3. Возникновение идеологии
Согласно взглядам современной филологии, началом речи послужили аналогичные позднейшей трудовой песне коллективные крики, сопровождавшие совместные усилия людей в коллективной работе. Трудовая песня наших времен есть, разумеется, нечто гораздо более сложное, чем те элементарные крики; по своей стихийной непосредственности и простоте они соответствовали скорее, напр., пению птиц. Но и в нынешней трудовой песне есть такие моменты, которые близко напоминают первоначальные трудовые звуки. Так, в нашей национальной «Дубинушке» звук «ух-х», соответствующий порыву коллективной работы, резко повышающемуся мускульному напряжению трудящихся, какому- нибудь, положим, общему толчку, сбрасывающему с их пути тяжелое препятствие,—этот звук является не просто частью слова «ухнем», а непосредственно трудовым междометием, которое в данном случае послужило и корнем для образования глагола «ухнуть». В знаменитой французской «Карманьоле», которая по своему происхождению была просто трудовой песней революционного на- — зо —
рода при общественных работах, ее припев «са іга» отнюдь не был только словесным выражением надежды на будущее, но также—непосредственно трудовым криком коллективного усилия. Впрочем, и сейчас можно указать элементарные трудовые крики, еще не перешедшие в форму песни, напр., «гоп-ля», «го-гой» у матросов при усилиях, связанных с натягиванием каната и с вращением кабестана, «га» у дровосеков при ударе топором, и г. п. Таковы же были, в своем зарождении, «первичные корни» человеческой речи, согласно гениальному исследованию Людвига Нуарэ.
Эти звуки, повторяющиеся при работе, одинаковые для всех членов одной трудовой группы (неодинаковые вели бы к нарушению единства и ритма работы), оказывались естественными, для всех членов группы понятными, обозначениями трудовых актов, которые ими сопровождались.
Они развивались и усложнялись в зависимости от развития и усложнения самого производства. Так возникли различные языки человеческих народов. Другие же человеческие звуки, междометия, не связанные тесно с социально-трудовым процессом,—крики боли, радости, печали и т. п.,—не только не могли сыграть такой роли, но и сами оказывались зоологически-консервативны: на памяти истории, за целые тысячелетия они заметно не изменялись. Идеология была порождена именно производством, его отношениями и условиями.Итак, первичные корни обозначали коллективные человеческие действия. Их значение, как организующей формы для трудового процесса, здесь вполне очевидно и просто: сначала, подобно рабочей песне, они регулируют труд и воодушевляют работников, затем получают еще смысл повелительного наклонения, т.-е. призыва к труду, и т. д. И во всем своем дальнейшем развитии идеология по существу остается тем же, чем она была в этих своих зародышах: прямо или косвенно—организующей формой коллективной борьбы человечества с природой.
«Понятия» и вообще мышление возникают из речи и представляют, выражаясь словами Макса Мюллера, не что иное, как «речь без звука». Таким образом познание слагающееся из понятий, в своей основе столь же социально, как и речь, и столь же тесно генетически связано с производственной деятельностью.
Если первоначальные слова и понятия относятся только к человеческим трудовым актам, то впоследствии они, путем так называемой «основной метафоры», переносятся также на различные действия, происходящие во внешней природе. Это происходит бессознательно, стихийно, и приводит к огромному расширению поля идеологии, хотя количество ее форм остается в данном периоде все-таки очень незначительным: оно измеряется немногими десятками, максимум—сотнями слов-понятий. Итак, для первобытного мышления мир представлялся, как некоторая сумма действий, человеческих и нечеловеческих, стихийных. Идеи «вещей» сложились позднее и, вероятно, уже за пределами изучаемого периода (когда из общей системы труда выделилось, кав самостоятельная его отрасль, производство ору* дий, о чем речь будет дальше).
Слова (и, следовательно, понятия) весьма рано начали служить для организации труда не только прямо, как трудовые сигналы,—по и косвенно, как способ передачи и сохранения в группе накопляющегося трудового опыта.
Если тот или иной производственный процесс, усложняясь, разбивается на ряд отдельных действий, для которых возникают особые обозначения, то ряд этих слов, взятых в той же самой последовательности, в которой идут соответственные действия, образует техническое правило, запомнив которое, люди им руководятся при всех дальнейших повторениях данного производственного процесса; оно является как бы его словесным отпечатком. И в то же время «техническое правило» есть привычный зародыш и простейший элемент всякого научного познания.Благодаря «основной метафоре», техническое правило может затем стать совершеннее и точнее, так как в нем находит себе место указание на порядок не только действий самих работников, но и сплетающихся с этими действиями изменений во внешней природе, в материале труда и т. п. Напр., если на какое-нибудь животное всего целесообразнее охотиться ранним утром, то все это могло быть выражено сочетанием трех слов, из которых первое обозначало, положим, солнечный восход, вторым выражалось типичное и характерное для животного действие (из чего впоследствии развились названия животных), а третье соответствовало донятию охоты, ловли или убийства.—Точно также благодаря основной метафоре, стало возможно описание внешних явлений, напр., привычек того же самого животного, или смен в состоянии погоды, и т. д.
К «техническим правилам» принадлежали первоначально и формулы «обычаев», т.-е. установившихся жизненных отношений между членами родовой группы, прежде всего, конечно, отношений сотрудничества и распределения: распорядок и связь действий отдельных лиц в общем труде, способ дележа добычи и т. п. Тут, опять-таки, технически и экономически организующая функция идеологии выступает с полной очевидностью.
Таковы основные формы первобытной идеологии, взятые в их генезисе. Мы видим, что по существу своему она была социально-экономическим фактом. Этот характер она сохранила и в дальнейшем,—он, как увидим, был только затемнен и замаскирован ее сложным развитием в последующие периоды жизни человечества.
Было бы ошибочно представлять себе первобытную идеологию, как некоторую систему в современном значении этого слова.
Еще не вполне обособившись от породившего ее производственного процесса, она развивалась только в непосредственной, зависимости от него и не могла складываться в сколько-нибудь самостоятельное формальное целое. Ни о каком «мировоззрении)1 первобытного человека, строго говоря, не может быть речи: его «идеология» не соответствует этому понятию.То была неопределенная масса познавательного материала, •бесформенный, с нашей точки зрения, комплекс элементарных •практических знаний, достаточных для того, чтобы группа кое- как поддерживала свое существование в судорожной борьбе со •стихиями. Связующих общих понятий не было: насквозь конкретное, примитивное мышление не могло возвыситься до таких от- влеченностей. Тем более должна была отсутствовать идея закономерности фактов, идея причинной связи явлений; для нее к тому же и вообще не было почвы в жизни, над которою тяготела власть бесчисленных случайностей. По тем же соображениям не приходится говорить о'«религии» первобытных людей, ибо религия есть уже система, уж© мировоззрение, и всегда основывается на признании определенной закономерности бытия,— хотя бы это была не более, как закономерность личной воли каких-нибудь божеств.
Для современного сознания необходимо особое и непривычное усилие, чтобы отрешиться от мысли о первобытном человеке жак существе «говорившем» и «мыслившем» в нынешнем значении этих слов. Много упорных заблуждений держится до сих пор в науке на основе модернизации примитивного мышления. Но строгие выводы исторически-абстрактного метода здесь вполне ясны.
Для понимания экономического развития первобытного общества, самой важной особенностью его идеологии является ее стихийный консерватизм, вытекавший из общих и основных условий тогдашней жизни людей. Величайшая узость трудового опыта, лбедность жизненного содержания, какой мы даже не в силах •себе представить, не давала для развития идеологии необходимого материала, а страшная напряженность борьбы за физиологическое существование не оставляла сил для «духовной» работы мозга. Вырабатываясь с почти биологической медленностью, в ряду тысячелетий, каждое понятие, каждое техническое правило, каждый обычай приобретали прочность и устойчивость, подобную консерватизму низших рефлексов. Того, что мы называем личностью, индивидуальностью, еще не было; люди и целые поколения стереотипно повторяли друг другу, и сила подражания только укрепляла жизненную неподвижность форм.
Мышление группы было сплошным и однородным. Вариации, уклонения встречались почти так же редко, как физические уродства, и имели для группы приблизительно такое же значение. Когда силы маленького коллектива едва достаточны для того, чтобы привычными, от предков перешедшими приемами поддерживать его жизнь, тогда всякое' изменение этих приемов, всякое нарушение стихийных родовых традиций есть угроза и опасность для существования группы; оно вызывает страх, тревогу, отчаянную самозащиту со стороны группы. Нарушение сложившихся технических правил или обычаев—случай исключительно-редкий; нарушителя убивают, как убивают негодного для трудовой жизни урода,—или же изгоняют, что равносильно убийству. Все это происходит естественно и просто, без суда, обсуждения, обвинения и т. п.,—потому что нет никакого «права».
никакой «морали». Группа рофлекгорно охраняет свое единство, свою однородность, свое бытие такими, каковы они суть.
Так как идеология есть организующая форма производственной и, вообще, социальной жизни людей, то ясно, что максимальный консерватизм идеологии сам по себе обусловливает величайшую медленность экономического развития. Преодолевать этот консерватизм и вынуждать развитие способны только силы столь же подавляюще-властные по отношению к людям и их судьбе.
Такова сила абсолютного перенаселения.