СПЕКТР ЭФФЕКТИВНОСТИ ИНСТИТУТА

неэффективность              эффективность

о

« + »

институциональная

ловушка

Дисфункциональные состояния

Рис. 4.15. Шкала эффективности институтов

на рис.

Институциональная ловушка описывает явление локализо- ванно, предполагает дифференцированные мероприятия по преодолению такого состояния. Концепция экономической дисфункции института предлагает системный взгляд на проблему институциональной динамики, возникновения и устойчивого существования правил (институтов) различной эффективности. Главным ее преимуществом является то, что она позволяет рассмотреть причины возникновения неэффективности институтов, определить саму эту неэффективность как потерю качественных характеристик функционирующей нормы и сужения монетарного обеспечения работы конкретных институтов. Перспективы этого подхода видятся в количественном представлении дисфункции, решении проблемы ее измерения и измерения эффективности (неэффективности) работающих институтов.

Одним из способов противодействия возникновению дисфункциональных состояний институтов и шире - экономических систем является институциональное планирование. Функция институционального планирования исполняется человеком, при этом создаваемые им институты могут выполнять функции общественных благ, поэтому для них должны быть характерны те

же эффекты, которые проявляются при рассмотрении проблемы воспроизводства и использования общественных благ. Действительно, человек в качестве биологической системы функционирует определенное время, а затем умирает.

Предотвратить дисфункцию института или снизить ее глубину возможно еще на этапе его проектирования и введения в действующую институциональную структуру. Для этого требуется реализовать некоторые принципы институционального планирования, которые обеспечат необходимое качество каждого из перечисленных выше параметров качества института. Это принципы:

1. целевой заданности;
2. определения области приложения;
3. функциональной полноты;
4. необходимого разнообразия;
5. восприятия нормы;
6. устойчивости к изменениям;
7. монетарного наполнения.

Однако реализации принципов институционального планирования, которые подробно описаны в книге “Институциональная теория.

Примеры дисфункций - состояния, при которых резко снижены качественные характеристики институтов, применительно к российской экономике, могут быть представлены следующим образом.

Пример № 1. Институт акционерного капитала (собственности).

Приватизация в России 1990-х годов явилась, с одной стороны, процессом возрождения не существовавшей в течение длительного времени акционерной собственности. Формально возродив этот вид собственности, приватизация, с другой стороны, стала процессом разрушения как самого института собствен

ности, так и объектов, которые вновь становились акционерной собственностью. Причина состояла в неверно выбранном алгоритме реформ в России и крайне неэффективной модели самой приватизации.

Воспроизводимый в экономике культ обогащения и обособления одновременно с устранением государственного сектора и отсутствием обоснованной и продуманной правительственной политики коренным образом изменял назначение приватизации - ее цель, функции как системно-институционального мероприятия и важного инструмента политики транзитивного управления. По существу, политика приватизации в России в это время стала политикой разрушения собственности. Не случайно при всех недостатках современной статистики тем не менее статисти

ческие службы отмечают сокращение национального богатства России за период 1990-х годов почти в 2 раза. Безусловно, такая динамика не может быть исключительно эволюционной, т.е. результатом генетических факторов, заложенных в природе экономической системы, а является телеологической, иначе - управляемой, т.е. выступает результатом экономической политики трансформации.

Современная экономическая теория рассматривает данный комплекс вопросов, связанных с принятием макрорешений транзитивного характера, на основе анализа проблемы общественного выбора и в рамках теории групп. Вне всяких сомнений, финансовая элита и правящий истеблишмент в значительной степени определяют вектор макроэкономической политики, особенно в сочетании стандартных приемов экономической политики стабилизации с институциональной модификацией экономики.

Если ввести функцию полезности институциональных преобразований, то применительно к России рассматриваемого исторического периода можно уверенно сказать, что главной целью выступала идея формирования богатой элиты из числа чиновников, директоров крупных и средних промышленных предприятий, банковских, финансовых групп и крупных представителей сырьевого комплекса экономики. Приватизация в этом контексте представляла инструмент реализации поставленной цели. Конечно, поскольку в промышленно развитых странах Запада быстрыми темпами шло формирование элиты знаний - меритократии, постольку фундаментальные цели трансформации российской экономики и глобальной модификации развитых экономических систем не совпадали. На происходящие в России экономические события влияли, как минимум, два фундаментальных фактора: 1) давление прошлого, в смысле неверных историко-правовых оценок того, что было со страной и наблюдается в настоящем; 2) отсутствие понимания траектории, по которой необходимо развивать экономику.

Первый фактор обусловил резкое снижение качества экономической политики, ее планирования, сделав правительственные мероприятия изначально дисфункциональными. М. Олсон справедливо отмечал, что после победы над фашистскими диктатурами наблюдалось “экономическое чудо”, а в случае с коммунистическими режимами наблюдается усиление позиций мафии, кор

рупции, преступности[99]. Является ли такой результат исторически предрешенным. Полагаю, что нет, хотя, вне всяких сомнений, централизм с большей вероятностью подвержен коррупции, чем децентрализованно управляемая система с гибкими элементами контроля и процедурами голосования большинством. Если воровство действительно сокращает национальное богатство, поскольку сокращает инвестиции, снижает уровень производительности труда, отвлекает ресурсы на охрану и судопроизводство, отнимает время от созидательной деятельности, то на счет коррупции однозначно судить невозможно, поскольку она подменяет легальную экономику. Коррупция извращает мышление людей, порождает непотизм и “телефонное право”, тем самым меняя нормальный с правовой точки зрения хозяйственный процесс. Таким образом, коррупция может приносить и положительный эффект, если издержки легальной бюрократической цепочки высоки. Эти выгоды могут быть и мнимыми, но происходит перерождение институтов, которые становятся антиправилами, а общество воспринимает их как неукоснительные правила и нормы, следует им. Такая подмена возможна и обычно происходит незаметно для среднего индивидуального наблюдателя, экономического агента. В этом аспекте интерпретация прошлых действий, состояния экономической системы, уклада жизни людей играет роль формирования стимулов и мотивов поведения, так как составляет оценку совершенных действий.

Второй фактор обнажил ошибки алгоритма трансформации и привел к необратимым изменениям качественного характера, сформировал неэффективные хозяйственные пропорции, выправление которых потребует значительных ресурсов, времени и специальной экономической политики. Поскольку создание и исполнение трансформационного алгоритма осуществлял так называемый праздный класс, постольку и не могло быть построено основ “государства развития”. В итоге активными агентами российской экономики стали следующие группы:

1. “теневые”, пополнившие ряды легальных бизнесменов (примерно 2/3 занятых в “теневой” экономике легализовали свой бизнес);

2. “белые воротнички”, также пополнившие класс бизнесменов, но не связанные с “теневой” экономикой (интеллектуалы, а поэтому малочисленные кадры, причем на их долю приходилось на начальном этапе не более 7% ВНП);
3. представители истеблишмента, занимающего командное положение в промышленности.

Именно третья группа не допустила проведения приватизации на основе выкупа, поскольку не желала утратить свои позиции перед “теневиками”. На тот период практически все три названные группы, в руках которых была сосредоточена реальная экономическая власть, прикладывали все необходимые усилия, чтобы не прошли любые демократические схемы приватизации, по которым национальное богатство могло быть роздано населению и затем каким-либо образом перегруппировано. Как видим, речь идет о приватизации как центральном стержне перестройки институциональной структуры общества, однако, как мы говорили, алгоритмы, разрабатываемые властными группировками, направлены на удовлетворение их интересов и получение преимуществ перед соперниками[100]. В качестве примера можно привести вариант структуризации субъектов приватизации, который учитывался при ее проведении. В этом варианте достаточно хорошо, на мой взгляд, просматривается роль, отводимая тем или иным группам в процессе приватизации (см. табл. 4.2).

Необходимо отметить, что к настоящему моменту многие из намеченных задач осуществлены. Поэтому, видимо, не стоит удивляться тому, почему в России произошла “криминализация” экономики. А что иное могло возникнуть при выполнении действий в соответствии с приведенными в таблице задачами, которая не является плодом больного воображения автора и составлена на основании данных, озвученных на одной из лекций в Академии народного хозяйства при правительстве Российской Федерации в июне 1994 г.

В подлинном смысле экономика развивается, когда механизмы распределения национальных ресурсов и богатства приведены в соответствие с оптимизированными бюрократическими Цепочками. В противном случае групповая структура направляет ресурсы, исходя из собственных интересов, поглощает и распределяет их. Возникает ситуация хозяйственного роста, но такой

Таблица 4.2. Цели и задачи групп участников процесса приватизации в России на начальном этапе*

рост не оптимален и неизвестно насколько долго может продолжаться. Важно обеспечить широкую диверсификацию системы за счет распределения ресурсов в реальные точки возврата, нацеленного на повышение эффективности этих точек, т.е. совершенствование экономических институтов. По всей видимости,

соответствующую экономическую политику можно будет рассматривать как набор правительственных мероприятий, новый передаточный механизм, направленный на сокращение дисфункциональных состояний основополагающих институтов.

Пример № 2. Институты законодательного процесса.

Перманентное изменение “правил игры” приводит к тому, что снижается качество институциональных свойств экономики, агенты не успевают адаптироваться к совершаемым модификациям, что приводит к отрицательному значению в области постановки целей, обеспечению функций и области приложения усилий, увеличивает издержки, сокращает срок времени до следующей модификации, снижает устойчивость к мутациям. Конфликт восприятия в конце концов приводит к отторжению данных правил или заставляет их в том или ином масштабе скорректировать. Так возникает дисфункция системы рассматриваемых правил, институтов.

В частности, в России была принята поправка в закон об акционерных обществах, предусматривающая изменение пороговой величины принятия решения акционерами. Так, некоторые решения, касающиеся стратегии развития акционерного общества и собственности, ранее могли быть приняты 2/3 голосов, а после принятия поправки предусматривают уже 3Д голосов. Последствия такого шага сводятся к тому, что многие прогрессивные преобразования становятся невозможными. Второй поправкой было изменение процедуры голосования при выборах наблюдательного совета акционерного общества, которая была принята также в 2004 г. и имела под собой весьма зыбкие научные основания. Голосование стало кумулятивным, предполагающим перемножение числа акций на число кандидатур, выдвинутых на голосование, с возможностью произвольного распределения этих голосов между кандидатами. С одной стороны, это усиливает значение мелких пакетов акций, но, с другой - избранный наблюдательный совет может не отражать интересов крупных акционеров и тем более трудового коллектива. Кроме того, в наблюдательный совет и совет директоров могут войти лица, представляющие интересы “денежных мешков”, не заинтересованных в развитии фирмы или отражающих интересы фирм-кон- курентов. Высокотехнологичный сектор российской экономики чрезвычайно пострадал от схемы приватизации и подобных изменений в законодательстве, увеличилось число враждебных

захватов предприятий и смен их исконных видов деятельности. Таким образом, можно считать доказанным, что подобные институциональные изменения слабо обоснованы и приводят к потере целей, функций, областей, росту издержек, снижению устойчивости системы, причем абсолютно не ясны при этом долгосрочные перспективы развития фирм и секторов экономики на базе таких правил. Поэтому требуется заключить, что дисфункция системы в этом случае возрастает.

Принятие новых правовых норм может затруднять развитие конкретных экономических систем. Так, в России за последнее время произошли изменения в трудовом кодексе, в системе налогообложения промышленных фирм, введена уголовная ответственность за задержку выплаты заработной платы, приняты новые инструкции Центрального банка, задающие критерии предоставления кредитов для производственных фирм, система мер, стимулирующих развитие малого бизнеса и т.д. Однако негативные последствия этих правительственных шагов заключаются в том, что, во-первых, производительный сектор становится “флюгером” осуществляемых изменений, а это заставляет предприятия изменять собственную структуру, ограничивать плановый период формирования стратегии двумя-тремя годами, во-вторых, отмеченные перемены способствуют передаче собственности в руки частных лиц, не заинтересованных в сохранении прежнего профиля фирмы. Последнее обстоятельство резко ухудшает инновационные возможности экономики, поскольку в ситуации отсутствия востребованности инновационного результата новый собственник переводит ресурсы в области более высокой рентабельности, чем инновационная деятельность.

Особый интерес, на мой взгляд, вызывает ситуация, когда Центробанк установил следующие нормы при кредитовании производительного сектора экономики: величина валовой прибыли, наличие двойного залога имущества, равномерность месячного оборота и его объем, существование предприятия в течение календарного года. Эти правила являются своеобразным “киллером” инновационной экономики, поскольку не позволяют обеспечить новую комбинацию кредитом, а значит - просто не позволяют ей возникнуть, состояться. Инновационные фирмы представляют собой риско-фирмы, у которых объем валовой прибыли невелик, равномерность месячного оборота может вообще не наблюдаться в силу специфики жизненного цикла инновационного продукта, а имущество представлено компьютерной техникой,

опытными приборами и площадями, которые, как правило, арендуются. Как видим, ни один критерий нельзя использовать для получения кредита при установленных выше правилах. Более того, если банк принципиально не выдает кредит фирме, которая не просуществовала год, тогда инновационная фирма просто не сможет возникнуть по причине того, что в течение года она не сможет получать тот результат, ради которого ее хотели создать. Таким образом, в пространстве хозяйственных отношений при установленных институтах может возникнуть не новатор, а в лучшем случае имитатор. Здесь обнаруживается несложный эффект, когда субъекты одного сектора экономики - банковского перекладывают риски на представителей другого сектора, но тем самым сокращают этот инновационный сектор. Их мотив понятен - они так страхуют собственные риски, точнее, пытаются вообще избежать рисковой деятельности и рискового размещения средств, а получать процент только за факт денежных трансакций. Подобная интерпретация есть не только дисфункция инновационного сектора экономики, но и дисфункция банковского сектора, который по собственному разумению изменяет собственный набор функций в сторону облегчения своего существования и тем самым не исполняет важнейших общественных функций, которые на него возложены по факту происхождения.

Пример № 3. Институты воспроизводства человеческого капитала.

Данная институциональная структура довольно сложна тем, что нелегко точно определить цели и функциональный набор этой системы, потому что он изменяется со временем в зависимости от накопленных знаний, связан со сменой поколений, поскольку знания и опыт передаются от одного поколения другому. При этом часть знаний и опыта может быть безвозвратно потеряна или может не найти приложения. Эти эффекты обучения и следствия из них необходимо учитывать при характеристике дисфункциональное™ институтов воспроизводства человеческого капитала.

Ценностная структура общества, социокультурные условия играют в процессе социальных изменений ключевую роль. Как было показано Г. Мюрдалем[101], отсталость стран “третьего мира” обусловлена не нехваткой капитала, а недостаточностью рабо

чей силы, т.е. недоразвитостью человеческого капитала. Эта идея лежит в основе современного институционализма, и ее важность резко возрастает по мере совершенствования технологического уровня развития экономики, с появлением новой информационной экономики. Традиции, технологический уровень производства, мотивация, знания, состояние институтов определяют не только системные характеристики экономики, но и способы достижения целей, а также качество целей и включение их в действующую институциональную структуру. Эти факторы проясняют и появление самих целей. По этой причине степень дисфункциональности зависит от того, каковы данные факторы. Если указанные факторы, к примеру, отсутствуют, а это очевидно для отсталых экономик, тогда и говорить о возможности преодоления глубокой дисфункции невозможно. Это тем более так, поскольку развивающиеся страны обычно копируют базисные институты у развитых и добившихся больших успехов в своем развитии стран. Такой подход нельзя признать верным, потому что у развивающихся стран никогда не будет аналогичных факторов по количеству и качеству, как у развитых. Кстати, теория экономической дисфункции позволяет пролить свет на то, почему разрыв между развитыми и развивающимися странами неуклонно возрастает. Основная причина была только что названа: при отсутствии необходимых факторов развивающимся странам нужно обеспечить такую настройку своих институтов, чтобы они создали уникальную возможность как можно более эффективного использования имеющихся в их распоряжении факторов. Технологические изменения в современном мире возможны исключительно на базе планируемых и управляемых изменений институциональной структуры, но опять же они должны быть синхронными, иначе возникающие диспропорции в силу инерции экономического развития навсегда могут похоронить любую благую идею.

Каковы цели передачи знаний и функции института высшей школы и науки в этом вопросе? Если следующее поколение не освоит необходимый пороговый уровень знаний и умений, то после окончательного ухода двух предыдущих поколений оно не сможет воспользоваться созданными достижениями. Поэтому задача стареющих поколений состоит в том, чтобы не только передать имеющийся в их распоряжении объем знаний, а так их переработать, чтобы воспитать в новом поколении желание воспроизводить и передавать знание - уже накопленное и полу

ченное при передаче от взрослых поколений и то знание, которое удалось создать. Иными словами, центральной задачей при воспроизводстве человеческого капитала выступает создание условий для приращения знаний, поскольку решение задачи обычной передачи тривиально и направлено на торможение развития человеческого общества. Если воспроизводство человеческого капитала будет подчинено исключительно цели передачи знания, а не воспитания способностей и склонностей к его приращению, тогда экономический мир погрязнет в “интеллектуальной стагнации”. Такой бы исход был очень вероятен, если бы не создание специальных институтов - науки и высшей школы, призванных наравне с обучением обеспечить приращение релевантного (полезного) знания.

Усложнение социальных проблем, ограниченность ресурсов, включая пределы ресурса человеческого мозга к обработке и запоминанию информации, высокий уровень накопленных данных за историю развития человеческого общества приводят к масштабной диверсификации научных, профессиональных направлений. Это увеличивает специфику работы над той или иной проблемой, что требует значительных дополнительных ресурсов, возможно неординарного человеческого потенциала, а значит - расширения сферы науки и все большего вовлечения в эту сферу различных специалистов, а значит - расширяются функции науки и образования. Вследствие таких объективных процессов, можно констатировать, что сужение целей и функций, сокращение потенциала, потеря научных школ и каких-либо данных без определения их значимости для общества являются символами увеличивающейся дисфункциональности данной системы.

Возрастной состав “человеческого капитала” выступает важнейшим показателем при оценке дисфункциональности системы воспроизводства человеческого капитала. Это связано с тем, что Должна существовать оптимальная пропорция, соотношение между старыми и молодыми специалистами сферы науки и образования. Причем присутствовать должны различные возраста, однако неукоснителен принцип, что, как правило, с увеличением возраста число специалистов в какой-то узкой области должно сокращаться, а молодежи - возрастать. Социальными психологами давно отмечен факт, что наибольшее число открытий в физике делалось учеными в возрасте 30-35 лет. Возможно это такой Период при работе в сфере науке, когда человек, получив струк- тУрированное старшими по возрасту специалистами знание, об

ладает интересом и достаточным уровнем непонимания интересуемой проблемы при необходимом знании в этой области, кото- рого достаточно для того, чтобы эту проблему решить. Преобладание пожилых возрастов в науке и образовании есть ярчайшее подтверждение дисфункциональности системы, что означает абсолютную потерю и невоспроизводимость знания как такового, сокращение его качественных характеристик и качества человеческого капитала.

? Пример № 4. Институт экономической науки.

К сожалению, проблема изучения институтов сводится к сложной таксономии правил, норм, обычаев, инстинктов, мыслительных конструкций. Кроме того, замена абстрактно-дедуктивного метода на описательный метод анализа, когда “история имеет значение”, создает проблему субъективной интроспекции институциональной непрерывности. Тем не менее институционализм переносит акцент с индивида на институты, рассматривая последние в качестве единицы анализа, как некие содержательные агрегаты. Однако, по нашему мнению, эти агрегаты и интересны потому, что образуют социальное трение, соответственно, потери и приобретения определяют организацию, аллокацию и адаптацию в экономике. Для институциональной экономической теории, учитывая изложенные особенности, модель экономического человека отходит на второстепенные рубежи и никак не определяет существо аналитических инструментов, которые далеки от удобных количественных моделей и передаточных механизмов политики. Поскольку институты определяют долгосрочную траекторию развития экономической системы, то собрать достаточный объем описательного статистического материала для сопоставительного анализа затруднительно. Более того, экономическая эволюция есть процесс необратимых инкрементальных изменений, происходящих в результате непредсказуемого переплетения телеологических и генетических процессов социальной динамики. Но каково значение тех или иных правил и обычаев в краткосрочном и среднесрочном аспекте развития хозяйства?

Краткосрочные задачи управления экономикой до последнего времени оставались в тени для институциональной теории. Таким образом, институциональное направление экономической мысли, которое противопоставляется мэйнстриму, как было

достаточно убедительно показано ранее, не может, надеемся - пока, предложить эффективный передаточный механизм экономической политики. В этом состоит проблема недостижимости дели институциональной теорией, неполное выполнение функции науки, а значит - можно говорить об определенной степени дисфункциональности этого теоретического направления. Иными словами, наука как часть общественной системы так же подвержена дисфункции, как политика или любой сектор хозяйства, или экономика в целом. Наука, безусловно, представляет собой институт, поскольку состоит не только из организаций, университетов, научных школ, исследовательских групп, отдельных ученых, правил, норм, принятых гласно или негласно в исследовательском сообществе, но и представляет некий симбиоз мыслительных конструкций, отчасти стереотипов и условностей, которые могут обеспечить ее развитие, в том числе и по хреодным сценариям. Методологический кризис науки или конкретной теории есть яркое воплощение дисфункции конкретной теоретической области. Было бы совсем неверно утверждать, что институционализм ничего не предлагает для экономической политики. И это касается не только транзитивных экономик и политики трансформации. Однако по сравнению с мейнстримом институционалисты предлагают мероприятия, связанные с изменением основополагающих экономических структур и институтов, включая и международные отношения. Их предложения так же долгосрочно ориентированы, как собственно и сам институциональный анализ, в связи с чем, краткосрочные цели и эффекты часто выпадают из поля зрения, попадая автоматически в вотчину неоклассицизма.

Важным аспектом выступает еще и то, что наука формируется в конкретном историческом периоде и использует прошлые Достижения, сформулированные в иных обстоятельствах и в ином историческом контексте. Поэтому возможности науки на рассматриваемом интервале могут быть ограничены, пока не будет предложена некая прорывная идея, стимулирующая новый виток фундаментальных исследований, развивающих аппарат экономической теории, дающих рекомендации для хозяйственной практики и формирующих эффективную экономическую политику. Дисфункциональность науки или какой-либо теории определить непросто, и сводить эту проблему исключительно к верификации экономического знания, на мой взгляд, довольно тРивиально. Невозможность верификации или отсутствие поло

жительного заключения в соответствии с каким-либо избранным критерием верификации, вне всяких сомнений, представляется существенной предпосылкой возникновения, точнее - усиления, дисфункции науки как института знания, но вовсе не означает, что отрицательная верификация и дисфункция - это одно и тоже. Дисфункция применительно к институту экономической науки будет означать сокращение функционального назначения науки, областей приложений усилий науки и ее результативности в этих сферах, неправильную постановку или невозможность достижения каких-то целей, высокие и все увеличивающиеся издержки функционирования науки на единицу полезного перспективного результата, в том числе фундаментального назначения. Быстрые и нехарактерные изменения в организации системы науки, низкая устойчивость и конкурентоспособность организаций науки действуют в этом же направлении.

Нужно отметить, что поскольку роль социальных институтов с усложнением общественной системы возрастает, с чем согласно большинство представителей ученого мира, постольку и значение науки как социального института и производительной силы увеличивается. Но по этой же причине должна возрастать и роль экономической науки, которая прилагает усилия по изучению влияния социальных институтов, взаимосвязи ресурсов, организаций и институтов на хозяйственное развитие.

Специфической чертой развития экономической науки, как, в общем, и любой другой, является наличие различных позиций, столкновений взглядов на те или иные проблемы. Хозяйственная практика является противоречивой в силу противоборства интересов: оценки, моральные нормы и критерии находят отражение в экономическом анализе этой практики, поэтому плюрализация науки в большей степени присуща экономическому знанию, нежели, скажем, физике или математике, причем именно она воспроизводит отличные варианты и сценарии экономической политики.

К сожалению, в российском экономическом сообществе гибкость, являющаяся имманентным свойством экономического знания, способом преодоления его дисфункциональности, не воспринимается многими исследователями, замыкая их в рамки надуманных и слабообоснованных позиций или идеологических догм. Например, относительно возможностей институционализма в формировании экономической политики и как теоретического направления можно обнаружить следующие две полярные точки зрения.

Первая точка зрения сводится к изучению “чрезмерного” внимания российских экономистов к институционализму как новой теоретической панацеи, способной предложить какие-то выходы в области экономической политики. Сторонники этой позиции практикуют критическое отношение к институционализму и его самой “продвинутой” версии - неоинституционализму. Эта критика возникает по ряду причин. Во-первых, утверждается, что неоинституционализм имеет общие с неоклассикой предмет и область исследований, методологические предпосылки и самое главное - идеологическую платформу, в качестве которой выступает либерализм. В качестве доказательства данного тезиса приводится теория общественного выбора, обосновывающая неэффективность государственного регулирования в силу наличия так называемых провалов государства. Во-вторых, увлечение российских экономистов институционализмом объясняется не необходимостью поиска новых методологических подходов и решений социально-экономических задач, которые не решены в рамках теоретических направлений мэйнстрима, а якобы либеральной направленностью неоинституциональной доктрины.

Сразу следует уточнить, что подобные взгляды ошибочны по существу и не могут быть признаны конструктивными с точки зрения совершенствования аппарата экономической теории и разработки эффективных мероприятий экономической политики. Причин тому есть несколько. С одной стороны, необходимо понимать, что термин “неоинституционализм” введен в научный оборот в 1975 г. О. Уильмсоном, чтобы провести линию демаркации между ним и классическим американским старым институционализмом. Вместе с тем неоинституциональная теория представлена далеко не одним научным направлением, а включает теорию институциональных (исторических) изменений Д. Норта, теорию трансакционных издержек О. Уильямсона и Р. Коуза, теорию агентских отношений Дж. Стиглица, теорию прав собственности Г. Демсеца, теорию общественного выбора Дж. Бьюкенена и некоторые другие, поэтому сводить неоинституционализм только к теории общественного выбора, которая действительно содержит положения весьма спорного содержания и дает неоднозначные рекомендации, которые довольно близки к рекомендациям неоклассических школ, видимо, довольно примитивно. Неоинституционализм шире и богаче, нежели хотят представить сторонники отмеченной выше точки зрения. Тем более нельзя все институциональное направление сводить к неоинституциона

лизму и, критикуя последний за близость к неоклассике и за либеральную ценностную основу, бросать тень на институциональную теорию в целом. Бьюкенен даже в Нобелевской лекции открыто утверждает, что его теоретические результаты базируются на новаторских работах в области налогообложения и выбора К. Викселя, который вел исследовательскую деятельность в рамках основного течения экономики. В то время институционализму еще так не доверяли, как сейчас. Что касается теории трансакционных издержек, контрактов и прав собственности, то эти направления так называемого нового институционализма вышли из соответствующих работ Дж. Коммонса, представителя старой институциональной школы в Америке. А работы Т. Веблена заложили основу современной теории промышленной организации и были, по существу, первым “методологическим ударом” по ортодоксальному экономическому течению.

С другой стороны, как бы ни были сильны ценностные ориентиры и установки при формировании теории, как бы ни была важна идеология и национально-культурное наследие, в рамках которого эта теория возникает, нельзя идеологические предпочтения отдельных ученых приписывать целому научному направлению. Подлинная экономическая теория должна учитывать наличие идеологий и ценностных ориентаций, а не быть исключительно детерминирована только этим фактором. Она обязана объяснить влияние такого фактора на собственное формирование и возможности, которые теория дает в области экономической политики. Неоинституционализм не может рассматриваться как один из вариантов современного либерализма, предполагающего в качестве методологической опоры индивидуалистические ценности, поскольку любая экономическая теория не вправе пренебрегать этими ценностями, а представлять доктрину, выстраиваемую исключительно на коллективистских или сугубо индивидуалистических ценностях, - весьма ограниченный подход. Различные теоретические концепты приобретают вес с точки зрения разработки экономико-политических мероприятий, потому что наиболее удобны для решения возникающих задач в конкретном историческом периоде. Именно это обстоятельство может служить главной причиной при переориентации взглядов какого-то числа экономистов, скажем, с неомарксизма и экономического неоклассицизма на институциональное направление анализа.

Упрек в том, что институционалисты не могут разрешить регрессию - институты создаются людьми и сами же формируют

индивидуальное взаимодействие - можно адресовать и представителям ортодоксальных школ, которые вообще-то не избегают подробного анализа регрессионных состояний и их влияния на развитие хозяйства и интерпретацию экономических фактов, т.е. на формирование теории. Отрывать неоинституционализм от старой институциональной школы, несмотря на имеющиеся существенные различия, тем не менее неверно, поскольку это разрушает механизм преемственности знания, его историческую непрерывность. Усложнение мировой экономической системы сопровождается ростом трансакционных издержек, и при этом увеличение данных издержек обычно связывают с неэффективными институциональными изменениями. Однако здесь отсутствует какой-либо парадокс. Вся проблема связана с интерпретацией эффективности, общественного прогресса и экономического развития. Рост объема трансакций в информационной экономике способствует увеличению издержек, связанных с деятельностью по их обслуживанию. Совсем не факт, кстати, что этот процесс может быть охарактеризован высокой эффективностью или идентифицироваться с прогрессом. Увеличение стоимости создаваемых благ приводит к тому, что доля одной из компонент этой стоимости растет. Производственные издержки (трансформационные) также могут возрастать, как и нормы прибылей. Однако экономисты и марксисты не утверждают теперь, что это противоречит прогрессу, хотя еще в начале XX в. считалось, что норма прибыли должна иметь тенденцию к понижению и это похоронит в конечном счете капитализм. Рост же трансакционных издержек в российской экономике, безусловно, не связан с ее прогрессивным развитием, а является отражением увеличивающейся в ходе институциональной трансформации дисфункциональности хозяйственной системы.

Вторая точка зрения, в определенной степени порождающая первую, состоит в завышенной оценке возможностей институционализма, в некотором смысле даже его абсолютизации. Представители российского экономического сообщества, не сумев Дать точные объяснения и прогнозы институциональным изменениям, осуществить их планирование и эффективную реализацию, возложили ответственность за результаты реформ на монетарную теорию и другие доктринальные подходы новой классической политэкономии в области экономической политики. Исследовалась связь монетаризма с так называемым вашингтонским консенсусом - принципами экономической политики, в основе

которых лежат балансовые равновесные схемы о функционировании хозяйственной системы. Поскольку предметной областью институционализма являются институты и их изменения, постольку управление трансформацией макроэкономических систем удобно изучать с использованием институциональной теории. Развиваемые этой доктриной принципы в наибольшей степени отвечают тем состояниям и процессам, которые наблюдаются в реальности при подобных управляемых воздействиях на экономику. По сути дела, институционализм помимо изменений генетической природы изучает и управляемые изменения, т.е. изменения как направленный процесс, а значит - речь заходит об исследовании специальной экономической политики. Следовательно, при таком назначении данная теория является более адекватной.

Однако оговорки возникают, когда речь идет о провале методов “шоковой терапии”, базирующихся на неоклассических рекомендациях и либеральной доктрине. При этом другие направления экономической мысли, в частности, институционализм и неокейнсианство как альтернативы ортодоксии, были вытеснены из сферы возможных источников правительственных рекомендаций[102]. Эти два течения исходят из повышения роли государства при реализации целей трансформации и даже общих целей макроэкономической политики стабилизации, имеющей назначение противодействовать кризисам и нестабильности. Относительно неоклассики аналогичного вывода сделать нельзя, так как эта доктрина предполагает минимизацию роли государства в схожих вопросах. В связи с тем, что в России основу социально-экономических изменений составили преобразования отношений собственности, нужен аналитический аппарат, который позволил бы представить содержание и последствия подобных структурных перемен, оценить изменение мотиваций, стимулов агентов. Таким образом, институциональная теория, особенно ее разделы,^ в рамках которых проводится анализ прав собственности, приобрели высокую актуальность, а сама теория повысила свой рейтинг востребованности. Решение проблемы собственности представляется краеугольным камнем российских реформ 1990-х и последующих годов. Однако предложения в этой области могут касаться микроэкономических основ и моделей поведения агентов, формирующих структуры стимулов, определять направле

ние продуктивных институциональных изменений. Одновременно названный подход вряд ли согласован с мероприятиями макроэкономической политики, остававшейся по своему содержанию неоклассической. Россия в этом смысле демонстрировала парадокс в виде конфликта моделей управления институциональными изменениями и моделью макроэкономической политики. Эта причина стала основным фактором низкой эффективности экономической политики преобразований, отсталости российской экономики и финального провала реформ. Описанный конфликт возникал из-за рассогласованности макроэкономических решений и моделей с содержанием институциональных модификаций, причем в очень слабой степени поддающихся правильному прогнозу. Иными словами, не учитывался эффект инерции институциональных перестроек. Предметные области и функциональное разнообразие инструментов макроэкономической политики и институциональных изменений серьезно не совпадали, и это обстоятельство порождало дисфункции правительственной политики, диапазон эффективности которой был имманентно ограничен и не мог быть высоким. Нужно отметить, что и связь макроэкономических решений и решений институционального уровня исследована в экономической науке слабо. В любом случае, ортодоксальный передаточный механизм экономической политики фактически “слеп” к масштабным институциональным мероприятиям и их эффективности. Такие лакуны в сфере экономического знания как института, да еще помноженные на неверные или произвольные обоснования и точки зрения, представляют хорошую базу для объяснения его дисфункции. Когда налицо подобное состояние, т.е. знание не готово обеспечить масштаб замысла преобразований, вероятность отрицательного результата резко увеличивается. Однако я не сторонник считать, что данное обстоятельство является оправданием неразумной или неэффективной политики, поскольку нет доказательств обоснованного, взвешенного выбора иных альтернатив экономической политики, которые способствовали бы получению лучшего результата.

Пример N° 5. Институт экономической политики.

Дисфункция этого института может возникнуть или увеличиться вследствие отрицательных изменений перечисленных выше семи групп признаков, с помощью которых идентифицируется подобное состояние. Вместе с тем применительно к системам,

предполагающим использование денежного эквивалента обмена, изменения в кредитно-денежной составляющей, выражающиеся в качественной несоразмерности используемого политического инструмента и поставленной цели, невозможности монетарно обеспечить и то и другое, приводят к усилению дисфункции. Применительно к России можно выделить две причины такого рода.

1. Политика воспроизводит примат денежного мотива поведения агентов и формирует функцию индивидуальной полезности, исходя из денежного критерия, что лишает экономическую политику требуемого инструментального разнообразия.
2. Политика подстраивает институты под текущее денежное обеспечение экономики, что делает выполнение ряда функций невозможным, сужает цели, устойчивость к непреднамеренным изменениям, сокращая время до ожидаемых изменений.

Однако невозможно забыть о том, что экономическая политика, являясь системой планируемых мероприятий и предполагающих, по существу, балансовое (бюджетное) мышление, может не достигать целей, не выполнить предназначаемые функции, увеличить издержки функционирования социальной структуры, снизить устойчивость к мутациям и тем самым увеличить степень дисфункциональности как отдельных экономических организаций, так и всего хозяйства. Выходом из таких состояний, обнаруживающих симптомы кризиса, является разработка инструментария, наиболее подходящего по своему качественному содержанию тем целям, которые нужно достичь, чтобы ликвидировать кризис или отклонение наблюдаемых релевантных параметров от ожидаемых значений.

Покажем это на примере отдельных проблем в области экономической политики Китая, Франции, Германии, США. В 1990-х годах Китай активно проводил политику открытия возможностей для зарубежных инвестиций, принял важные земельные ордонансы, послужившие развитию сельского хозяйства, стимулировал развитие частной инициативы и снизил государственный контроль региональных рынков и государственных предприятий. Даже учитывая проведенную переоценку национальных счетов, результат такой политики институциональных модификаций китайской экономики воплотился в интенсивном экономическом росте. После экономической стагнации и “культурной революции” рост в Китае составил в среднем 5% в год в 1980-х годах и 8% - в 1990-х. В период с 1995 по 2001 г. рост доходов на душу населения составлял 7%, что являлось самым высоким показателем

по сравнению с другими азиатскими странами, пострадавшими в ходе кризиса 1997-1998 гг. Это позволило обеспечить средний уровень дохода на душу населения в 2001 г. до 4300 долл., средняя продолжительность жизни возросла с 46 лет в 1960 г. до 70 - в 2000 г. (для сравнения: в Индии - 63, США - 77, Японии - 81 год).

Хотя этот рост не смог ликвидировать серьезных структурных диспропорций между городом и деревней, тем не менее он позволил существенно снизить долю бедных слоев населения без ощутимого нарастания неравенства и социальных конфликтов. Залогом успеха Китая явился контроль проводимых модификаций институциональной системы, с сохранением основных законодательных императивов и поддержанием стабильности политического процесса. Процессы либерализации внутреннего рынка, финансовой и банковской системы происходят в Китае довольно медленно под контролем правительства. Зарубежные партнеры, включая и финансовые фирмы, допускаются на китайский рынок на условиях создания совместных предприятий. Это упрощает трансферт новых технологий и освоение их китайскими рабочими и инженерами. Подобная управляемая конкуренция и задачи, которые правительство Китая ставит для государственного сектора экономики, способствуют повышению эффективности функционирования государственных предприятий, конкурирующих с указанными совместными частными фирмами. Сдержанный взгляд на глобализацию позволил уберечь финансовую систему Китая от мирового финансового кризиса 1997-1998 гг.

Центральным моментом институциональной реформы китайской экономики стала земельная реформа. Земледельцы составляли самую бедную часть населения этой страны, причем уровень их доходов не позволял им вырваться из этой бедности, а земля как ресурс была в полном распоряжении государства, которое выступало и владельцем. Поэтому на первом этапе земельной реформы китайское правительство предоставило земледельцам 30-летнпе права на их наделы, что должно было увеличить инвестиции в сельское хозяйство, а значит - объемы производства. Эта мера была направлена на решение главной для страны проблемы - продовольственной. В итоге, после принятия Закона от 29 августа 2002 года о закреплении права на землю крестьян, 98 млн крестьянских семей заключили контракты на 30 лет. Спустя некоторое время было зафиксировано увеличение расходов на ирригацию, переориентация с возделывания низкоурожайных

культур, в частности риса, на выращивание фруктов, что приносит фермерам большие доходы. Если 135 млн га земли будут в дальнейшем эффективно приватизированы, то, по имеющимся оценкам, емкость рынка сельскохозяйственной продукции составит 1 трлн долл., а уровень бедности сельского населения существенно сократится[103].

Безусловно, важным источником бурного развития китайской экономики в последние 20 лет выступает активное государственное стимулирование инновационной системы, создание такой структуры правил, которая поощряет появление новатора и внедрение социально значимого результата. Такая экономическая политика предполагает вливание дополнительных государственных средств в создание необходимой инфраструктуры. Однако она окупается тем, что представляет собой своеобразный демпфер против спада конъюнктуры, наблюдавшегося в 2001-2002 гг. и затронувшего экономики ряда быстро развивающихся стран Азии, в частности, Сингапура, Малайзии, Таиланда. Спад деловой конъюнктуры коснулся прежде всего технического экспорта и технологических инновационных проектов, предполагающих долгосрочные вложения, которые были свернуты.

После кризиса 1997-1998 гг. многие азиатские страны имели дефициты бюджета, но в условиях ухудшения конъюнктуры требуется изыскать дополнительный бюджет для обеспечения параметров роста. Правительство Сингапура тут же объявило о снижении налогов и уменьшении выплат в пенсионный фонд. Однако поскольку банки этой и других азиатских стран на тот период имели значительные долги, постольку сокращение налогов и снижение процентных ставок не оказало серьезного влияния на оживление экономики. Банки должны сохранить свою кредитоспособность и выполнить требования перед кредиторами, т.е. обязаны расплачиваться по долгам. Поэтому целесообразной мерой экономической политики выступают мероприятия по стимулированию совокупного спроса и поддержанию конъюнктуры внутреннего рынка. Выходом может стать наращивание внутренних инвестиций за счет относительно высокой нормы сбережения в 20%, а также продажа государственных облигаций, т.е. увеличение внутреннего долга, и использование этих средств на повышение эффективности экономической и социальной инфраструктуры - строительство школ, дорог, больниц, коммуникаций

и т.д. Как видим, по существу, данная экономическая политика является кейнсианской, она направлена на стимулирование внутренней конъюнктуры посредством соответствующих мероприятий.

Однако далеко не всегда политика экспансии приводит к положительному результату и влечет оживление экономики. Дефицит расходов может повергнуть экономику и в хаос, как это было в Аргентине[104]. Значительные интервенции и неэффективность монетарной системы создали в Аргентине к началу 1990-х годов ситуацию, когда большой по величине и растущий дефицит бюджета невозможно было покрыть за счет эмиссии песо, вследствие высокой инфляции, и правительство прибегало к внешним займам, что сильно подрывало структуру платежного баланса. Подобная политика продолжалась на протяжении нескольких десятилетий, пока в 1991 г. не была введена конвертируемость песо по отношению к доллару с фиксированным курсом один к одному. Это позволило снизить ранее высокую инфляцию до 2% в год и сократить объем денежной эмиссии. Однако сохранившийся общий экспансионистский настрой региональных правительств создал ситуацию дефицита бюджета, которая не могла быть снята исключительно процедурой конвертации национальной валюты. Расходы в регионах возросли до 30% ВВП, что не компенсировалось сбором налогов. Тогда правительство пошло на решение проблемы за счет продажи государственных предприятий - прибыли направлялись на погашение дефицита бюджета.

К середине 1990-х годов, по существу, уже нечего было продавать, и правительство опять прибегло к практике иностранных займов, так как иных источников просто не было. Дефицит достиг 4% ВВП, увеличилась величина заимствованных средств, так что потребовалось занимать для выплат процентов по долгу и искать политические возможности, чтобы пролонгировать долг. Сложившаяся ситуация разрешилась дефолтом, завершившимся некоторым облегчением бюджетных проблем, но деструкцией банковской системы и потерей сбережений населения.

Экономисты неолиберального направления считали, что причина неудачи аргентинских реформ состояла в том, что в этой стране высокие торговые барьеры, жесткий рынок труда и довольно громоздкий по сравнению с другими странами Латинской

Америки государственный сектор. Критике подверглась стратегия правительства печатать деньги для решения бюджетных проблем. Представители противоположного лагеря обвиняли неолиберализм и чикагскую стилистику проводимой экономической политики. По нашему мнению, не правы и те, и другие. Причина состоит в отсутствии конкурентоспособного ресурса для оздоровления экономики и в непонимании подлинных факторов отсталости и структурной зависимости этой страны, обеспечиваемой внешним долгом. Эта причина состоит как в дисфункциональности применяемых двух видов экономической политики, так и в дисфункции экономической системы в целом.

Совсем другой пример олицетворяет собой Германия и проводимая в стране экономическая политика, которая с системной точки зрения направлена на решение задачи ликвидации диспропорций развития Восточной и Западной Германии после их объединения. Интересно отметить, что для этого правительство Германии использует инновационную экономику. Так, в Дрездене создается “Силиконовая Саксония”, за счет государственных дотаций открываются новые предприятия, увеличивающие занятость в сфере высоких технологий, а использование таких технологий возросло с 1994 г. в 2 раза. Это выправляет структурный перекос немецкой экономики, особенно экономики Восточной Германии, испытывающей недостаток в новых технологиях и высокотехнологичной промышленности. Государственные дотации, по существу, были распределены не по правилу “большого пальца”, а исходя из накопленного опыта, т.е. направлялись в тот регион, где развитие компьютерных технологий наблюдалось еще в прошлые времена. Университеты этого региона накопили достаточный объем знаний и технологического опыта в подобных разработках, что также ускорило принятие верного экономического решения.

Однако не следует полагать, что успешное решение одной структурной проблемы исключает присутствие или обострение структурных проблем иного порядка. Для Германии остро стоит проблема безработицы средних и старших возрастов. Возраст выступает главной дискриминационной причиной на рынке труда современной Германии, что приводит к недоиспользованию потенциала человеческого капитала, а значит - сказывается на уровне жизни в виде недополученного дохода. Всего в Германии около 4 млн человек не имеют работы, и около 40%

от этого числа составляют люди, возраст которых приближается к 45 годам, и всего 39% немцев, чей возраст составляет от 55 до 64 лет, продолжают работать. В США эта цифра составляет 58%[105]. Существует ли связь такого результата и экономической политики? Можно утвердительно ответить на этот вопрос, поскольку и во Франции, и в Италии имеется сходная проблема, причем тесно связанная с конкретными правительственными решениями, точнее, с тем, что эти решения имеют инерцию в их реализации, и наслоение кумулятивных эффектов приводит к возникновению проблемы дискриминации на рынке труда по возрасту.

У правительства проблема безработицы существует всегда, и оно также всегда стремится снизить ее по какой-то социальной группе. Так было и в Германии, когда существовала серьезная безработица среди молодых людей. Это порождало потребность создания новых рабочих мест среди молодежи, для чего правительством вводилась сетка стимулов, обращенная к работодателям, предпринимателям, ориентирующая их на поиск работы для молодого поколения, создание систем обучения и переподготовки. При этом указанные меры приводили в принципе к сокращению числа опытных профессионалов. Безработица в 9,6% тормозит экономический рост в Германии. Чем больше людей активны в экономике, тем более эффективна экономическая система. Например, в Норвегии и Швейцарии 70% людей в возрасте от 55 до 65 лет работают, а безработица составляет менее 4%[106]. Действующие институты могут усугублять ситуацию. В Германии это система правил, регулирующих рынок труда, когда владелец фирмы не может уволить работника в возрасте 55 лет и выше, ему легче просто не нанимать людей этого возраста.

Во Франции помимо проблемы высокой доли безработных старших возрастов существует еще более серьезная проблема эффективного использования человеческого капитала самого активного и созидательного возраста от 15 до 40 лет. Именно эти возраста составляют основной источник экономической жизнеспособности нации, но во Франции они вносят меньшую долю в обеспечение процветания. Как отмечают эксперты[107], проблема

возникает на уровне школьной и вузовской систем и распространяется вглубь экономики, т.е. речь идет об институциональной проблеме и дисфункциональности ряда взаимосвязанных хозяйственных систем. Остановимся на этом подробнее.

Уровень бедности среди французов, которым 20 лет, возрос с менее 6% при Ф. Миттеране до 9% к концу 1990-х годов, а уровень безработных среди 25-летних составляет почти 21%, что является самым высоким показателем в Европе. Система образования дает навыки и знания, которые не востребованы, когда молодой человек начинает искать работу. Кроме того, как отмечает Business Week, экономическая политика правительства в последние годы не способствует созданию новых рабочих мест среди молодежи и развитию предпринимательства62. Положение, видимо, будет ухудшаться, так как французская нация быстро стареет и бремя пенсий ляжет на молодое поколение.

Еще одно важное обстоятельство - крупные фирмы страны не нанимают молодежь на работу, а в жесткой транснациональной конкурентной борьбе размещают свои производства за границей, используя экономию на трудовых затратах и снижая риски от рассредоточения своего капитала. Крупные компании, реализуя стратегии повышения производительности, стараются не нанимать молодежь, для которой имманентен низкий уровень умений и производительности и которую обычно необходимо обучать и переквалифицировать. Малый бизнес Франции, где создается до 90% новых рабочих мест, не так гибок, как может показаться, подвержен излишней регуляции и не имеет широких возможностей по трудоустройству молодежи. Ситуацию усугубляет еще один фактор - кризис государственной системы образования, выражающийся в переполненности классов, высоком уровне насилия в школах, низким качеством образовательных услуг, несмотря на то, что во Франции тратятся куда большие государственные средства на систему образования, нежели в других странах Европы. Большую часть этих ресурсов получает система элитного образования. Таким образом, дуальная система образования становится символом довольно опасной структурной проблемы, приводящей к неэффективному использованию человеческого потенциала и снижению уровня жизни и социальной удовлетворенности. Отсутствие должного правительственного внимания к перечисленным проблемам привело к тому, что во

франции по сравнению с серединой 1990-х годов преступность среди молодежи возросла в 2 раза. Эти обстоятельства усиливают отток молодых кадров за рубеж. На выборной кампании президента Франции два основных кандидата - JI. Жоспен и Ж. Ширак, избранный президентом, предлагали следующие два варианта решения данной проблемы, которые в экономической науке и экономической политике можно рассматривать как ставшие стереотипными. JI. Жоспен предлагал увеличить субсидии молодежи, которые ищут работу, а Ж. Ширак - облегчить налоговое бремя производителям, фирмам, которые выступают по отношению к молодежи работодателями. Кроме того, и тот, и другой высказывались за необходимость пенсионной реформы.

Таким образом, возникающие проблемы социальной жизни порождают применение общеизвестных методов для их решения. При этом совершенно неясно, насколько используемые способы их решения будут эффективными, может случиться так, что оба метода окажутся нецелесообразными. И JI. Жоспен, и Ж. Ширак предлагают своеобразный аспирин, чтобы снять температуру, но не способ борьбы с болезнью, который должен быть направлен на природные факторы, порождающие и воспроизводящие эту болезнь. Возможно, политические деятели и экономисты не отдают себе полного отчета о тех источниках, которые вызывают отклонение параметров системы при ее функционировании от некоей нормы или от желательных и ожидаемых показателей, т.е. присутствует явное непонимание, почему система образования, трудоустройства, рынки труда испытывают сокращение качественных характеристик. Хорошим ответом на это является представление о дисфункции этих систем, что приводит к решению задачи обеспечения качественных параметров конкретной структуры.

“Я не считаю, что снижение налогов и увеличение государственных расходов будут полезны для содействия краткосрочному возрождению экономики. В действительности это может стать помехой оживлению экономики... для стимулирования долгосрочного экономического роста за счет увеличения инвестирования и развития предпринимательства необходимо поддержать Увеличение расходов на оборону, выравнивание подоходного налога и снижение налога на основные средства”, - писал Нобелевский лауреат по экономике Г. Беккер в журнале “Business Week” °т 31 декабря 2001 г. Данная точка зрения в значительной степени противоречива. С одной стороны, в лучшем неоклассическом

духе утверждается, что экспансионистская политика не приведет к экономическому росту в обозримой перспективе. Но, с другой стороны, присутствуют элементы военного кейнсианства в виде роста расходов на оборону и увеличения государственного заказа, снижение налогов и изменение структуры отдельных налогов как мера, определяющая стимулы и деловую активность. Таким образом, налицо совмещение элементов ортодоксальной и кейнсианской политики с разделением эффектов в краткосрочной и долгосрочной перспективе.

Далее рассмотрим возможности осуществления экономической политики в США в период замедления темпов роста в 2001-2002 гг. на основе обсуждения проблемы снижения налогов в интерпретации Г. Беккера[108] и предложений, содержащихся в послании президента Дж. Буша[109].

При снижении налогов очень важно правильно озвучить цель, ради которой это снижение предпринимается. Может быть два варианта: сокращение расходов правительства либо стимулирование персональных расходов. Конечно, все зависит от масштаба снижения налогов, поскольку на каком-то этапе могут достигаться обе цели. Правительство Дж. Буша в 2001 г. на самом деле полагало, что сокращение налогов является хорошей мерой против экономического спада. Однако такое действие не смогло бы серьезно увеличить расходы, так как одновременно произошла замена налоговых изменений в сторону уменьшения на уменьшение государственного долга, а, как известно, это не может сильно повлиять на поведение потребителей.

Г. Беккер, оставаясь приверженцем неоклассического подхода, считает, что самое важное в снижении налогов - это сокращение государственных расходов, а не стимулирование персональных расходов и инвестиций[110]. Однако экономические консультанты Дж. Буша в 2001 г. полагали, что главным фактором экономического роста является снижение предельных налоговых ставок на прибыль, что будет стимулировать инвестиции и активность предпринимателей. Как видим, взгляды на одну и ту же проблему экономической политики расходятся. Более того, речь идет о методах противодействия спаду, который в современных развитых странах принимает облик замедления темпов роста или

валютно-финансовых дестабилизаций. В экономической науке отсутствуют строгие объяснения, какой вариант экономической политики будет правильным, да и сложно сказать, какая цель наиболее целесообразна. По всей видимости, стоит предположить, что сокращение налогов как способ сдерживания правительственных расходов - бесперспективный путь, который нарушает качественное состояние базовых институтов и порождает дисфункцию системы вследствие нарушения принципа монетарного обеспечения. Что касается определения влияния снижения налогов на инвестиции и активность предпринимателей, то здесь тоже не все так однозначно, как может показаться на первый взгляд: общий результат будет зависеть от психологической склонности к увеличению предпринимательской активности и наращиванию инвестиций. Снижение налогов стимулирует совокупный спрос, потребительские расходы, и, если реакция предпринимателя на это будет выражена в наращивании объема производства, тогда позитивное влияние налоговых изменений будет оправдано. В противном случае вряд ли можно говорить о существенном позитивном эффекте. При развертывании строгих объяснений нужно открыто заявить, что перманентные изменения в системе налогообложения крайне опасны по существу и в качестве инструмента экономической политики. Эта опасность проистекает в основном вследствие того, что налоги формируют мотивационную структуру поведения агентов, причем в длительном аспекте. Постоянные изменения налоговых ставок, перекладывание налоговой нагрузки, изменение базы налогообложения увеличивают “трансакционное бремя” экономики и действуют в направлении разрушения сложившейся системы мотивов и стимулов. Поэтому решения относительно таких изменений необходимо принимать, учитывая, насколько общество заинтересовано или незаинтересовано в трансформации такой структуры.

Интересно отметить следующую закономерность: правительство берется осуществлять налоговые изменения, когда другие источники и инструменты экономической политики уже исчерпаны. Такое мышление никоим образом не отражает фундаментальных представлений об экономике и управлении макросистемой, поскольку не предполагает использования теории экономической дисфункции. Мне представляется, что преодоление замедления темпов экономического роста в США 2001-2002 гг. и сам экономический рост в середине 1990-х годов и с приходом администрации Дж. Буша обусловлены не только развитием

новой экономики, основанной на информации и продукции электроники, но и экономической политикой, которая поощряла увеличение военных расходов, вызванных рядом войн, которые ведут Соединенные Штаты Америки. Увеличение расходов отрицательно сказалось на дефиците бюджета, что и привело к возникновению желания изменить налоговую систему и ужесточить требования по раскрытию информации в финансовых отчетах.

Политические мероприятия, о которых здесь велась речь, планировались, исходя из условий решения конкретной проблемы, возникающей вследствие тех или иных обстоятельств. Эти экономические мероприятия и инструменты рассматриваются как ответ на ту проблему, решение которой назрело. Вместе с тем никто не знает, не приведет ли решение к порождению новых более острых проблем, не ухудшит ли структуру экономики. Следовательно, мероприятия экономической политики разрабатываются без учета системных последствий. Эта существенная деталь становится поводом для сопротивления применению каких-либо рекомендаций в условиях другой страны. Например, страны Европейского союза очень ревностно относятся к рекомендациях по проведению экономической политики из США. Дело не только в том, что рекомендации могут носить политический оттенок, но и в том, что отдельные лидеры и политики понимают ограниченность использования мер экономической политики, действенных в другой среде, в конкретных условиях жизни их собственной страны. Следовательно, можно утверждать, что меры экономической политики не имеют универсального характера в совокупности всех мер, которые применяет правительство в условиях своей страны. Их универсальность обнаруживается, когда каждая мера применяется локально, а взаимосвязь и взаимодействие различных мер изучены экономической наукой довольно слабо. По этой причине трудно представить себе локальное применение тех или иных мероприятий, да и истоки любой проблемы, будь то рынок труда, стимулирование предпринимательской активности или инвестиций, пенсионная или налоговая система, для каждой страны являются сугубо индивидуальными, как и история ее развития.

Исходя из приведенных примеров, сформулируем некоторые важные выводы относительно оценки дисфункции институциональных систем.

1. Институты воспроизводятся людьми с целью упрощения обменов и взаимодействий и могут выполнять функции общест

   венного блага. В связи с этим можно говорить о процессе производства институтов (норм, правил поведения), формирующих определенный социальный (хозяйственный) порядок. Экономическая политика выстраивается согласно принятым правилам и процедурам, в связи с чем она подвержена институциональным эффектам в той же, если не в большей, мере, что и другие институты, экономические системы. Экономическая политика кейнсианского или неоклассического типа, подход с позиций теории рациональных и адаптивных ожиданий, как удалось показать, а также рассмотрение мероприятий экономической политики с точки зрения обеспечения роста не представляют собой системного видения экономической политики. Это и приводит к тому, что планировать правительственные меры на долгосрочную перспективу довольно проблематично, так как на коротких интервалах события экономической жизни обесценивают предпринимаемые усилия.

2. Институты могут испытывать состояние, когда их качественные параметры начинаются непреднамеренно ухудшаться с соответствующей потерей эффективности. Причина может быть любая: как связанная с сокращением монетарного обеспечения функционирования определенной институциональной нормы, так и с потерей цели, области приложения, функционального наполнения, возрастанием издержек действия, снижением устойчивости в силу наличия различных воздействий. Такое состояние называется, согласно нашему определению, данному в серии предыдущих работ, дисфункцией института или экономической системы. Важным направлением преодоления дисфункциональных проявлений представляются инвестиции в человека, поскольку они имеют неявной целью совершенствование воспроизводственного контура знаний и системы (институтов) оценки. Это позволяет точно установить параметры функционирования института, негативное изменение которых и составляет проявление дисфункции. Поэтому инвестиции в человека, если исходить из максимы, что человек создает институты, можно считать превентивными инвестициями на преодоление дисфункции социальных институтов.
3. Стратегия качественного экономического развития - это стратегия создания конкурентоспособного типа воспроизводства продуктов, услуг, социальных функций, институтов. Формирование такой стратегии возможно исключительно на базе проектирования высокоэффективных институтов с общим вектором на

снижение числа и масштаба дисфункций различных хозяйственных систем.

Перспективным направлением исследований является разработка методов измерения дисфункциональных состояний институтов и формирование управленческих инструментов, воздействующих на сокращение глубины и числа дисфункций экономической системы, институтов, а также определение объема инвестиций в человеческий капитал, при котором такое число дисфункций будет минимальным.