской цивилизации. Данный тип культуры представляет интерес для изучающих экономическую науку с точки зрения рассмотрения таких его аспектов, как социальная этика, административная практика, культ предков, которые имеют неопределенное отображение в экономическом пространстве.

Совмещение человечности и государственности конфуцианской культуры

Человек никогда не сможет смириться с тем, что возвышается над ним, как чуждая ему сила. Дух всегда восстает против безразличной к нему необходимости, и если он не может ее побороть, то стремится хотя бы приручить, направляя в соответствующее себе русло. Всякая подавляющая человека необходимость есть вызов человеческому духу, который стремится найти достойный ответ и выразить его в формах культуры. Применительно к общественно-политической жизни Древнего Китая этот ответ попытался найти Конфуций (VI до н.э.). Конфуций — латинизированное произношение китайского Кун-пзы, т.е. «учитель Кун». За четыре столетия конфуцианство завоевало умы и сердца людей и во II веке до н.э. стало официальной идеологией императорского Китая. На протяжении более чем двадцати столетий идеи Конфуция были духовной основой общественной жизни., оказав глубочайшее влияние на историю и национальный характер китайцев. Конфуцианство также распространилось по странам Юго-Восточной Азии, оказав огромное влияние на взаимоотношения человека и государства не только в Китае, но и в Японии, Корее, Вьетнаме.

Главной заслугой конфуцианства было стремление совместить государственность и человечность, понимаемые в духе восточной традиции. Конфуций предлагает распространить принцип отношений в большой семье (клане) на все общество и осуществить это с помощью традиционного для Китая ритуализированного этикета — правил «ли» («ли» переводится как благопри-стойность, этикет, ритуал). «Ли» не есть выражение любви или индивидуальной привязанности. Но «ли» не являются и чисто формальными отношениями (типа юридического закона), ибо основаны на чувстве кланового единства и семейного долга. «...Сплотить Поднебесную в одну семью... это не пустое мечтание», — думали конфуцианцы, вдохновляясь примерами древности («Лао-цзы»//Древнекитайская философия. Собр. текстов. В 2 т. М., 1973. Т. 2. С. 105). Теперь этот ритуали-зовашшй этикет становился не только семейной, но и государственной нормой. Отношения государя и подданных здесь строятся по образцу отношений «отца» (главы клана) и «сыновей» (младших в иерархии кланового родства), и каждый должен исполнять положенную ему социальную роль с тем же искренним старанием, что и семейные обязанности: «Государь должен быть государем, сановник — сановником, отец — отцом, сын — сыном» («Лунь юй»//Древнекитайская философия. Собр. текстов. В 2 т. М., 1972. Т. 1. С. 160).

Естественно, что такие отношения требуют взаимности. Конфуцианская взаимность не отрицает социально-семейной иерархии, а, напротив, исходит из нее. Каждому положено от других то, что соответствует его семейному и социальному статусу.

Назначение конфуцианской этики можно сформулировать следующим образом: через ритуализированный этикет — к воспитанию «благородного мужа», являющегося основой

общества и государства. Именно доминирование этического момента определяет специфику конфуцианской теории государственного управления.

С точки зрения современного европейца такой подход выглядит наивной утопией. Однако на самом деле идеи Конфуция были весьма практичны для своей эпохи. Ведь Конфуций имел в виду не мораль, основанную на личной совести, а мораль, целиком построенную на чувстве стыда и корпоративного долга (во-первых, мораль совести еще не существовала, а во-вторых, было бы и вправду наивно полагаться на личную совесть как основу и средство управления государством).

Итак, конфуцианство отстояло «человечность» (жэнь) и относительную автономность общества перед деспотизмом государственной власти, но сделало это через опору на традиционные семейно-клановые связи и безраздельное подчинение человека своему клановому долгу. Поэтому сокровенную суть конфуцианства можно выразить так: это была программа совмещения восточной государственности с принципом человечности через построение «тоталитаризма с человеческим лицом».

Даосизм: свобода как растворение в природе

Конфуцианцы надеялись исчерпать человеческое сердце и гармонизировать жизнь с помощью ритуализированного этикета. Однако человеческое сердце неисчерпаемо, и путь его нельзя вычислить. Поэтому не случайно, что одновременно с конфуцианством появилась совершенно иная ветвь китайской культуры, совершенно новое учение о жизни (и вместе с тем — способ жизни). Оно отвергало попытку запрограммировать человека, опутав его ритуалом, и исходило из бесконечной глубины человека. Но древность не знала человеческой личности. Поэтому, когда мудрецы обнаруживали внутреннюю бесконечность и универсальность человека, они, как правило, связывали их с природой. Создатель нового учения — Лао-цзы — считал, что человек открывает истоки своей бесконечности через следование естественности и слияние с бесконечным путем великой жизни природы. Отсюда и название учения — даосизм (иероглиф «дао» буквально переводится как «путь»).

Если конфуцианство занято судьбами семьи, общества и государства, то даосизм обращен прежде всего к судьбе человека, к человеческой жизни как таковой. Творцы даосизма Лао-цзы (IV—III вв. до н.э.) и Чжуан-цзы (369—286 гг. до н.э.), каждый по-своему, выражают ощущение мимолетности бытия, драматизма индивидуального существования, на миг восставшего из тьмы небытия и устремленного к неизбежному концу. «Жизнь человека между небом и землей похожа на стремительный прыжок белого коня через скальную расщелину: мгновение — и она уже промелькнула и исчезла. [...] Одно изменение — и начинается жизнь, еще одно изменение — и начинается смерть» («Чжуан-цзы» //Древнекитайская философия. Собр. текстов. В 2 т. М., 1972. Т. 1. С. 281). Слава и богатство, сладкие мгновения торжества и успеха не имеют подлинной ценности, ибо «перед лицом жизни и смерти все вещи одинаковы» («Чжуан-цзы». С. 278.).

Когда недеяние достигает совершенства, исчезает сковывающий душу страх смерти. Ведь истина человека — в единой жизни космоса. Тот, кто познал это, неуязвим для любой опасности, ибо она прежде всего поражает изнутри, ломая психику человека. Но тот, «кто умеет овладеть жизнью, идя по земле, не боится носорога и тигра, вступая в битву, не боится вооруженных солдат. Носорогу некуда вонзить в него свой рог, тигру негде наложить на него свои лапы, а солдатам некуда поразить его мечом. В чем причина? Это происходит оттого, что для него не существует смерти» («Дао дэ изин». С. 129).

Казалось бы, даосизм и искусство должны быть бесконечно далеки друг от друга, ибо что общего между бесстрастием даосского отшельника или мастера-бойца (а это часто совмещается- в одном человеке) и вдохновением художника, улавливающего тончайшие оттенки чувства? Однако на самом деле все обстоит гораздо сложнее и интереснее. Ведь бесстрастие даосского мудреца вовсе не равнозначно эмоциональной туповатости,

а даосский идеал «пустоты сердца» не имеет ничего общего с душевной опустошенностью, например, лермонтовского Печорина и схожих с ним «лишних людей», описанных русской литературой XIX века. Наоборот, мудрец постоянно сохраняет детскую свежесть и остроту эмоционального восприятия. Ведь «пустота сердца» здесь означает, что сердце становится подобным чистому зеркалу, не замутненному безумием страстей и отражающему текучую гармонию дао.

Такое мироощущение легло в основу искусства Древнего Китая и всей Юго-Восточной Азии. Обращаясь к природе, человек хотя бы на время вырывался из тисков ритуализированной социальной и семейной жизни. Искусство выражало это чувство в символических формах и делало его фактом культуры.

Во II—III веках н.э. даосизм расщепляется на так называемый неодаосизм (это современный европейский термин) и религиозный даосизм со специфической мистикой и культом.

В отличие от первоначального учения Лао-цзы и Чжуан-цзы неодаосизм был адаптирован к условиям социально-государственной жизни и не требовал отказа от участия в государственных делах. Напротив, в обновленном даосизме Конфуций стал почитаться в качестве одного из величайших мудрецов и учителей жизни. Однако в новой форме сохранился дух даосизма и именно здесь родился знаменитый художественный стиль «ветра и потока» (фэнлю) (см.: Бежин Л.Е. Под знаком «ветра и потока». Образ жизни художника в Китае Ш—IV вв. М., 1982; Китайская пейзажная лирика. М., J984).1

Следующий тип культуры — христианский — раскрывает характер связи между различными сферами жизнедеятельности общества: правами и обычаями, характером поселений, работы, постановкой воспитания, экономикой, общественно-политическим устройством, наукой, техникой, искусством и всеми формами проявления объективного духа народа с христианским типом культуры. Отражаясь на всех сферах жизнедеятельности, культурный пласт влияет и на экономическую жизнь в христианском обществе как непосредственно, так и опосредованно через воздействие на те сферы жизнедеятельности, которые находятся во взаимодействии с экономикой.

Коренное отличие христианства от. языческих верований

Для того чтобы поставить вопрос об исторических предпосылках христианства, необходимо обратить внимание на черты христианского Бога, резко отличающие его от богов языческой Эллады. Во-первых, в христианстве мы видим единого Бога в отличие от множества богов-олимпийцев. Во-вторых, христианский Бог есть творец и властелин мира в отличие от греческих богов, олицетворяющих мировые силы и подчиненных космическому порядку. Но есть и еще более серьезные отличия, связанные с пониманием человека и с соотношением божественного, человеческого и природного.

Христианский Бог — это надмирньш Дух, свободно творящий не только природу, но и человека. При этом человек лишь отчасти принадлежит природе, он прежде всего выступает как личность, т.е. сверхприродное «Я» с его свободой, уникальностью, способностью к творчеству. Личность есть образ Божий в человеке. Иными словами, в человеке есть что-то божественное, но это «что-то» — не природная сила, а способность быть личностью. Таким образом, христианская культура открывает и обосновывает абсолютную значимость человеческой личности, творчества и свободы. Правда, способы осмысления и практической реализации этого духовного открытия были весьма различны на различных стадиях развития христианской культуры.

Исторические предпосылки христианства

Вера во всемогущего Бога берет свое начало в иудаизме — религии древних евреев. Эта вера выражает трагическую историю народа, описанную в Ветхом Завете — собрании книг, священных как для иудаизма, так и для христианства. Ветхозаветная история исполнена скитаний и надежды, горечи вавилонского и египетского плена (см.: Менъ А. История религии. В 7 т. М., 1992. Т. V). И, конечно же, такая история породила религию, в корне отличную от эллинской. Боги Эллады выражали доверие эллинов к сложившемуся порядку мироздания, их надежду на достойную жизнь в одной из ниш божественного космоса. Но для древних евреев наличный космос был миром изгнания и плена. Боги, олицетворявшие силы этого космоса, были подчинены его судьбе, которая для евреев была злосчастной. Люди нуждались в надежде, и дать ее мог лишь Бог, который сам был творцом мира и властелином космической судьбы. Так сформировался первоначальный вариант иудаизма — самой древней монотеистической религии.

Бог древних евреев, Бог Ветхого Завета, был прообразом христианского Бога. Собственно говоря, для христианства это один и тот же Бог, меняются лишь его отношения с человеком. Так, ветхозаветная вера рассматривается как подготовка к Новому Завету, т.е. новому союзу человека с Богом. И действительно, несмотря на существенные различия представлений Ветхого и Нового Заветов, именно у ветхозаветных мудрецов впервые появляются те духовные запросы, на которые смогло ответить христианство. Но вначале остановимся на различиях.

Если Бог Ветхого Завета обращен ко всему народу в целом, то Бог Нового Завета обращен к каждой личности. Ветхозаветный Бог большое внимание уделяет исполнению сложного религиозного закона и правилам повседневной жизни, многочисленным ритуалам, сопровождающим каждое событие. Бог Нового Завета обращен прежде всего к внутренней жизни и внутренней вере каждого человека.

Однако уже в Ветхом Завете мы видим жажду человека подлинной встречи с Богом и стремление духовно освободиться от подчинения внешней стороне жизни. Эти мотивы прежде всего выражены в книге Иова и книге Экклезиаст (Менъ А. История религии. В 7 т. М., 1992. Т. VI, гл. 11-13). Это стремление к духовному преодолению внешней стороны бытия особенно проявляется на рубеже нашей эры, ибо народ вновь попадает под власть чужеземцев, которыми на этот раз стали римляне. В ветхозаветной истории Бог исполнил свое обещание, дал народу место для самостоятельной жизни. Теперь же оставалось только ждать Спасителя, который, по верованиям древних иудеев, должен был спасти весь народ и стать во главе царства. Но Спаситель (по-гречески — Христос) не приходил, и оставалось только задуматься: а может быть, ожидаемое спасение будет иметь вовсе не национально-государственный, а духовный характер? Именно с такой проповедью и выступил Иисус.

Христианство как духовный стержень европейской культуры

На наш взгляд, из сомнения в достоверности отдельных биографических деталей нельзя делать вывод о том, что проповедник Иисус никогда не существовал как историческое лицо. В таком случае становятся чудом само возникновение христианства и тот духовный импульс, который (при всех частных разногласиях) объединяет и ведет за собой авторов Евангелий (они складывались в конце I—начале II вв. н.э.) и сплачивает первые христианские общины. В конце концов, этот духовный импульс слишком гениален и силен, чтобы быть просто результатом согласованной выдумки.

Высшей религиозной целью христианства является спасение. Специфика христианского понимания спасения выражается в догматах триединства и Боговоплощения. Бог извечно имеет три равноценных лица (личности) — Отец, Сын, Святой Дух, — объединенных единой божественной сущностью («Природой») и имеющих единую волю. При этом христианское богословие требует «не смешивать и не разделять сущности». Спасителем (Христом) выступает одно лицо единого Бога (Бог-Сын). Бог-Сын воплощается в человеческую природу («вочеловечивается») и становится Иисусом из Назарета, чтобы искупить первородный грех и создать условия для восстановления богоподобия человека. «Бог стал человеком, чтобы человек мог стать богом», — говорили отцы Церкви. (Правда, человек призван стать не богом «по природе», а «богом по благодати»). Спасение требует от человека духовных усилий и прежде всего веры, но самостоятельно спастись невозможно, для этого требуются обращение к Иисусу Христу и действенное вмешательство самого Спасителя. Путь спасения — это путь уподобления Иисусу: духовное слияние с личностью Христа и (с Его помощью) очищение и преображение своей греховной природы, что ведет человека к окончательному избавлению от власти греха и смерти. Однако в силу последствий первородного греха человек не может избегнуть телесной смерти. Но душа человека и его личность (духовное «Я») бессмертны.

Путь к спасению и вечной жизни в единстве с Богом для человека лежит через физическую смерть; этот путь проложен смертью и телесным воскресением Иисуса Христа. Спасение возможно лишь в лоне Церкви, которая есть «тело Христово»: она объединяет верующих в одно мистическое тело с «обоженной», лишенной греха человеческой природой Христа. Богословы сравнивали единство Церкви с единством любящих супругов, сливающихся любовью в одну плоть, имеющих одни желания и волю, но сохраняющих себя как свободные личности. Христос есть глава этого единого, но многоликого церковного тела, подобно тому как муж есть глава брачного союза (отсюда самоназвание монахинь:

«невесты Христовы»).

Христианская нравственность исходит из самоценности личности (личность есть «образ Божий» в человеке) и неразрывной связи добра, истины и свободы. «...Познаете истину, и истина сделает вас свободными», «Всякий, делающий грех, есть раб греха», — говорил Иисус (Ин. 8:32,34). При этом добро и истина выражаются не в безличных формальных правилах, а в самой личности Иисуса Христа; отсюда — принципиальная неформализуемость христианской нравственности, которая по самой своей сути есть нравственность свободы. Выражая свободу человека, подлинно христианская вера держится не на страхе и внешнем долге, а на любви, направленной к Христу и к каждому человеку как носителю образа Божия: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше» (1-е поел. Коринф. 13:13).

Добро творится человеком на путях применения свободной воли во имя личности и любви: «Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь» (1-е Ин. 4:8). Иное применение свободной воли оборачивается ее самоотрицанием и духовной деградацией человека. Таким образом, в человеческой свободе содержится не только возможность добра, но и риск зла. Зло есть ложное применение свободы; истиной свободы является добро. Поэтому зло не имеет самостоятельной сущности и сводится лишь к отрицанию добра: все якобы самостоятельные определения зла на поверку оказываются лишь определениями добра, взятыми с обратным знаком.

Зло родилось как неправильное решение свободного духа, но через первоначальное грехопадение укоренилось в человеческой природе, «заразило» ее. Отсюда специфика христианского аскетизма: он борется не с самой по себе природой человека, но с живущим в ней греховным началом. Сама по себе человеческая природа богоподобна и достойна одухотворения и бессмертия (этим христианство отличается от платонизма, гностицизма и манихейства). Человека ждет телесное воскресение: после Страшного суда праведникам уготовано телесное бессмертие в новых, преображенных телах. Поскольку человеку трудно совладать с укоренившимися в его природе греховными желаниями, он должен смирить гордыню и вручить свою волю Богу; в таком добровольном отказе от своеволия и обретается подлинная, а не мнимая свобода.

В христианстве нравственные нормы обращены не к внешним делам (как это было в язычестве) и не к внешним проявлениям веры (как в Ветхом Завете), а к внутренней мотивации, к «внутреннему человеку». Высшей нравственной инстанцией являются долг, стыд, совесть и честь. Долг выражает внешние отношения между человеком и Богом, человеком и обществом; стыд и честь выражают внешнюю целесообразность природы и общества. Совесть же есть голос свободного духа, делающего личность независимой от природы и общества и подчиняющего ее только собственной высшей правде. Можно сказать, что христианский Бог — это высшая правда человеческой совести, олицетворенная и обожествленная— благодатный смысл всего бытия: «...Закон дан через Моисея, благодать же и истина произошли через Иисуса Христа» (Ин. 1:11); « есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе истине» (Ин. 4:24). Поэтому человек должен приобщиться к духовной истине, как бы заново родиться от нее: «Рожденное от плоти - плоть, а рожденное от Духа есть дух... Должно вам родиться свыше» (Ин. 3:6-7).

Вера в бессмертие души и в Страшный суд играет огромную роль в христианской религиозности. Возвышая человека как свободное и богоподобное надмирное существо, христианство не может освободить человека от необходимости жить и умирать в мире, где нет справедливого воздаяния за добро и зло. Вера в бессмертие души и загробное воздаяние призвана дать человеку не только знание, но непосредственное ощущение абсолютной силы нравственных начал христианства.

Важнейшей составной частью христианства является эсхатология — учение о конце света, втором пришествии Христа, телесном воскресении мертвых и Страшном суде, после которого на земле под новым небом должно утвердиться царство праведников.

На протяжении двух тысячелетий в христианстве возникли различные направления. Из них наиболее известны три: католицизм, православие, протестантизм.1

Рассмотрение мира исламской культуры при изучении экономической науки позволяет последовательно различать идею монотеизма, раскрывающего сущность монополии в экономике, идею абсолютного предопределения человеческих поступков, раскрывающую значимость расчетной подготовки экономического действия, теократическую идею социального мира, раскрывающую сущность и обусловленность экономических отношений.

Возникновение ислама. Пророк Мухаммед

Ислам — самая молодая из мировых религий. Она возникла в VII в. н.э. на Аравийском полуострове.

Аравия — зона пустынь, небольших цветущих оазисов, невысоких гор. Ее берега омываются морями, а узкие прибрежные полосы наиболее благоприятны для жизни. Издревле эта земля была населена различными семитскими племенами — предками арабов. Именно отсюда, как считают большинство ученых, вышли племена древних евреев, заселивших позже Палестину. Главное занятие местных жителей — скотоводство (верблюды, лошади, овцы). Небольшие разрозненные племена кочевали по огромному малонаселенному пространству. Через Аравию проходили важные торговые пути древности. По их ходу возникали крупные торгово-ремесленные города, одним из которых была Мекка (недалеко от побережья Красного моря, в центре оазиса). Обратите внимание на близость Аравийского полуострова к главным религиозно-культурным центрам того времени, в частности к Палестине.

В религиозном отношении жители Аравии были неоднородны. На севере полуострова большое влияние имело христианство в его монофизитской разновидности. В Аравию переместились многие из тех, кто был не согласен с ортодоксальной христианской Церковью в Византии. Южнее немалое распространение имел иудаизм. Новая религия, которая возникла здесь позже, тесно связана с иудаистскими и христианскими традициями, она приняла от этих религий очень много элементов (этим объясняется, в частности, сходство в именах пророков: Ибрахим — Авраам, Исхак — Исаак, Муса — Моисей, Иса — Иисус и др.). Но самое главное, что было унаследовано мусульманами от иудеев и христиан, — это традиция единобожия. Более того, мусульмане даже обвиняли христиан в многобожии, ссылаясь на то, что Христос, по их учению, — Сын Божий, а Бог, с их точки зрения, един. Несмотря на это, преемственность и связь мусульманства с иудаизмом и христианством очевидна. Эта связь отражена в преданиях. Арабы считают, что они и евреи (как родственные семитские племена) ведут свое происхождение от одного и того же праотца — Авраама (у арабов — Ибрахима), но от разных его сыновей: арабы — от Исмаила, а евреи — от Исаака. По преданию, мать Исмаила — наложница Агарь — была изгнана из дома Авраама по настоянию его жены Сарры, после чего и попала в Аравию, где едва не умерла вместе с младенцем от жажды в пустыне. Исмаил, лежавший на земле между двумя холмами (ныне священные холмы Сафа и Марва), ударил ножкой и породил священный источник Земзем.

Центр и юг полуострова, где аравийские племена жили наиболее замкнутой жизнью, были языческими. Каждое племя имело свой культ, свои святыни, однако под влиянием учения о едином Боге здесь стали складываться общие для всех предков арабов религиозные представления. Единая религия была нужна для предотвращения племенных конфликтов, для усиления контактов и связей между племенами. Ядром, вокруг которого стал складываться общий культ, являлось сильное племя курейшитов, в землях которых лежала Мекка. Именно в этом городе находилась самая уважаемая святыня: в стену святилища, имеющего форму куба («куб» по-арабски «кааба»), был вмонтирован Черный камень, как предполагают — метеорит. Эта святыня в будущем стала одной из главных в исламе. Черный камень символизировал Бога-творца, Бога-покровителя — Аллаха (от ар. ал-шах — божество).1

Общие черты мусульманского вероучения

Догматика мусульманства довольно проста. В основе всего лежит вера в Аллаха — единого Бога. Каждая сура Корана начинается словами «Во имя Аллаха милостивого, милосердного...». Аллах судит людей, он строг, милостив, но самое главное — всемогущ. Все происходит по воле Аллаха. Бог мусульман един, христианскую Троицу они трактуют как уступку многобожию.

Мухаммед — пророк и посланник Аллаха. Библейские персонажи и пророки рассматриваются как его предшественники (Моисей, Иисус, Ной, Авраам, Адам), но все они ниже Мухаммеда.

В исламе есть учение об ангелах (Джибраил — Гавриил, Мисаил — Михаил и др.). У каждого человека — два ангела, сопровождающие его по жизни. Ангелы сторожат рай и ад. Наряду с ангелами существуют и демоны (джинны и их разновидность — шайтаны) — олицетворение зла. Ангелы, джинны и люди созданы Аллахом.

Существуют рай и ад. Рай изображается в виде прекрасного сада с реками из молока, вина и меда. Всем праведникам в раю достанутся очаровательные жены (гурии). Ад же представляет собой воронку, состоящую из кругов. Мучают грешников огнем. После смерти человек попадает в рай или ад в зависимости от своих заслуг и деяний и, разумеется, веры в Аллаха. Но всем умершим еще предстоит Страшный суд. Согласно представлениям мусульман, он будет происходить на Земле, и все люди должны будут пройти над бездной по острию лезвия. Праведники спокойно преодолеют этот путь. Аллах вручит в руку каждому человеку книгу, в которой будут описаны его деяния. Праведники получат ее в правую руку, а грешники — в левую.

Как видно из этого короткого изложения, вероучение мусульман имеет много общего с христианством.

Для шиита не считается безнравственным в случае необходимости прикинуться суннитом.

Это можно объяснить едиными (хотя и далекими) корнями двух мировых религий. Некоторые христианские богословы и религиоведы рассматривают ислам как искаженный и огрубленный вариант христианства, приспособленный к более примитивному общественному укладу. Мнение исламских богословов, естественно, абсолютно противоположно: с их точки зрения, христианство есть «недозревший ислам».

Каждый мусульманин имеет религиозные обязанности — предписания.

Их — пять.

1. Исповедовать веру в Аллаха («Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его», — произносит каждый новообращенный в ислам после ритуального омовения). Вера должна быть искренней — любое лицемерие является непростительным грехом.

2. В течение дня необходимо совершать пятикратную молитву (намаз). Все ритуалы (поклоны, чтения) строго регламентированы, и путать их ни в коем случае нельзя.

3. Мусульманин должен соблюдать пост (ураза), который длится целый месяц, — рамадан. Первоначально он приходился на лето, но после реформы календаря стал приходиться на весну. В течение рамадана отмечаются памятные даты — праздники. В пост нельзя есть и пить в течение всего светового дня (исключение делается для больных и стариков). В эти дни запрещены развлечения, а в мусульманских странах даже отмечается спад деловой активности. В пост нельзя вести военные действия.

При входе в мечеть мусульмане омываются в специальном водоеме для того, чтобы обрести ритуальную чистоту (главным образом омываются лицо, рот и горло). Иногда совершается и полное омовение (после долгого пути, особых случаев осквернения). Так как ислам распространен в южных, жарких и засушливых, странах, допускается «омовение» песком. Внутри мечети молящиеся пребывают без обуви, которую снимают при входе. Пол мечети устлан коврами. Женщины молятся отдельно от мужчин в отгороженных частях зала либо на верхних галереях. Главная мечеть в городе называется соборной. Главная мечеть всех мусульман находится в Мекке (с храмом Кааба посередине).

Священнослужители в исламе не несут на себе особой божественной благодати. Они являются знатоками Корана, ритуалов, просто хорошо образованными людьми. В богослужении участвуют имамы (руководители), хатыбы (проповедники) и муэдзины (призывающие к молитве). Имамам соответствуют муллы (от ар. маула — господин, повелитель), которые могут действовать и вне мечети (например, быть судьями, преподавателями). Мулла обычно выбирается верующими из своей среды. Мусульманские священнослужители проходят подготовку в специальных учебных заведениях — медресе (от ар. Мадраса — изучать). Глава большого территориального объединения мусульман-суннитов и высшее духовное лицо называется муфтий (с ар. — высказывающий мнение).

Положение женщины в исламе подчиненное, существует традиция многоженства. Согласно традиции женщина обязана скрывать свое лицо и очертания фигуры под паранджой. Женщина создана для обслуживания и услады мужчины. Европейцы с удивлением отмечают, как в исламских странах мужчина может идти налегке, а женщина, идущая рядом, несет тяжелый чемодан. Вместе с тем мужчина обязан заботиться о своих женщинах — членах семьи, не проявлять к ним жестокости. Распространенное у нас понятие гарем (букв. - запретный) означает женскую часть дома, где живут мать, сестра, жена, дочь. Таким образом, гарем — это не обязательно свидетельство многоженства. Вход в гарем для посторонних запрещен.

Каждый мусульманин обязан участвовать в джихаде, хотя, как вы знаете, джихад трактуется в исламском богословии неоднозначно (существует нравственная трактовка). Совокупность правил поведения мусульманина в общественной и личной жизни называется шариат (букв. - правильный путь). В исламском обществе существуют специальные религиозные суды шариата. Вообще порядки в мусульманских странах отличаются большой строгостью. Это должны учитывать все туристы-европейцы, приезжающие в такие страны. В последние годы некоторые русские, привыкшие к тому, что общественные нормы достаточно условны, а за соблюдением законов государство строго не следит, попадают в сложное положение, не учитывая, например, что в странах ислама запрещено употребление алкоголя. Очень внимательны к своему поведению должны быть женщины, особенно прибывшие в эти страны без сопровождения мужчин. Уважение к чужим обычаям — отличительная черта и норма всякого культурного и цивилизованного человека, в гостях следует жить по законам, установленным хозяевами.

Кроме еженедельного празднования пятницы мусульмане отмечают еще несколько праздников, 27 числа месяца рамадан празднуется «Ночь предопределении». Именно в эту ночь было начато ниспослание Корана Мухаммеду. Все мусульмане проводят ее, бодрствуя и, как правило, в мечети. Считается, что в эту ночь происходят чудеса. По окончании постного месяца празднуется ураза-байрам — радостный праздник «разговения», длящийся 3-4 дня и сопровождающийся раздачей милостыни и походами на могилы предков.1