5. Развитие идеологии

Старая система слов-понятий, обозначавших только трудовые акты, делается при таких условиях все более недостаточной, и мало-по-малу, в ряду веков, круг обозначений расширяется,— выделяются названия орудий, материалов труда, имена работников, вообще—символы «предметов», а затем и их жизненно-важных элементов—«свойств».

Переход от идеи «действия» к идее «предмета» или «вещи» отнюдь не представлял резкого идеологического скачка. «Вещь» выступала в мышлении людей первоначально, как устойчивый комплекс действий, с одной стороны — человеческих (т.-е. различных воздействий на предмет), с другой—действий, испытываемых человеком (т.-е. различных воздействий от предмета); в ряду тех и других вместе, «вещь» и определяется, фиксируется в познании, как их прочное единство, как их постоянная связь. Напр., орудие как особая «вещь», познавательно объединяет совокупность тех трудовых актов, посредством которых оно сделано, с теми, которые с его помощью выполняются, и со всеми теми действиями, которые оно, в свою очередь, и при его производстве, и при его применении производит на организм самого работника. Какой-нибудь каменный топор концентрирует в себе массу различных трудовых операций: выбора подходящего камня, его отбивания, обтачивания, просверливания, прилаживания рукоятки и т. д. Затем сюда присоединяются те акты, в которых топор и играет собственно роль орудия: срубание ветвей, убивание животных, раскалывание костей и т. н. При каждом ударе топором по твердым телам он передает руке ударяющего ответный толчок или сотрясение, которые в примитивном мышлении понимаются, благодаря «основной метафоре», как «действие» топора, символизируясь подобно действиям человека.—Таков сложный материал трудового опыта, организующийся в одном слове- понятии, которое служит для обозначения «вещи»—каменного топора. Как видим, весь этот материал представляет из себя кристаллизованную активность, прежде всего—социально-трудовую, и вслед за нею—активность внешнюю, стихийную, которая мыслится, так сказать, через посредство активности социально-трудовой, путем бессознательного уподобления. Есть всо основания думать, что понятия о «вещах» возникли раньше всего именно в виде Понятий об «орудиях», тогда, когда производство орудий выделилось, как особая отрасль общественной системы труда.

Раз уже имеются понятия о вещах-орудиях, дальнейшее развитие символики вещей, в зависимости от расширяющегося трудового опыта, идет несравненно проще и легче. Опорой ему служит, конечно, та же «основная метафора», которая сделала вообще возможпым мышление о внесоциальных явлениях, мышление о внешней природе.

Так на место первобытной диалектики «мира действий» зарождается статика «мира вещей». Предложения или суждения распадаются на подлежащее и сказуемое; раньше все они были безличными. Создается строй речи и мысли, сколько-нибудь допускающий перевод на язык современной нам идеологии.

Во много раз увеличившееся богатство идеологии уже несовместимо с той бессвязной отрывочностью, которая характеризовала ее зародышевое состояние. Идеология начинает систематизироваться, организоваться; все более дифференцируясь от самого производства, она мало-по-малу приобретает некоторое собственное строение, собственный порядок и единство. От элементарного по-' знания шаг за шагом совершается переход к мировоззрению. Основной путь, которым идет этот процесс, заключается в том, что вырабатывается универсальный способ познавательной систематизации—схема причинности; и материал познания весь постепенно проходит через нее, перерабатывается ею, делаясь более связным и единым. 1

Содержание «причинности» образует постоянная связь явлений, как основа их предвидения. В предвидении заключается ее огромное техническое и вообще практическое значение, благодаря которому она становится универсальной, и «а всем протяжении культурной истории человечества, развиваясь и изменяя свои формы, остается центральным, организующим принципом всякого мировоззрения. Но ее начало просто и элементарно и лежит в той же социально-трудовой области, из которой исходит вся идеология.

Накопление постоянных связей между фактами в трудовом опыте людей, весьма слабое в эпоху бродячего охотничьего образа жизни, где наибольшую роль играли стихийные случайности, стало гораздо более значительным тогда, когда явились более устойчивые способы борьбы за существование, а именно земледелие и скотоводство, ослабившие власть случайности над жизнью людей и неразрывно связанные с некоторым предвидением будущего. Объединяющую схему для находимых связей опыта дала производственная организация той эпохи—авторитарная община.

Как было выяснено, мир «вещей» еще только начинал складываться в ту эпоху, и природа в мышлении людей представлялась, по преимуществу, как мир действий — человеческих, со- циально-трудовых, и затем действий нечеловеческих, внесо- циальных, но понимаемых по типу человечески-социальных действий, в силу основной метафоры. И между различными действиями познание устанавливало в ряду веков те постоянные соотношения, которые послужили зародышем причинности. Где же нашло оно раньше всего такие соотношения?

Если постоянная последовательность двух действий наблюдается у одного и того же лица, как, напр., натягивание и спускание тетивы лука, то здесь еще не из чего создаться схеме причинности; оба действия составляют просто один трудовой комплекс, и их связь, выраженная в понятиях, есть только элементарное техническое правило. Тот момент противопоставления двух актов, как «причины» и «следствия», который обязательно имеется в причинной схеме, здесь отсутствует. Он осуществляется в том случае, если отношение постоянной последовательности соединяет действия двух различных людей. А это бывает именно тогда, и только тогда, когда одно из них является организаторским, другое—соответственным исполнительским. Лишь в этом случае связь действительно постоянная, и первое вполне определяет собою второе, т.-е. «причина»—«следствие». Во всех иных случаях, где в процессе труда или борьбы тесно сплетаются человеческие действия, их соотношение не обладает характером устойчивости и необходимости,—на тот или иной акт человека А, сотрудника или врага, но не организатора, человек В может реагировать различно, смотря по обстоятельствам. Таким образом, первоначально, связь причинности в мышлении людей была просто выражением определенной формы сотрудничества—авторитарного разделения труда.

Благодаря основной метафоре, явления внешней природы мыслились посредством понятий, относившихся, по первичному и точному своему смыслу, к деятельности людей, и естественно, что они мыслились в тех же формах, как эта деятельность,— — 5G —

так что и постоянная связь внешних явлений представлялась как постоянная связь человеческих трудовых актов. Этим путем4 раз возникшая схема причинности стала универсальной, сохраняя свой авторитарный характер. Привычная последовательность двух явлений усвоивалась в таком виде, что одно из них вызывает и определяет другое, как указание или приказание организатора вызывает и определяет поступки исполнителя.

Следы этой концепции удержались в очень большом количестве и в народной поэзии разных племен, где причина того или иного ряда явлений часто олицетворяется в гиде их специального повелителя, и еще более—в их мифологии, культе, религиозной традиции. Организаторский акт воплощается чаще в слове с н ы х указаниях (лишь иногда—в действии, которым подается пример исполнителям, или в заменяющих слова жестах). Поэтому для слова роль «причины», так сказать, особенно типична в эпоху зарождения причинности,—и отсюда возникли свойственные всем племенам и народам на ранних ступенях культуры идеи магизма, власти заклинаний и других словесных формул над явлениями природы, предания о сотворении вещей и управлепии ими посредством простых приказаний со стороны верховного авторитета, и т. п. Все эти факты ясно вкрывают сущность причинной концепции в ее первой, авторитарной стадии.

Мы видим, что в этой фазе «причипность» вполне фетишистична, отношения вещей она представляет как отношения людей. Таков именно авторитарный фетишизм, который обыкновенно называют «натуральным фетишизмом». Он зарождается уже в основной метафоре, которая действия вещей мыслит символами, относящимися в деятельности людей. Но форму мировоззрения он получает тогда, когда возникает мировоззрение вообще, т.-е. с развитием и распространением на «мир», на весь трудовой опыт, схемы причинности. И, несмотря на свою фетишистическую оболочку, эта схема приобретает громадное значение для социально-трудового процесса, как форма предвидения, как опора всякой планомерной техники, всякой сознательно-целесообразной деятельности. Тем самым она все более укрепляется и становится прочнейшим, постоянно действующим механизмом в системе мышления; всякий материал опыта, попадающий в этот механизм, как бы автоматически им приводится в тот именно вид, который соответствует схеме, т.-е. дробится на активно-организаторский и пассивно-ис- полпительский моменты, раздваивается по этой линии. Напр., в реально-нераздельном комплексе, каким является солпце с его светом и теплотой, солнце обособляется, как причипа, свет и теплота—как вызываемые им следствия, и т. п. А когда самый материал не поддается такому раздвоению, не заключает в себе непосредственно таких частей, которые могли бы быть сопоставлены по привычной схеме, тогда он подвергается иному преобразованию, приводящему в той же схеме, а именно—мысленному удвоению. Это—явление, по своей широте и общности играющее также огромную роль в мировоззрении изучаемого периода: анимистическое удвоение вещей, ведущее к универсальному дуализму.

Хотя авторитарная организация труда и господствует в эту эпоху над социальной системой в ее целом, тем не менее, даже процесса производства она не может охватывать полностью, во всех его частностях и деталях. Руководство организатора не может сопровождать каждого исполнителя во все моменты его работы, и нередко он вынужден здесь сам брать на себя инициативу своих действий,—замещать для себя своего организатора. Еще более это обычно и неизбежно во всей той деятельности человека, которая не относится прямо к социально-трудовому процессу, напр., удовлетворение его личных потребностей, забава и т. п. В подобных случаях «причиною» действий отдельного человека является он сам. По отношению к внешним явлениям и вещам неразвитое познание часто также не находит специальных видимых причин, и тогда опять-таки оно автоматически принимает эти причины в самих же данных явлениях и вещах. Следовательно, одно и то же явление или вещь в мышлении выступает дважды: как причина и как следствие, кав нечто активно-властное и как нечто пассивно-подчиненное; оно удваивается идеологически, познается в двух различных понятиях; а для примитивного мышления это и означает—находить в данном явлении два различных явления, в данной вещи—две различных вещи: мысленное удвоение для него не отличается от реальной двойственности. Что получается тогда из схемы причинности?

Получается идеологическая форма, называемая «анимизмом». К реальной вещи присоединяется скрытый за нею ее двойник, называемый ее «душою» и играющий роль активного ее начала, авторитарной причины ее изменений, движений, вообще «проявлений». И это удвоение, универсальное почти в такой же мере, как породившая его концепция причинности, охватывает весь мир «вещей».

Что «души» были первоначально простыми двойниками соответственных «тел», обладая всеми чувственными их свойствами и отличаясь только своей функцией,—о том свидетельствуют грубо-материалистические представления о «душе», до сих пор сохранившиеся у наиболее отсталых диких племен. «Одухотворение» душ, их дематериализация есть продукт последующих ступеней культуры, результат долгого развития анимистических форм, непрерывно их преобразовывавшего с того самого времени, кав «души» познавательно отделились от «тел». Точно так же была продуктом дальнейшего развития и утрата «душ» большинством тел природы—создание обширнейшей группы «неодушевленных предметов».

Анимизм послужил исходной точкой более полной и более глубокой систематизации мировоззрения авторитарной эпохи—его развития в различные религии.

По мере расширения и углубления трудового опыта, постоянные связи явлений, познаваемые в форме причинных связей, развертываются во все более длинные цепи: явление А «вызы- вается» явлением В, а это, в свою очередь, есть следствие С, которое опять-таки имеет свою причину—D, и т. д. Благодаря ограниченности и слабости познания, каждая такая цепь обрывается на каком-нибудь звене, для которого дальнейшей причины в опыте найти уже не удается. В изучаемую эпоху, согласно упрочившейся логике анимизма, в этом пункте выступает на сцену причина «духовная», прибавляемая к последнему найденному звену. Но процесс бессознательного творчества, свойственного авторитарному мышлению, на этом не останавливается.

Концепция причинности, возникшая как отражение определенного типа сотрудничества, и далее, естественным образом, продолжает отражать на себе историческое развитие этого типа. В авторитарных общинах, а затем в их племенных союзах, с течением времени организаторская функция распределяется между разными лицами, при чем создается цепь организаторов, тяготеющая к какому-нибудь общему главе и руководителю. Эту реальную схему объединенного в одном центре сотрудничества и повторяет фетишиетическое мышление, стихийно и неизбежно, после того как оно вышло за пределы непосредственного опыта и создало причины анимистические, «духовные». Именно эти последние, как фиктивные организаторы той или иной цепи явлений, в свою очередь подчиняются объединяющим их высшим организаторам—«духовным» причинам высшего порядка; те могут сводиться к еще высшим; и, наконец, в этой линии развития может возникнуть последняя или верховная причина—всеобщий организатор и властитель.—Все развитие авторитарно-причинных цепей в надопытной области и составляет сущность религиозного мировоззрения, а высшие причины, стоящие над «душами» отдельных вещей, являются «божествами» различных порядков.

Исторически религия зарождается изкультапредков-ор- ганизаторов. Каждый последующий патриарх признавал авторитетом для себя предыдущего, которому привык в свое время повиноваться; высоко ставя его над собою, он такое отношение передавал и своим преемникам, которые, между тем, привыкли видеть авторитет в нем самом. Благодаря этому, происходило своеобразное накопление авторитета: в родовых и племенных преданиях древние патриархи и вожди поднимались все выше и выше над живущими людьми и превращались мало-по-малу в божества; а потом к этим родовым и племенным божествам сходились в народном творчестве и внесоциальные цепи причинности: из источника родовой и племенной жизни божество становилось также высшей причиной или «повелителем» какого-нибудь цикла явлений, а то даже и всех явлений вообще.

В религиозных схемах, восходящих к последним (или «первым») причинам и точно отражающих авторитарную общественную организацию, всего лучше и очевиднее раскрывается генезис и смысл самой авторитарной причинности. Но не в этом, конечно, заключалось реальное жизненное значение религиозных схем, которое было огромно, и на котором основывалась их величайшая устойчивость. Оно состояло в том, что религия была у ни вер- салыюйорганизациейопыта. Разбросанный, отрывочный, полный пробелов материал опыта она собирала и спаивала в одно стройное целое, которое, благодаря своей связности, могло несравненно прочнее и легче сохраняться в памяти людей, несравненно удобнее и проще передаваться от чоловека к человеку, от поколения к поколению, чем если бы накопленные практические знания оставались сами по себе, без этой объединяющей идеологической организации. О том, насколько экономизируется энергия познающего приведением разрозненных знаний в систему, легко составит себе понятие тот, кто попробует запомнить несколько десятков отдельных фраз, не связанных между собою, и сравнит потраченные усилия с тем, что требуется, чтобы заучить цельный рассказ такого же объема. И, конечно, наибольшая экономия мышления достигается именно тогда, когда способ организации опыта есть, перенесенный в познание, привычный способ практической организации труда.

С религиозным мировоззрением неразрывно связывается другая область идеологии—область социальных норм, которая также неизбежно расширяется и усложняется в своем содержании с возрастанием сложности трудовых отношений общины. Обычаи, первоначально существующие в родовой общине как заветы предков, затем, по мере развития культа предков, а из него— собственно религии, переходят, естественным образом, в повеления религиозных авторитетов, в выражение воли богов. Приняв такую форму обычай отчасти уже тем самым отрывается в мышлении людей от жизни и непосредственной практики родового коллектива и приобретает окраску внешней силы, тяготеющей над людьми и требующей их безусловного повиновения. Но все это еще только отчасти, так как сами божества остаются еще в близкой и тесной связи с социально-трудовой системой, как ео верховные сотрудники-организаторы. В то же время их власть и сила служат могучей санкцией и охраной норм обычая; и те же самые «первопричины», божества, которые придают единство и стройность познавательной системе идеологии, выступают, как организующие центры для идеологии нормативной, придавая огромную прочность и связность всему миропониманию эпохи.

Но эта прочность и связность соединяются с глубокой консервативной тенденцией. Если непосредственный, так сказать, «зоологический» консерватизм жизни и значительно ослабел по сравнению с предыдущей эпохой, то самое строение всей идеологии было анти-прогрессивным. Таково по существу авторитарное мышление и иным быть не может. В самом деле, функция организатора во всякой трудовой системе есть распределение сил прежде всего; и это — очень трудная задача, требующая полного и ясного учета потребностей системы, с одной стороны, трудовой энергии и способностей работников—с другой стороны; тяжело и медленно вырабатывается в развитии общины определенный способ разрешения за- дачи, дающей твердую опору организатору в его деятельности. Всякое техническое новшество нарушает этот сложившийся способ распределения сил: оно увеличивает производительность труда в одном пункте его организации, так что там освобождается некоторая сумма трудовой энергии; но оно увеличивает ее затраты, хотя бы и в меньшей степени, в других пунктах, и возникает необходимость в перераспределении сил, т.-е. самая сложная и утомительпая задача вновь ложится на организатора. Напр., новое орудие повышает успешность, положим, земледельческого труда; но оно само должно быть произведено для этого, на что требуется затрата труда других работников и, кроме того, может потребоваться изменение тех инструментов, которыми обыкновенно делаются орудия; и затем все это: и самое применение нового орудия, и изменения в производстве инструментов предполагают еще некоторую сумму усилий, употребленную на обучение различных работников новым или измененным трудовым операциям. Все установившееся равновесие трудовой организации колеблется, и организатору приходится восстановлять его работою своего еще сильно-консер- вативного по самому строению мозга. Понятно, какое отношение к себе должны встречать всякие технические преобразования, а значит, и всякие иные, экономические и идейные, которые только из них же исходят.

Именно в идеологии эта консервативная тенденция получает свое полное, законченное выражение. Технические правила и нормы обычая, которые прямо служат регулирующими, организующими формами для трудового процесса, и различные общие верования, которые образуют идеологическую связь для этих знаний и обычаев,—все рассматривается, как «заветы предков», а затем — как «веления богов»,—все освещается и закрепляется авторитарным фетишизмом.

Реальный консерватизм жизни гораздо меньше, чем в предыдущем периоде, но он остается огромным по сравнению со всем тем, что современные люди способны представить па основании своего опыта. Изменился характер консерватизма, его форма. Прежде всякое усовершенствование, всякое новшество, все необычное при своем появлении воспринималось, как уродство, гак нечто неестественное и потому страшное. Теперь оно рассматривается, как «преступление» авторитарных заветов, как нарушение высшей властной воли, навлекающее гнев ее на самого нарушителя и на весь род его (миф о Прометее—поэтическая схема этой точки зрения).—Результат же тот, что, хотя скорость общественного развития и более значительна, чем была раньше, но ход его остается по-прежнему стихийным.

Идеологический консерватизм противодействует прогрессивной тенденции во всех областях жизни, и нужны стихийные силы, чтобы преодолевать его мало-по-малу. Это делается, как и раньше, абсолютным перенаселением, но также и новыми силами, которые возникают из зарождающегося в ту эпоху обмена.