ФИНАНСОВАЯ И ДЕНЕЖНАЯ СИСТЕМА, ЦЕНЫ, КРЕДИТ

1. Система государственных финансов 2 Система городских финансов. Расходы. 3. Поступления с домениальных земель и косвенные налоги. 4. Прямой налог и займы 5. Финансовая политика и городское хозяйство 6.

1. Обычно полагают, что современная система финансов развилась из городского хозяйства крупных итальянских коммун средневековья. Как мы увидим, эта точка зрения во многом соответствует действительности; однако мы совершили бы серьезную ошибку, упустив из виду, что до финансовой системы городов существовала государственная финансовая система 'и что она частично продолжала существовать наряду с городской финансовой системой, нередко как бы надстраиваясь над последней.

Эдикты лангобардских королей ясно свидетельствуют о том, что в ту эпоху существовала государственная организация финансов, которая с незначительными изменениями сохранилась в каролингскую эпоху и период Итальянского королевства. Только позднее она перестала существовать в результате полного развития феодальной системы, в особенности в период Оттонов

Управление государственными финансами до конца X века сосредоточивалось исключительно в королевском дворце в Павии, куда стекались доходы с королевских поместий, налоги и таможенные пошлины. Во главе фиска находился казначей (camerarius), ведавший сбором поступлений и распределением расходов.

Это финансовое управление, центр которого был расположен в столице королевства, далеко не было столь разветвленным и сложным, как современная система финансов. Потребности средневекового государства были еще весьма скромными: те функции государства, которые во все эпохи требовали наибольших затрат — содержание войск во , время войны, содержание гражданской администрации, проведение общественных работ, — все это осуществлялось таким образом, что отягощало государственный бюджет в самой минимальной степени.

Исполнение обязанностей в аппарате гражданской администрации и в суде носило почетный характер и косвенно вознаграждалось пожалованием земли в бенефиций или предоставлением права на часть налогов и судебных штрафов.

Обязанность проведения общественных работ гражданского и военного назначения обычно возлагалась на тех, кто, как предполагалось, был прямо или косвенно заинтересован в них. эти лица были обязаны, согласно старой системе, нести подушный и поземельный налог (munera).

Итак, фиску приходилось несги издержки лишь по содержанию двора, управлению королевским доменом, взиманию налогов, брать на себя расходы на представительство и, вероятно, на содержание личной охраны короля.

Финансовая система — как поступления, так и расходы — в значительной мере носила частновладельческий характер, начиная со времен Аутари основой финансовой системы лангобардских королей были доходы с их земельной собственности. Обширный королевский домен, большая часть которого была расположена в Паданской равнине, состоял из многочисленных поместий; отсюда в фиск шли значительные поступления как продуктами, так и деньгами. После смерти Карла Великого многие из этих земельных владений были пожалованы в бенефиций и перестали служить источником государственных доходов, по крайней мере непосредственно; но это сокращение домена было возмещено рядом новых приобретений, совершенных фиском в результате завоеваний и на основании права короля на выморочные имущества.

На второе место после поступлений с домена, составлявших до XI века главный доход государственной казны, следует поставить доходы, проистекавшие из так называемых регалий (regalia), существование которых также было следствием частновладельческого характера средневековой финансовой системы.

В Южной Италии в норманскую эпоху и эпоху Гоген- штауфенов шел процесс, прямо противоположный тому, который ранее наблюдался в Лангобардском королевстве: в последнем вместо единой монеты появилось несколько монет, чеканившихся на отдельных самостоятельных монетных дворах. На юге Италии, где в предыдущую эпоху функционировало множество монетных дворов в княжествах, которые возникли в результате распада Беневентского герцогства, в византийских фемах и дукатах, государям путем самых суровых мер удалось вновь утвердить свое монопольное право чеканки монеты.

К регалиям принадлежали следующие права: право рыбной ловли в реках домена, право добычи золота посредством промывки речного песка и на большой части Италии даже право производить горные изыскания и разрабатывать рудники, что, впрочем, никогда не практиковалось непосредственно фиском или его должностными лицами, а предоставлялось другим лицам, которые получали соответствующие пожалования непосредственно от фиска или через другое лицо и были обязаны отдавать фиску часть добытого металла.

В Южной Италии, где норманские государи и Гоген- штауфены, в особенности Фридрих II, приложили немало сил, чтобы вернуть короне утраченные права, где создалась разветвленная система государственных финансов, наряду с монополией на соль и на металлы существовали монополии на продажу шелка-сырца, на окраску шелка и в некоторых областях монополия на продажу пеньки. Торговля зерном не была монополизирована, однако для его вывоза необходимо было получить особое разрешение; продавая эти разрешения, государство также превратило их в источник доходов; кроме того, они являлись средством получать широкий кредит у купцов- банкиров Центральной и Северной Италии.

С монополией в производственной и торговой области связаны те натуральные и денежные поборы, которые, как мы видели, камерарий королевского дворца в Павии взимал с булочников, мясников, мельников, мыловаров, лодочников; они должны были платить не столько за ту защиту, которую получали от государственных должностных лиц, сколько за возможность заниматься своим промыслом, не опасаясь конкуренции.

Наряду с этими поступлениями, в той или иной мере связанными с правом регалий, значительное место в финансовой системе занимали поступавшие в 'королевский фиск судебные доходы, главным образом доходы от конфискации имущества лиц, казненных за тяжелые преступления, и денежные штрафы за прочие преступления. Самые многочисленные и достоверные сведения источников о налогах, первоначально взимавшихся фиском, относятся к косвенным налогам. Так, центральная и наиболее древняя часть «Honorantiae civltatis Раріае», относящаяся к 1010—1020 годам и представляющая собой перечисление поборов, получаемых королевской казной Павии, начинается с заявления, что купцы (negotiatores), вступая в пределы королевства, платят десятину с торговли в горных ущельях и на дорогах (solvebant decimam de omni negotio ad clusas et ad vias). В перечне указывается десять таможен, установленных в горных ущельях и в других пунктах, где можно было перейти границу: два у выхода долин западных Альп, три — в центре и пять — на востоке. «Все люди, — говорится далее в тексте, — которые приходят в Ломбардию с севера, должны платить десятину» (omnes gentes quae veniunt de ultra montes in Lombardiam debent esse adecimatae). Возможно, что эту десятину взимали не со всех, а только с некоторых импортируемых товаров; они даже перечисляются: лошади, рабы, шерстяные и льняные ткани, грубый холст, олово и мечи. Купцы платили требуемую сумму должностному лицу камерария, управляющему данной таможней.

Согласно тем ценным сведениям, которые сообщает автор павийского перечня, уже до XI века таможенные пошлины представляли собой довольно значительную часть доходов королевской казны. Как уже указывалось, англо-саксонские купцы жаловались на чрезмерные фискальные вымогательства, которые им грозили при их вступлении на территорию Ломбардии, когда начали осматривать их вещи; этот осмотр и заставил купцов оказать противодействие должностным лицам казны. Оба государя пришли к компромиссу, согласно которому англо-саксы освобождались на будущее время от уплаты десятины, но должны были раз в три года давать королевскому фиску Павии 50 фунтов серебра в слитках, двух очень дорогих борзых собак, два щита, два копья и два меча, а магистру камерарию — два фунта серебра и две отборные беличьи шкурки.

Наряду с таможенными пошлинами павийский источник упоминает пошлины, взимавшиеся с купцов Венеции, Салерно., Амальфи и Гаэты за право торговать на рынке Павии. Помимо 50 венецианских лир, взимавшихся с венецианцев за право покупать зерно и вино во всех портах Ломбардии и приобретать в Павии необходимые съестные припасы, они, подобно купцам Салерно, Амальфи и Гаэты, платили 2,5 процента от стоимости всех торговых сделок, заключенных на рынке в Павии, и преподносили (натурой и деньгами) в установленном размере подарки камерарию и его жене.

Начиная с Поздней Римской империи и до периода городских коммун источники постоянно упоминают этот рыночный побор, представлявший собой налог на торговые сделки; большей частью он называется siliquaticum или curatura, реже — plateaticum. Наибольший интерес представляет второе название: оно, очевидно, восходит к созданной в Поздней Римской империи должности куратора, одной из главных обязанностей которого был надзор над рынком. Павийский перечень доходов фиска ничего не говорит о других пошлинах на товары, часто обозначавшихся общим наименованием telonea или такими названиями, которые в какой-то мере отражали характер этих пошлин: ripaticum, portaticum, pedagium, dohana, stationaticum (плата за наем рыночных прилавков). Молчание источника, быть может, объясняется тем, что ко времени его составления все эти пошлины были пожалованы епископам, монастырям и крупным феодальным сеньорам и были, собственно говоря, уже потеряны для фиска; в самом деле, они упоминаются только в им- мунитетных грамотах.

Возможно, что по той же причине в павийском перечне отсутствует какое-либо указание на взимание казначеем королевства прямых налогов. Однако данные многочисленных источников, возникших в различных концах Италии, свидетельствуют о том, что этот налог неизменно продолжал существовать под разными названиями (реп- sio publica, census, fiscus, datio и чаще collecta).

Возникают серьезные сомнения в том, что при взимании прямого налога в раннее средневековье пользовались кадастром, хотя в период возникновения городских коммун одновременно существовали два вида прямого налога: личное обложение, взимаемое «с очага» (foculares или fumames), и поземельное обложение, взимавшееся в зависимости от размеров имущества (per libram), что наводит нас на мысль об уцелевших capitatio humana и capitatio terrena.

Существование прямого налога не подлежит сомнению. Однако мы не знаем, взимался ли в эпоху варварских государств и в период расцвета феодальных отношений этот налог регулярно, например ежегодно, как

25 Зак. 1587 Дж Луццатто 385

в Поздней Римской империи. Мы полагаем, что этот налог не был периодическим и постоянным — финансовая система западных государств раннего средневековья основывалась не столько на регулярных налогах, сколько на экстраординарных поборах, взимавшихся в зависимости от потребностей данного момента. В одном лангобард- ском источнике 775 года прямо говорится о том, что следует взимать побор «по мере необходимости и там, где его обычно взимали» (ubi consuetudinem habuerunt et quando utilitas fuerit).

Повидимому, резко отличается от других налогов побор, называемый fodro, который упоминается в XI—XII веках в качестве единственного прямого налога, уплачивавшегося в Италии императору; как правило, он собирался лишь в том случае, если император предпринимал путешествие или военный поход в Италию, взимался в размере 26 денариев с каждого очага и, очевидно, не подвергался изменениям.

2. Организация финансов Итальянского королевства до XI века, очевидно, была гораздо более сложной и централизованной, чем это в течение долгого времени полагали исследователи. Но с периода Оттонов разрушается ее основа: епископы получают многочисленные пожалования регалий и права взимания поборов, нередко представлявшие собой, по существу, пожалования в пользу городов, представителями которых в то время являлись епископы. Уже в последний период существования Римской империи города превратились в важные органы финансового управления, поскольку каждый из них получал право собирать с различных социальных групп определенную сумму прямых налогов и munera.

С XI века города перестали удовлетворительно выполнять свою роль — роль органа государственной финансовой администрации; они начали добиваться полной финансовой самостоятельности. Уже в XIII веке крупные города Паданской равнины и Тосканы почти полностью достигли этой цели. В папском государстве финансовая самостоятельность городов была ограничена римской курией, близость которой заметно давала себя чувствовать; финансовая независимость городов Южной Италии была сведена к минимуму созданием в норман- скую эпоху и при Гогенштауфенах сильной центральной

Ёласти, резко враждебной всем привилегиям и вольностям городов.

В крупных независимых коммунах Тосканы и Ломбардии 'в этот период их расцвета пульс экономической жизни бился более интенсивно, поэтому после падения Гогенштауфенов, когда коммуны превратились в настоящие суверенные государства, их финансовая система стала более сложной и, несмотря на то, что многие финансовые институты вели свое начало от соответствующих учреждений Поздней Римской империи и романо- германских королевств, приобрела совершенно новое содержание.

* ? *

Для бюджета городов, как крупных, так и мелких, характерна более или менее резкая диспропорция между обычными и чрезвычайными статьями, что,'впрочем, свойственно всей фискальной системе раннего средневековья.

25*

387 В Венеции в первом сохранившемся до наших дней «Регулировании доходов и расходов» (которое восходит к 1262 году) на удовлетворение обычных расходов бюджета предназначалась незначительная сумма в 3 тысячи лир малых денариев в месяц на все издержки по управлению. Остатки доходов должны были расходоваться в первую очередь на уплату процентов по государственному долгу (производившуюся каждые шесть месяцев), после выполнения этого обязательства — на военные нужды и, наконец, если средства еще оставались, — на погашение займов. Очень скоро стало ясно, что эта сумма недостаточна, вследствие чего неоднократно приходилось созывать комиссии «мудрых» для пересмотра бюджета. Удвоить его решились лишь в 1349 году (позднее, в 1360 году, сумма доходов и расходов была повышена до 7600 лир в месяц). При этом перечислялись статьи расходов, которые следовало покрыть этой суммой: жалованье дожу и его советникам; милостыня, которая утверждалась Малым советом и раздача которой на рождество и на пасху уже стала обычаем; жалованье баюлам Кипра, Трапезунда и Константинополя, консулам Таны и Апулии, га- стальдам, герольдам и звонарям; средства на содержание тюрем и тюремной стражи, на судопроизводство; жалованье, которое получали, «sapientes juris», надсмотр- щфікн за берегами и островами лагуны, нотариусы Большого совета, члены и нотариусы Совета Сорока, врачи, судьи и адвокаты курий при доже, главные консулы, курьеры для экстренных сообщений, должностные лица республики в Леванте, оценщики золота, весовщики серебра; средства на рытье каналов; жалованье старшинам городских кварталов; средства на ремонт мостов и набережных на Лидо и Торчелло; жалованье видому Аквилеи, консулу Феррары, инквизитору суда над еретиками, должностным лицам, которые ведали снабжением города, цензорам, командирам военных пограничных постов, аудиторам суда, а также средства на мелкие расходы.

Мы сочли нужным привести целиком столь длинный перечень расходов, чтобы показать, насколько уже в середине XIV века усложнилось управление государством и насколько неправдоподобно предположение, что все эти расходы можно было покрыть крайне незначительной ежегодной суммой в 72 тысячи лир (что равно 27 060 золотых дукатов); в те же годы общая сумма расходов официально оценивалась в 676 446 лир (что равно 260 170 дукатов). Всего лишь четверть века спустя (правда, сразу же после бурных событий войны, закончившейся победой при Кьодже) республике пришлось по одним лишь процентам по государственному долгу уплачивать ежегодно 246 690 дукатов.-

В действительности обычные расходы бюджета были гораздо выше суммы, ассигнованной на них в бюджете, потому что в Венеции, как и во всех остальных городах, установился обычай, согласно которому отдельные административные органы покрывали расходы, связанные с их содержанием, за счет части получаемых ими доходов; в казну, таким образом, поступали только излишки, оставшиеся сверх израсходованных ими сумм, которые и регистрировались в бюджете. Но даже если прибавить эти суммы (размер которых невозможно определить точно) к обычным расходам бюджета, общий объем обычных издержек в Венеции и в других коммунах будет значительно ниже экстраординарных расходов. Экстраординарные расходы вызывались необходимостью отправлять посольства в далекие страны, принимать чужеземных послов, прелатов и государей, проводить общественные работы (эти работы повсюду приняли в этот период грандиозные масштабы, во-первых, потому, что они были необходимы, в частности сооружения, предохраняющие от стихийных бедствий и оборонные сооружения, во-первых, благодаря честолюбию верховных правителей города, которые, стремясь придать блеск своему городу, строили многочисленные общественные здания и церкви, отличающиеся высокими художественными достоинствами) и прежде всего вести войны, а в случае поражения возмещать связанные с ними убытки. В первый период городских коммун, когда войны вспыхивали спорадически и велись на весьма ограниченной территории силами городского ополчения, участники которого набирались принудительно и не получали вознаграждения, военные издержки были незначительны. Но со второй половины XIII века, когда масштабы и продолжительность военных действий резко увеличились и наряду с городскими ополчениями начали сражаться наемные войска, более того, когда наемные отряды постепенно стали вытеснять ополчение, — военные издержки приняли огромные размеры, и победа обычно оказывалась на стороне той крупной коммуны или той тирании, которая обладала большей финансовой мощью. Война с папой в 1378 году стоила Флоренции большой суммы в 2,5 миллиона золотых флоринов; но этот расход невелик по сравнению с теми издержками (в 7,5 миллиона флоринов), которые повлекли за собой три войны против Висконти. В Венеции в связи с войной 1378—1381 годов, закончившейся битвой при Кьодже, не только увеличили налоги и требовали с горожан крупных добровольных пожертвований, но и ввели принудительные займы на сумму, превышающую 5 миллионов золотых дукатов, которые оказались не под силу многим лицам, обязанным принимать участие в займе.

Часть наемных войск (причем, несомненно, ббльшая) получала жалованье только во время войны. Однако самые могущественные коммуны и в особенности тираны, стремившиеся создать базу для своего господства, продолжали и в мирное время содержать небольшие наемные отряды (представлявшие собой стражу города), а иногда и маленькое постоянное войско.

В то же время (XIV—XV века) и с той же целью в крупных городах, сохранивших еще республиканский строй правления, а также в городах, подчинявшихся власти тиранов, постепенно образовалась профессиональная бюрократия, представители которой действовали в сфере администрации, дипломатии и суда наряду с должностными лицами, чьи должности носили почетный характер, а иногда и занимали более высокое положение.

В силу всех этих причин крупные итальянские города эпохи Возрождения начали ощущать недостаток в финансах, совершенно неизвестный монархиям раннего средневековья. Отсюда возникла система обычных и чрезвычайных поборов, которая, несмотря на то, что в большинстве случаев ведение этих поборов диктовалось нуждами момента и представляло собой меру экстраординарную, фактически заложила основы современной финансовой системы.

3. Доходы с доменов не составляли основной части финансовых поступлений коммуны, как это было в королевском фиске, крупных феодальных сеньериях, а позднее в Неаполитанском королевстве, Сицилии, графстве Савойе и даже, правда, в меньших масштабах, в некоторых областях папского государства. С момента своего образования коммуны, как правило, обладали собственностью на леса и пастбища (право пользования ими принадлежало горожанам), но не на пахотную землю, которая являлась бы для коммун значительным источником доходов. Позднее некоторым крупным коммунам удалось приобрести в собственность сравнительно обшир ные земельные владения: в ходе той борьбы, которая шла внутри городов, имущество горожан, принадлежавших к побежденной партии, подлежало конфискации и переходило к городу; кроме того, осуществляя завоевание соседних коммун, город конфисковал имущество тех горожан побежденного города, которые упорно не хотели покориться завоевателю. Часть земли созданного таким образом домена поступала в продажу, но иногда земли оставались под управлением коммуны, извлекавшей из них определенный доход, которого, однако, едва хватало на удовлетворение незначительной части быстро увеличивавшихся потребностей города.

Большее значение имели доходы, которые город получал с земель, расположенных в городской черте, в первую очередь от сдачи в наем помещений для лавок и мастерских на рыночных площадях, а часто и на ули- цах, расположенных вокруг рынка. Эти поступления, источником которых также являлась земля, принадлежавшая городу (городской патримоний), а, может быть, также и старая рыночная регалия, в отдельных городах достигали довольно значительных размеров. Так, например, в Венеции в 1164 году двенадцати горожанам, предоставившим коммуне ссуду в размере 1150 серебряных марок (около 225 килограммов серебра), были целиком пожалованы на 11 лет «доход от предоставления мест на рынке и измерения товаров, а также вообще все доходы от этого рынка» («redditus stationum, urnarum, et cuncto- rum reddituum ipsius mercatus») Следовательно, в период, когда венецианская торговля еще не достигла того объема, какого она достигла в два последующих столетия, ежегодный доход с рынка выражался приблизительно в сумме, равной 25 килограммам чистого серебра.

Несмотря іна то, что доходы от патримония, равно как и доходы, связанные со старым правом регалий, которое частично или целиком перешло к коммунам, имели некоторое значение в системе городских финансов (правда, наряду с ними коммуна получала немалый доход от судопроизводства), финансовая система коммуны в отличие от финансовой системы предшествовавшего периода средних веков базировалась главным образом на налогах. Удовлетворить свои потребности коммуна могла только путем увеличения налогового бремени, все более возраставшего и по временам принимавшего устрашающие размеры.

Различие между прямыми и косвенными налогами является очевидным и бесспорным; гораздо труднее отличить регулярные налоги от экстраординарных. Теоретически рассуждая, можно утверждать — как всегда и делали, — что косвенные налоги взимались регулярно, в то время как прямые налоги сохраняли вплоть до конца средних веков характер экстраординарных налогов. Однако на практике это различие было гораздо менее определенным: в периоды войн или каких-либо серьезных финансовых затруднений государство резко увеличивало косвенные налоги, а иногда и прибегало к введению новых косвенных налогов; государство объявляло их временными и давало обещание отменить их, как только в них минует настоятельная необходимость. С другой стороны, к взиманию прямого налога действительно прибегали лишь в экстренных случаях; столь же несомненно, однако, что многие мелкие коммуны, где доход от пошлин был незначительным, устанавливали нерегулярные прямые налоги различных видов, предназначавшиеся на покрытие постоянных или периодически возникавших потребностей города, как, например, на уплату жалованья подеста или на подать, периодически вносившуюся либо суверену, либо городу, господствующему над данной коммуной.

Косвенные налоги в основном были те же, что и в предшествовавшую эпоху. Однако система косвенных налогов в городах, которые вели торговлю только с окрестными деревнями, развивалась иначе, чем в городах, где торговля играла главную роль и поддерживались торговые сношения с довольно отдаленными областями. В коммунах первой категории преобладали налоги на съестные припасы, в особенности на вино, но зачастую и на предметы широкого потребления. Эти косвенные налоги повсеместно являлись одним из самых важных источников доходов. В крупных торговых городах такое же, а иногда и более важное место занимали налоги на импортную и экспортную торговлю, на транзитную торговлю и на сделки, заключенные на городском рынке. Первые таможенные тарифы Пизы, Генуи, Венеции и Флоренции восходят к концу XII века, еще чаще они издавались в XIII веке. Они являются ценным источником, который свидетельствует как о масштабах торговли этих городов и разнообразии товаров, так и о тех доходах, которые поступали в казну коммун в результате торговли.

С налогами на съестные припасы связаны монополии, среди которых первое место занимала соляная монополия. Не только приморские коммуны, которые имели в своем распоряжении местную продукцию и могли непосредственно и без больших издержек вывозить соль из других мест, где она добывалась, но даже некоторые коммуны внутренних областей использовали эту монополию как эффективное средство налогообложения, заставляя всех подданных независимо от возраста и социального положения приобретать определенное количество соли по цене, значительно превышающей ее стоимость. В Венеции в середине XV века торговля солью, находившаяся в ведении особого органа, приносила казне доход в 165 тысяч дукатов, в то время как общая сумма доходов республики составляла 667 250 дукатов. Даже Сиена, которая могла рассчитывать лишь на гораздо более узкий рынок, получала в XIV веке от соляной монополии, по крайней мере, 100 тысяч сиенских лир.

4. Прямой налог в период городских коммун, как правило, рассматривался скорее в качестве дополнения к косвенным налогам и не представлял собой основу, •на которой строилась вся система финансов. Он по- прежнему взимался (по крайней мере, во многих коммунах) в двух видах, заимствованных от Поздней Римской империи: как личный налог, единицей обложения которого являлся очаг (per fumantes), и налог на имущество, зависевший от размеров дохода (per libram). В первом случае требовалась только перепись семей, подлежащих обложению; каждая из этих семей в случае надобности обязана была заплатить определенное количество денариев или несколько сольдо. На первый взгляд кажется, что при таком способе взимания налога он ложился равной тяжестью на бедного и на богатого и, следовательно, распределялся несправедливо.' Но эта несправедливость была, повидимому, в значительной степени ослаблена тем обстоятельством, что первоначально, а может быть, и в течение всего периода городских коммун обладателями очага считались только те, кто владел земельной собственностью или арендовал землю, причем крупный земельный собственник должен был платить столько долей налога, сколько участков у него имелось; поэтому и этот личный налог, по существу, в конце концов превратился в поземельный. Правда, неравенство в распределении налога заключалось в том, что владельцы земельных участков, резко отличавшихся друг от друга по качеству земли, должны были платить один и тот же налог. Однако то же явление наблюдается, как мы увидим, даже при обложении, основанном на точной оценке имущества; оно, может быть, смягчалось тем обстоятельством, что менее плодородные участки были обычно ббльших размеров.

Налог на имущество (per libram или, как он назывался в тосканских коммунах, Ига), превратившийся по мере роста городского богатства (и особенно увеличения движимого имущества) в главный вид прямого налога, взимался на основании оценки имущества (estimo). Такая оценка, несомненно, с конца XII века или начала XIII века производилась во многих городах, однако при современном состоянии науки мы лишь в отдельных случаях можем определить, из какого критерия исходили при определении и оценке подлежащего обложению имущества каждого налогоплательщика. Впрочем, сохранилась оценка имущества жителей некоторых коммун XIII—XIV веков, правда, не самых крупных; тщательный и терпеливый анализ этих источников позволил бы нам глубже изучить многие важнейшие проблемы в области не только истории финансов, но и распределения собственности, и мы смогли бы дать более полную характеристику общественных классов, профессий, глубже понять характер земельной собственности периода коммун.

В Пизе (с 1162 года), в Сиене (приблизительно с начала XIII века), а вероятно, и во всех итальянских городах при определении размеров имущества исходили из заявления самого налогоплательщика, которое затем проверяла комиссия «оценщиков» (aestimatores или allibratores), вносившая в случае надобности поправки в сообщенные ей сведения. Комиссия ставила целью оценить не доход, а все имущество данной семьи, то есть принадлежащую ей в городе недвижимость, земельную собственность, а также движимое имущество в самом широком смысле слова.

До XV века мы располагаем лишь весьма неполными сведениями о критериях оценки имущества, притом относящимися к незначительному числу городов. Так, относительно Милана нам известно только, что доход от сдачи в аренду имуществ капитализировался из расчета 7 или 8 процентов; в Венеции с 1280 года сумма обложения исчислялась .на основе общего размера движимости, объявленного ее владельцем и подтвержденного оценщиками, что же касается недвижимого имущества, то ею размер исчислялся посредством оценки получаемого с него годового дохода; этот доход затем записывался в кадастр в десятикратном размере (причем эта норма оставалась неизменной более столетия).

В 1403 году в Венеции был принят менее жесткий критерий оценки имущества (быть может, для того чтобы облегчить 'налоговое бремя, ставшее слишком тяжелым в период войны, закончившейся битвой при Кьодже): если налогоплательщик имел 1000 золотых дукатов (или соответствующее этой сумме количество товаров, золота, серебра и драгоценных камней) «в хороших денариях»— de bonis denariis, в кадастр вписывалась 1000 лир; что же касается недвижимости, то она оценивалась в размере 1000 лир, если налогоплательщик получал с нее 100 золотых дукатов дохода в год. Дукат был равен 2,6 лиры; следовательно, теперь в кадастре фиксировалось лишь несколько более 38 процентов объявленной и засвидетельствованной стоимости имущества. Таким образом, то преимущество, которым ранее при оценке пользовалась недвижимость, полностью сохранилось. Это преимущественное положение, которое во всех коммунах занимала недвижимость, объясняется чисто техническими причинами, а отнюдь не тем, что класс земельных собственников занимал привилегированное положение: недвижимость нельзя было скрыть при проверке, в то время как владельцы движимого имущества нередко располагали возможностью утаить ббльшую часть своих богатств.

В Венеции в 1403 году соотношение между имуществом, подлежащим обложению, и всем засвидетельствованным оценщиками имуществом можно определить как 38 : 100; во Флоренции же в начале XIV века, если верить свидетельству Канестрини, это соотношение будто бы составляло 0,83 : 100, что может показаться совершенно неправдоподобным.

В действительности Канестрини принял за обычную практику один-единственный случай, относившийся к началу XV века; до этого времени во Флоренции не существовало аналитического кадастра имуществ, поэтому в нашем распоряжении нет никаких данных, которые позволили бы определить даже приблизительно соотношение между стоимостью той доли имущества, которая подвергалась налогообложению, и действительной или засвидетельствованной оценщиками стоимостью всего имущества. По всей вероятности, в то время, когда налог обычно взимали с целой группы лиц, кадастр составляли с целью фиксировать долю, падавшую на каждого налогоплательщика. Так, например, если было решено собрать общую сумму налога в размере 60 тысяч лир, эта сумма делилась между различными «рориіі», а в пре- делах каждого из них — между отдельными семьями. Однако распределение суммы налога между семьями не было равномерным, как это было при взимании налога «с очага»: определяя сумму налога, падавшую на каждую семью, учитывали данные, зафиксированные в кадастре, но это была, как писал Барбадоро, абстрактная цифра, которая приобретала смысл лишь тогда, когда ее ставили в соотношение с цифрами, относившимися к другим семьям того же «populus». Однако такое пропорциональное распределение налогов, несомненно, должно было базироваться на оценке, хотя бы приблизительной и примитивной, имущества (если исключить предположение, что это распределение было совершенно произвольным); поэтому известное соотношение между такой оценкой и цифрой, занесенной в кадастр, все же существовало, хотя оно и не поддается определению.

Когда во Флоренции в 1315 году стали взимать налог не со всего имущества, а только с земельных владений, этот новый вид налога, имевшего характер чисто поземельного налога, основывался на оценке земельной собственности в контадо; такая оценка производилась экспертами и представляла собой первый шаг к созданию настоящего земельного кадастра. Позднее, в 1327 году, когда ввиду острой потребности Флоренции в деньгах был временно восстановлен также налог на городское имущество, размер налога устанавливался уже не в форме доли от суммы, которой была заранее обложена целая группа семейств, а в виде определенной доли от общей стоимости имущества, объявленной налогоплательщиком и подтвержденной оценщиками. Эта доля составляла 0,83 процента стоимости домов, 1,25 процента стоимости земельных владений и 1,66 процента размеров движимого имущества. Кроме того, обложению подлежал доход от занятий отдельного налогоплательщика, до этого времени никогда не являвшийся объектом обложения. Этот налог был прогрессивным: с дохода ниже 25 лир взимали 1,66 процента, с дохода от 25 до 50 лир — 2,25 процента, с 50—75 лир — 3,75 процента, с дохода от 75 до 100 лир — 5 процентов. Следовательно, по крайней мере, с момента этой реформы в кадастр вносилась настоящая оценка имущества, причем не только имущества во всей его совокупности, но и отдельных его составных частей.

После ухода из Флоренции герцога Калабрийского и с возвращением к власти богатых флорентийских семейств, враждебно относившихся к подоходному налогу, последний был снова отменен в городе, но продолжал взиматься в контадо. Чесси справедливо заметил, что отмена налога на городское имущество не являлась узкой политикой класса, желавшего переложить податное бремя на земельных собственников и земледельцев контадо, так как вновь захватившие власть богатые купцы сами имели большие земельные владения, за которые платили довольно значительный поземельный налог. Это мероприятие было вызвано стремлением купцов защитить свою движимость, оградить себя в области торговли и сохранить кредитоспособность, поскольку они страдали не столько от самого налога, сколько от жестких методов его взимания.

Именно в период, когда во Флоренции, Генуе и особенно в Венеции торговля достигла наивысшего развития и послужила причиной образования могущественной купеческой аристократии, в этих городах даже в моменты наибольших финансовых затруднений старались не взимать прямого налога, предпочитая использовать возможности внутреннего кредита в виде добровольных или, что случалось гораздо чаще, принудительных займов.

До конца XIV века отсутствуют достоверные цифровые данные о размерах займов. Возможно, что шире всего практику займов использовала Генуя. В XII веке здесь преобладала система добровольных займов, получивших название «покупок» (compere), так как кредиторам предоставлялось право в течение ряда лет получать определенные государственные поступления, до тех пор, пока таким образом им не возвращалась вся сумма, предоставленная взаймы государству, вместе с соответствующими процентами, в некоторых случаях достигавшими 15. С начала XIII века государство начало прибегать наряду с добровольными ссудами к принудительным займам, в значительной мере заменившим добровольные. За принудительными займами сохранилось название «compere», хотя сбор поступлений, предназначенных на уплату процентов по займу, поручался теперь не кредиторам, а должностным лицам коммуны или лицам, получившим его на откуп. Если вначале займы через

Некоторое время погашались, то позднее они стаЛй Постоянными; неоднократно предпринимались попытки унифицировать их путем предоставления в качестве гарантии по всем займам одной и той же группы поступлений и выплаты по ним одинаковых процентов. Наиболее важная из этих унификаций была осуществлена в 1340 году дожем Генуи Симоне Бокканегра, ставленником попола- нов. Он провел консолидацию займов и объединил три группы ранее существовавших займов в единый заем (compera) на сумму 2 964 147 лир, ассигновав на необходимые расходы по этому объединенному государственному долгу поступления почти от всех косвенных налогов.

Борьба, разгоревшаяся между Генуей и Венецией, гибельно отразилась на финансовой системе обоих городов и заставила Геную прибегнуть к выпуску новых принудительных займов на сумму, несколько уступавшую сумме предшествовавших займов, однако на значительно более обременительных для государства условиях, с обязательством выплаты по ним от 8 до 10 процентов.

С 1347 года в Генуе, где практиковались столь многообразные формы кредита, стали создаваться так называемые «маоны» (maone): коммуна получала займы у группы капиталистов (маон) и передавала им финансирование колониальных предприятий.

Лишь в XV веке постепенно удалось окончательно объединить все займы, но это было сделано ценой почти полного отказа республики от ее финансового суверенитета, который перешел к кредиторам государства, организованным в «Банк св. Георгия».

Во Флоренции и в Венеции вначале государственные займы по своему характеру мало отличались от генуэзских. В XII веке эти города также предпочитали прибегать к добровольным ссудам, предоставляя кредиторам право в течение определенного времени получать отдельные поступления. Однако с начала XIII века даже во Флоренции и в Венеции преобладала система принудительных займов, которая во Флоренции получила большое развитие только с 1315 года, в период, когда был отменен, как указывалось выше, налог на городское имущество, и вместо прямого налога государство предпочло обратиться к принудительному, но, тем не менее, более выгодному для кредиторов займу. В 1347 году была проведена реформа, заключавшаяся в консолидации отдельных займов (которые были еще неконсолидированными, заключались на условии выплаты различных процентов и гарантировались разными поступлениями) и их унификации. Введенный таким образом единый заем, приносивший доход в размере 5 процентов, свободно покупался и продавался.

В Венеции первый принудительный заем, по всей вероятности был выпущен в 1207 году, а система займов получила окончательную организацию с 1262 года. Здесь принудительные займы, по которым выплачивался в два срока единообразный постоянный доход в размере 5 процентов годовых, не только полностью заменили прямой налог (появившийся снова лишь в период войны, закончившейся битвой при Кьодже), но и превратились в единственную форму государственного долга: добровольные ссуды, к которым еще продолжали прибегать для удовлетворения безотлагательных финансовых нужд, носили временный характер и погашались доходами от ближайшего принудительного займа.

Принудительные займы вручали государственным кредиторам в размере не какой-либо определенной суммы, а в виде доли оцененного имущества каждого из них, если оно превышало минимум, колебавшийся от 100 до 300 лир. Государственный долг Венеции можно считать, во всяком случае с 1262 года, консолидированным долгом, так как изданный в этом году закон «De ligatione pecuniae» имел своей главной целью гарантировать выплату процентов; на погашение долга предназначались все государственные доходы, за исключением, как мы видели, той незначительной суммы, которая шла ежемесячно на обычные расходы. До 1363 года государственный долг мог погашаться. При этом государство не фиксировало заранее срока его полного или частичного погашения: в годы мира и экономического процветания государство откладывало большие суммы (до 22 500 лир в месяц), предназначенные на погашение полученного им займа. Это был лучший период в истории государственного долга Венеции: за 34 года (1316—1350) возвращаемые суммы достигли 68 процентов от оцененного имущества займодержателей, в то время как новые долги в общей сложности достигли лишь 34 процентов. Если бы не новая война с Генуей, если бы государство могло продолжать ту же финансовую политику, Венеция в течение нескольких лет смогла бы полностью погасить государственный долг.

Но в 1363 году государство прекратило практику возвращения капитала, которая была заменена системой свободного обращения облигаций по займу, так как государство предпочитало использовать случайные излишки, появившиеся в результате превышения бюджетных доходов над расходами, для покупки на рынке ценных бумаг.

Бумаги государственного займа свободно покупались и продавались; их рыночная стоимость колебалась, и притом до 1379 года в сравнительно умеренных границах— от 60 до 102 процентов номинальной стоимости облигаций. В марте 1381 года, когда была отсрочена выплата процентов по займам, стоимость облигаций резко упала—до 18 процентов их номинальной стоимости; в 1403 году она поднялась до 66, в 1424 году — до 67; в 1474 году она упала до 13 процентов, чтобы более уже не подняться.

Вплоть до войны, закончившейся битвой при Кьодже, держатели облигаций венецианского принудительного займа (известно, что их число, если не считать держателей мелких долей облигаций, несколько превышало 2 тысячи человек при общей численности городского населения почти в 100 тысяч человек) не были отягощены этой формой обложения, которая гарантировала им небольшой, но верный доход в виде процентов, давала возможность надеяться на скорое возвращение предоставленной ссуды и позволяла в любой момент и без тяжелых потерь реализовать рыночную стоимость ценных бумаг.

В периоды сравнительно нормального состояния государственных финансов жертва, которую республика требовала от лиц, обязанных предоставить ей заем, не была для них слишком обременительной. Правда, они были обязаны приобретать ценные бумаги сначала на сумму, составлявшую 1 процент стоимости их оцененного имущества, позднее — 2 процента и, наконец, 3 процента. Однако эта оценка, которая основывалась на заявлении самого владельца имущества и контролировалась сначала должностными лицами (которые раскладывали сумму займа с помощью старшин кварталов), а затем назначавшимися с этой целью «комиссиями мудрых», на деле сводилась к оценке лишь небольшой части имущества. Как уже говорилось выше, такой контроль мог быть в известной степени эффективным, когда речь шла о недвижимости, которая оценивалась посредством увеличения в 10 раз объявленного дохода с земли, но он не имел никакого значения при оценке движимости, когда заинтересованные лица часто оценивали свое имущество в смехотворно малых цифрах, фактически выражавших стоимость лишь незначительной части их богатств. Может быть, именно потому, что сами способы оценки были неудовлетворительны, государству всего лишь за четыре года (1350—1353) удалось обложить владельцев имущества займами, составлявшими 40 процентов их оцененного патримония, не подорвав вместе с тем их экономического положения.

Однако подобная система могла сохраниться и даже приносить выгоды государственной казне лишь при том условии, если ею не злоупотребляли, если период сильной государственной задолженности сменялся более длительным периодом нового подъема торговли и сокращения государственных расходов, когда государство путем простого увеличения таможенных пошлин и монополий могло обеспечить уплату процентов и погашение долга. Но в Венеции чрезвычайные расходы казны возросли настолько, что правительство было вынуждено потребовать от налогоплательщиков в течение трех лет сумм, превышавших ту сумму, в которую оценивалось их имущество, а равным образом отсрочить уплату процентов, чго вызвало катастрофическое падение рыночной стоимости облигаций займа. Двадцать с лишним лет спустя вновь возникли подобные финансовые затруднения, вызванные на этот раз войнами, связанными с завоеванием областей материковой Италии и требовавшими все более крупных средств, которые должны были удовлетворить притязания кондотьеров. В конце концов стало ясно, что одними лишь займами и увеличением таможенных пошлин нельзя справиться с новыми финансовыми трудностями.

Вследствие снижения выплачиваемых процентов (иногда доходивших до 1,5 процента) и быстрого падения рыночной стоимости ценных бумаг тяжесть этой системы почувствовали не только широкие массы мелких потребителей, сильно страдавшие от налогов на предметы

26 Зак 1587 Дж Луїщатто 401

Ьервой необходимости, но даже крупные государственные кредиторы, которые были вынуждены при каждом новом займе оплачивать всю стоимость эмиссии, с тем чтобы потом перепродавать эти ценные бумаги за одну четвертую или одну пятую часть их номинальной стоимости новым богачам, еще не занесенным в списки лиц, подлежащих обложению. Вред, какой приносила эта система, стал настолько очевидным, что многие представители старого правящего сословия, которые до сих пор в силу установившейся традиции упорно сопротивлялись введению любого прямого налога, в конце концов стали склоняться к мнению, что вместо столь невыгодного займа, реализация которого была связана с крупными убытками, выгоднее ввести налог меньших размеров, хотя бы и без права возврата затраченной суммы.

Попытки вернуться к прямому налогу — хотя бы временно и частично — имели место уже в 1378 году. В этом году, помимо военного налога, который должен был покрыть расходы по содержанию экипажей галер, решили прибегнуть, быть может в первый раз, к следующей системе налогов (impositiones): в счет налога удерживали определенную сумму при выплате процентов по займам, уплате жалованья, из арендной платы за дома и другое имущество. Сумма налогов должна была быть возвращена, как только республика выйдет из затруднительного положения, однако после окончания войны эти налоги были частично насильственно превращены в заем на очень тяжелых для займодержателей условиях, а частично не только вообще не были оплачены, но были превращены в постоянные налоги.

Так постепенно подготавливалась почва для реформы 1463 года, которая была осуществлена после окончательного краха старой системы принудительных займов и знаменовала собой решительный поворот в истории венецианской финансовой системы. Эта реформа ввела новый постоянный налог на доход — «десятину» (decima). В основу этого налога был положен уже не старый метод оценки имущества со слов его владельца — этот метод был слишком примитивен и позволял произвести лишь самую поверхностную оценку, — а аналитический кадастр, куда были внесены все доходы от сдачи в аренду домов, рек, мельниц и остальной недвижимости в городе и на островах лагуны, а также все доходы, получаемые вене-

Цианскими гражданами от своей собственности, располб-1 женной на материковой части Италии.

5. Система финансов, постепенно сложившаяся в итальянских коммунах XIII—XV веков, представляет для нас интерес в первую очередь в связи с тем влиянием, которое она оказала как на хозяйства отдельных лиц, так и на экономическую жизнь в целом. К сожалению, доступные нам источники содержат мало достоверных сведений по столь важному вопросу. Некоторые, хотя и неполные данные относительно того, в каком размере взимали прямой налог с каждого отдельного хозяйства, можно извлечь из бухгалтерских книг. Например, в торговых книгах Перуцци мы находим, что Донато, сын Джотто ди Арнольдо де'Перуцци, взял из кассы компании на свои домашние расходы с 1 июля 1338 года до 1 июля 1339 года 33 фунта 8 сольдо во флоринах и за тот же период заплатил налог за имущество в размере 4 фунтов 2 сольдо 7 денариев во флоринах. Итак, соотношение между единственным прямым налогом, которым тогда облагалась во Флоренции земельная собственность в контадо, и домашними расходами Донато равнялось 12: 100.

В том же году другой участник компании уплатил тот же самый налог в сумме 10 фунтов 12 сольдо 8 денариев, а на покупку лошади истратил 47 фунтов 16 сольдо 8 денариев.

Более обременительным, очевидно, был налог в третьем случае: в 1335 году Лепре, сын Гвидо де Перуцци, взял из кассы на свои собственные расходы, в том числе на одежду и обувь, на весь год довольно скромную сумму в 48 фунтов 1 сольдо 3 денария, а в виде налога за ипотечный кредит в размере 600 золотых флоринов, предоставленный им Верино Адатти, и налога за земельный участок, «который у него [Лепре] остался за упомянутые деньги», он уплатил 40 фунтов 12 сольдо. Даже если допустить, что в данном случае налог был уплачен за два года, его соотношение с домашними расходами, включая одежду и обувь, все же равнялось 41 : 100.

403

26* Если на основании этих немногочисленных данных мы •не можем прийти к какому-либо определенному выводу, то в еще меньшей степени способны мы решить вопрос о том, насколько обременительными были косвенные налоги, на которых, как уже указывалось, базировалась главным образом система городских финансов. Тем не менее на основании многочисленных данных можно сделать вывод, что в периоды мира и даже в периоды войн, если они были непродолжительны и стоили не слишком дорого, эти налоги для населения представляли собой не слишком тяжелое бремя и не служили препятствием для экономического развития крупных городов. Таможенные пошлины, которыми облагались главным образом импортные, экспортные и транзитные товары, как правило, несмотря на свой, довольно высокий уровень, не мешали притоку чужеземных товаров и приезду чужеземных купцов, все более возраставшему, по крайней мере, до середины XIV века; пошлины не мешали и тому, что крупная торговля оставалась основным источником городского богатства. Купцы, стоявшие у власти в Генуе и Венеции, прилагали все усилия, чтобы избежать повышения этих пошлин, которое преследовало протекционистские цели и могло придать этим пошлинам запретительный характер.

Даже налоги на предметы первой необходимости, несмотря на то, что они неоднократно повышались, никогда не приводили к резкому повышению цен на съестные припасы. Множество данных, к которым мы вскоре вернемся, свидетельствует о том, что цены на продовольствие были в те времена очень низкими, в особенности если сравнить их с ценами на высококачественные ткани, украшения и вообще на все предметы роскоши.

Но положение коренным образом изменилось, когда крупные коммуны (к которым мы причисляем и тирании, неизменно сохранявшие характер города-коммуны) начали вести политику территориальных завоеваний, вовлекшую их в частые войны, нередко очень длительные и сопряженные с большими расходами. Начиная с середины XIV века, и особенно в следующем столетии, от горожан требовали столь тяжелых жертв, что это крайне отрицательно отражалось на их экономическом положении. Приведем лишь несколько наиболее ярких примеров, число которых можно было бы значительно увеличить. В 1380—1381 годах дворцы венецианских патрициев нередко шли с аукциона ввиду неплатежеспособности их владельцев; в конце войны, в мае 1381 года, положение налогоплательщиков стало столь отчаянным, что государ- ству пришлось пересмотреть размеры налога; впрочем, он был сокращен в общей сложности не более чем на 1500 тысяч венецианских лир, что составляло четвертую часть суммы налогообложения двух предшествовавших лет.

Налоговый гнет, вероятно, еще тяжелее отразился на экономическом положении Венеции в 1453 году, когда республика, изнуренная бесконечными войнами с Висконти, вступившая также в войну с Франческо Сфорца, почти все государственные поступления ассигновала на военные нужды. Уплата жалованья всем лицам, состоявшим на службе у государства, была отсрочена на год; съемщиков домов, лавок и мастерских заставили единовременно уплатить в казну сумму, составляющую половину вносимой ими арендной платы, а собственников этих домов, лавок и мастерских — внести одну треть получаемой ими арендной платы; горожане Венеции и лица, жившие в ней временно, были обложены экстраординарным налогом в сумме, составлявшей половину их доходов с собственности, принадлежавшей им на материковой части Италии; с евреев, живших на территории республики, была взыскана подать в размере 16 тысяч дукатов; наконец, были резко увеличены все налоги на предметы первой необходимости, на торговлю, на перевозку товаров морем. Посредством этих экстраординарных мероприятий рассчитывали увеличить общую сумму бюджетных поступлений, доведя ее с 700 тысяч до 1 миллиона золотых дукатов.

Все то, что происходило в Венеции, в иных формах, но в тех же масштабах повторилось в Милане и Флоренции. Огромные накопленные здесь богатства дали этим трем государствам возможность выступить на международную арену и стать достойными соперниками крупнейших держав Европы. Но именно эта политика грозила

иссушить источники их богатства.

* * *

Из числа регаяий королевский и императорский фиск стремился, как указывалось выше, прежде всего сохранить за собой право чеканки монеты; крупным коммунам это право удалось приобрести лишь после того, как они преодолели длительное сопротивление фиска. 3tq сопротивление отчасти объяснялось тем, что чеканка монеты всегда считалась прерогативой верховной власти, однако основной причиной являлся тот факт, что монетный двор был источником поступлений, как законных, получаемых на основании так называемого права верховной власти, так и незаконных, когда фиск прибегал к выпуску неполноценной монеты, оставляя неизменной ее нарицательную стоимость.

Со времен Карла Великого денежной единицей повсеместно попрежнему был фунт серебра (libra), который некогда являлся мерой веса, но к этому времени давно перестал быть ею. Он делился на 20 солидов или сольдо (soldi), по 12 денариев (denari) в каждом сольдо. Фактически единственной монетой, которая чеканилась, был серебряный денарий. Его вес и проба заметно изменялись с течением времени, а также в зависимости оттого, на каком монетном дворе он был изготовлен, причем вес монеты имел тенденцию непрерывно уменьшаться, а проба — понижаться. Так, пизанский и луккский денарий второй половины XII века содержали около 0,6 грамма чистого серебра, генуэзский денарий — около 0,5 грамма, денарий Кремоны и Брешии — около 0,4 грамма, денарий Вероны и Венеции, который стал чеканиться несколько позднее — менее 0,15 грамма. Полстолетия спустя содержание серебра в пизанском и луккском денариях понизилось до 0,25 грамма, а в генуэзском — до 0,35 грамма.

Изменения пробы монеты, обычно сводившиеся к ее ухудшению, отчасти вызывались техническими причинами: спрос на средства обращения быстро возрастал, в то время как ресурсы серебра были всегда весьма ограничены. Однако в значительно большей степени эти изменения диктовались фискальными соображениями: как государи, так и коммуны видели в праве чеканки монеты средство увеличить свои доходы, которые можно было получать без всякого труда, как им казалось, не отягощая при этом налогоплательщиков. Столь гибельная для экономики страны практика нашла свое оправдание в так называемой номиналистической теории денег, которая получила в то время распространение. Эта теория, согласно которой монета обладает той стоимостью, которую ей пожелает придать государь (valor impositus), противопоставлялась реалистической теории^ согласно которой стоимость монеты определялась только стоимостью содержавшегося в ней металла (bonitas intrin- seca).

В первый период существования коммун, когда в них почти безраздельно господствовало замкнутое хозяйство и деньги были прежде всего средством товарообмена между городом и его сельской округой, частая порча монеты и в особенности тот факт, что в разных районах циркулировали различные монеты и что вообще дело чеканки монет и все денежное обращение были крайне неупорядочены — все это не имело еще катастрофических последствий: одни при этом терпели ущерб, другие, наоборот, получали выгоду. Однако в период наивысшего расцвета международной торговли города, жившие главным образом торговлей, почувствовали настоятельную необходимость в монете, которая благодаря своей высокой стоимости и постоянному весу имела бы широкое хождение и пользовалась бы всеобщим доверием; пока не было такой монеты цену товара как в международных торговых отношениях, так и в торговле между городами приходилось выражать в весовых единицах серебра определенной пробы (фунт взвешенного серебра — libra argenti ponderati, четко отличавшийся от фунта денариев — libra denariorum, равного 240 денариям вне зависимости от веса последних).

Из единиц веса, применявшихся в международной торговле, наряду с фунтом широкое распространение получила в Италии, особенно в торговле серебром, кельнская марка (marco di Colonia), которая после ряда незначительных изменений стабилизировалась в объеме 233,8 грамма.

Однако необходимость платить серебром по весу или же огромным количеством крайне разнообразной разменной монеты (что неизбежно требовало участия весовщика и пробирщика) служила серьезной помехой при любом акте продажи. Для того чтобы избежать этой помехи, в конце XII века или в начале XIII века приступили к чеканке монеты очень высокой пробы — серебряного гросса — grosso, широко применявшегося в международной торговле. Повидимому, первой вступила на этот путь Венеция, где в правление дожа Энрико Дандоло (вероятно, в 1202 году, накануне четвертого крестового похода) начали чеканить большой денарий (denaro grosso), ила гросс, проба которого равнялась 965/юоо, а общий вес — 2,18 грамма (из них 2,103 грамма чистого серебра). Соотношение старого денария, который, начиная с этого времени, стал называться малым денарием (piccolo), и гросса примерно равнялось 1 : 26,1. Такое же соотношение, естественно, сохранялось и между более крупными монетами, делившимися на денарии: сольдо или лирой гроссов и сольдо или лирой малых денариев. В то время как лира гроссов содержала 504,72 грамма чистого серебра, лира малых денариев уже понизилась до 19,33 грамма.

Почти одновременно во Флоренции и других итальянских городах, а вскоре и во Франции приступили к чеканке монет, похожих на венецианский гросс и равных ему по весу и пробе.

Несмотря на то, что таким образом были созданы две денежные единицы, по своему весу и пробе резко отличавшиеся друг от друга, хотя обе они и назывались денариями (отметим попутно, что проба малого денария понизилась до 25%ооо), все же денежная система итальянских городов, как и всей Западной Европы, попрежнему основывалась на серебряном монометаллизме. Соотношение между гроссом и малым денарием оставалось постоянным. Первый применялся в крупной торговле и при кредитных операциях больших масштабов, второй — в локальной торговле и в отношениях с соседними городами материковой части Италии; чеканка гросса сама по себе не привела к обесценению старой монеты.

Соотношение между гроссом и малым денарием оставалось неизменным в течение 60 лет, но затем ситуация начала усложняться в связи с усилившейся порчей монеты. В то время как в течение почти двух столетий — с момента своей первой чеканки вплоть до 1379 года венецианский гросс оставался неизменным, малый денарий начал обесцениваться в 1269 году, когда изменилось даже его официально признанное соотношение с гроссом (при его обмене на гросс): в 1265 году оно понизилось до 1 : 27, в 1269 году — 1 : 28 и, наконец, в 1282 году — 1 : 32.

Все более прогрессирующую порчу монеты, которая употреблялась в местной торговле, и монеты, имевшей более широкое хождение, удавалось остановить лишь на короткие периоды времени, и затем она возобновлялась в еще бблыпих масштабах. Возможно', что правящий слой практиковал порчу монеты не в узкоклассовых интересах и совсем не стремился вызвать инфляцию, тем не менее, однако, она, несомненно, приводила именно к этим результатам. Вследствие этого очень скоро возникла необходимость наряду с двумя монетами, соотношение между которыми стало теперь крайне изменчивым, ввести третью монету, собственно, не монету, а фиктивную единицу, так называемую «лиру в гроссах» — lira a grossi (во Флоренции — лиру во флоринах — lira a fiorini), сохранявшую неизменным старое соотношение с гроссом и с флорином.

Таким образом, появились три различные единицы, являвшиеся мерилом стоимости: двум из них соответствовали фактически существовавшие монеты — гросс и малый денарий — и более крупные единицы — лира и сольдо гроссов, лира и сольдо малых денариев (из них лишь первая обладала сравнительно устойчивой стоимостью, то есть такой, которая подвергалась колебаниям только в связи с изменением цены серебра), третья оставалась только единицей измерения. К последней прибегали преимущественно при платежах фиску и при уплате ему поборов, а также во всех сделках, которые не были столь крупными, чтобы возникала надобность в лире гроссов, но при которых необходимо было, тем не менее, выразить цену товара в определенных единицах.

С расширением международной торговли, особенно средиземноморской, находившаяся в обращении серебряная монета не всегда могла удовлетворить растущие потребности, даже несмотря на существование такой всеми признанной монеты, какой был гросс. В XIII веке вновь возобновляется чеканка золотой монеты, которую на всем Западе, за редкими и незначительными исключениями, перестали чеканить еще со времен Карла Великого. Прекращение чеканки золотой монеты объясняется отчасти тем, что страны Западной Европы обладали скудными запасами золота, а в несравненно большей степени тем, что суверены, обладавшие монетной регалией, к которым перешло право чеканки монеты, располагали весьма незначительными экономическими возможностями. Этот факт не означал исчезновения золота из обращения. В течение всего средневековья золото продолжало быть платежным средством и попрежнему циркулировало либо в форме различных предметов, или слитков, оценивав^ шихся по весу, либо — что случалось гораздо чаще — в форме византийских монет (византин или перпер) и арабских монет (манкузий и маработин), которые довольно часто встречаются в договорах, описях имущества, а также в кладах, обнаруженных при раскопках не только во всех областях Западной, но даже и в Северной Европе.

Это широкое распространение византийских и арабских золотых монет также являлось одной из причин того, что западноевропейские государства, несмотря на интенсивное развитие торговли накануне и после первого крестового похода, лишь позже возобновили чеканку золотой монеты. На долю этих монет выпала примерно та же роль, какую в эпоху, близкую к нам, играли талеры Марии Терезии в областях Центральной Африки, доллар и фунт стерлингов — в многочисленных странах бассейна западной части Атлантического и Тихого океанов; местным монетам жители Европы предпочитали пользовавшиеся всеобщим признанием арабские и византийские монеты. Очень часто даже в таких цветущих торговых центрах, как Генуя, вместо того, чтобы выпускать монету собственного чекана, предписывалось чеканить монету по византийскому или арабскому образцу. И именно прогрессирующее обесценение арабских монет (после от- воевания христианами большей части Испании), а также византийского перпера (после четвертого крестового похода) побудило, наконец, итальянские государства, находившиеся в оживленных сношениях с арабами и византийцами, заменить эти неполноценные монеты золотой монетой, которая заслужила бы всеобщее доверие, навсегда утраченное восточными монетами.

Первым на новый путь вступил Фридрих II, приступивший в 1231 году к чеканке августала (augustalis), весившего немногим более 6 граммов и содержавшего 2OV2 каратов чистого золота. Однако чеканка августала очень скоро прекратилась. Заслуга выпуска золотой монеты, очень быстро завоевавшей господствующее положение на всех рынках Средиземноморья и Западной Европы, принадлежит Флоренции, которая в 1252 году начала чеканить свой знаменитый флорин (fiorino), содержавший 24 карата чистого золота и весивший 3,53 грамма.

Золотой флорин должен был соответствовать 1 фунту серебряных денариев, но вскоре — в 1271 году — государ- ство повысило номинальную стоимость флорина, приравняв его к 29 сольдо. Позднее, в связи с порчей мелкой серебряной монеты, это соотношение осталось стабильным для так называемого фунта (лиры) во флоринах.

Примеру Флоренции немедленно последовала Генуя (впрочем, возможно, что она опередила Флоренцию), приступив к чеканке «дженоино» (genoino). Что касается Венеции, то она запоздала с выпуском своего золотого дуката (ducato d'oro, известного значительно позже под названием цехина — zecchino), весившего 3,559 грамма и содержавшего 24 карата чистого золота; он был выпущен в 1284 году. Это опоздание нельзя объяснить ни сокращением торговли, которая, напротив, после четвертого крестового похода достигла своего наивысшего развития, ни уменьшением потребности в золоте, для того чтобы покрыть пассивный баланс торговых отношений с Востоком. Отставание в выпуске золотой монеты отчасти вызывалось политическими мотивами: пока существовала Латинская империя, Венеция не хотела противопоставлять свою монету византийскому перперу, чтобы не подвергать опасности свое привилегированное положение державы, покровительствующей этой империи. В большей степени это отставание объяснялось экономическими причинами: Венецианская республика была заинтересована в сохранении прежней стоимости своей серебряной монеты, являвшейся платежным средством международной торговли, так как при перепродаже восточных товаров на Западе она получала за них серебро, и ей приходилось оплачивать золотом излишки импорта из восточных стран над экспортом в эти страны. Однако позднее, когда пала Латинская империя и у Венеции больше не было оснований защищать перпер, а последний обесценился в такой степени, что его стоимость по сравнению с прежней понизилась более чем наполовину, и даже восточные купцы начали переходить к серебряной монете, Венеция не могла более медлить и принуждена была последовать примеру Флоренции и Генуи. Чеканка константинопольского гросса и его паритет официальному курсу венецианского гросса, в то время как его проба была более низкой, таили опасность для серебряной монеты Венеции. Чтобы избежать этой опасности, республика приступила к чеканке золотого дуката, определив выгодные для гросса условия обмена на но- вую монету (1 : 18). Такие условия обмена поставили гросс в положение неоспоримого превосходства по отношению ко всем остальным серебряным монетам, циркулировавшим на константинопольском рынке.

Таким образом, в Венеции была введена биметаллическая денежная система (уже в течение тридцати лет существовавшая во Флоренции и Генуе), причем соотношение между серебром и золотом составляло 1:11. Эта система обладала недостатками, последствия которых не замедлили обнаружиться во всех итальянских городах. Биметаллизм внес настоящий хаос в монетную систему, поскольку произошла инфляция мелкой разменной монеты, за столетие с небольшим потерявшей три пятых своей стоимости по сравнению с гроссом и дукатом. Еще более серьезные последствия имела эта система и в другом отношении: частые колебания стоимости золотых и серебряных монет и их соотношения сказывались, и подчас довольно тяжело, на торговых связях коммун с другими странами.

Поскольку Венеция была заинтересована в сохранении высокой стоимости серебряного гросса, она поддерживала неизменным соотношение серебра и золота (1:11) в период, когда рыночная цена серебра почти всегда обнаруживала тенденцию к снижению; так, в 1313 году это соотношение на главных рынках Западной Европы представляло 1 • 13. Для того чтобы сохранить биметаллическую систему, следовало восстановить нарушенное равновесие, а это можно было сделать следующими тремя способами: уменьшить содержание золота в золотом дукате, увеличить содержание серебра в гроссе или же изменить условия обмена гроссов на дукаты, приведя их в соответствие с уменьшившейся стоимостью серебра. Однако Венеция (как, впрочем, и Флоренция, которая мало чем отличалась от нее) вплоть до кризиса 1379 года в этом отношении осталась верной своей монетной политике, основное и неизменное правило которой заключалось в сохранении стабильного содержания металла в золотом дукате и серебряном гроссе; более того, после незначительного изменения в соотношении между дукатом и гроссом, произведенного в 1285 году (с 1:18 на 1 : I8V2), Венеция настаивала на возвращении к старому соотношению между этими монетами. Вначале это объяснялось, может быть, тем, что на восточных рынках установилась более высокая цена на серебро, чем на западных, а позднее главным образом необходимостью сохранить свой престиж, ибо Венеция опасалась, что официально признанное обесценение гросса поколебало бы ее положение на Востоке.

Это стремление защитить гросс любыми средствами, даже тогда, когда его рыночная цена была на одну шестую часть ниже его официального курса, грозила привести к исчезновению золота из обращения. В 1328 году Венеции пришлось окончательно отказаться от подобного рода политики; она оставила неизменными пробу и вес дуката и гросса, но свела соотношение между ними от 1 : 1872 До 1 : 24. Таким образом, было достигнуто довольно серьезное преимущество, сохранившееся до падения республики: денежные расчеты заметно облегчались десятичной системой счисления — лира гроссов стала в 10 раз больше дуката; 1 лира была равна 240 гроссам, а 1 дукат — 24 гроссам.

Однако реформа 1328 года лишь яснее показала всю несостоятельность биметаллической системы. Лишь только эта реформа начала проводиться в жизнь, как в Венеции и на всем Западе стало обнаруживаться заметное повышение цены серебра. Причиной нового нарушения равновесия между стоимостью обоих металлов (причем не только не удавалось восстановить это равновесие на протяжении почти целого века, но оно временами даже еще более нарушалось) было, вероятно, увеличение предложения золота; оно обусловливалось, с одной стороны, развитием морской торговли с северным побережьем Черного моря, а также и торговлей с караванами, привозившими золото из Центральной Африки в порты Берберии, эту торговлю вели прежде всего генуэзские купцы; с другой стороны, оно вызывалось большим спросом на серебро, который рос быстрее предложения. Изменившееся соотношение между обоими металлами привело к исчезновению из обращения наиболее высоко ценившихся серебряных монет и увеличению предложения золота монетным дворам. Особенно опасные размеры приняло исчезновение серебряных монет, что не могло не встревожить венецианское государство. Не желая менять пробу и вес гросса, оно заменило гросс двумя монетами более низкой пробы (10%ооо), представлявшими собой части гросса — меццанино (mezzanino) и сольдино (soldino).

Семь лет спустя положение, очевидно, еще более ухудшилось, судя по тому, что Большой совет приказал всем должностным лицам, ведавшим денежными делами республики, производить выплату только в дукатах и сольдино, изымать из обращения все гроссы, которые попадут к ним в руки, продавать их и передавать казне всю прибыль, извлеченную из этой операции. Это распоряжение лучше, чем что-либо другое, свидетельствует о том, что гросс уже не мог иметь хождение по своему официальному курсу, который был в тот период гораздо ниже рыночной цены гросса.

Между тем цена на серебро продолжала расти в таких масштабах, что даже сольдино благодаря наличию в них серебра можно было продавать с заметной прибылью. Если бы государство захотело в 1353 году уравнять официальный курс гросса с его фактической стоимостью, оно было бы вынуждено из одной марки серебра чеканить уже не 10972 гроссов, а 156. Другими словами, оно должно было бы уменьшить содержание серебра в гроссе с 2,1 грамма до 1,49 грамма.

Итак, положение все более усложнялось: наряду с лирой гроссов, лирой малых денариев и лирой в гроссах циркулировали «гроссы в дукатах» или «в золоте» — grossi ad ducatum или ad aurum (вероятно, в установленном государством соотношении — 24 гросса на 1 дукат) и «гроссы в монетах» — grossi a monetis (уплачивавшиеся мелкой разменной монетой на основании установленного государством соотношения между гроссом и этой монетой). Точно так же в Венеции и Флоренции в обращении находились золотой дукат и золотой флорин, а также гросс монетного двора, причем стоимость этого гросса равнялась стоимости содержавшегося в нем серебра.

Поскольку разрыв между золотом и серебром становился все более глубоким, а попытки восстановить официально признанное соотношение между золотыми и серебряными монетами, которое соответствовало или приближалось бы к фактически существовавшему соотношению, встречали серьезные трудности, мы не можем уже говорить о наличии биметаллической системы; однако вместе с тем не произошло и возврата к серебряному монометаллизму. Нужно полагать, что в этот период установилось два различных типа денежного обращения: одно — на серебряной и второе — на золотой основе.

Поэтому при заключении сделок все чаще возникала Потребность указать в контракте, в каком металле — в серебре или в золоте — будет производиться уплата.

Выход из этого хаотического положения был найден только во время серьезного финансового кризиса, наступившего в период войны, закончившейся битвой при Кьодже: ввиду невозможности добыть то количество серебра, которое было необходимо для чеканки гросса, государство пришло к решению уменьшить содержание серебра в гроссе.

Начиная с этого времени во всех бухгалтерских книгах и во многих торговых контрактах соотношение между лирой гроссов и дукатом неизменно составляет 1 : 10; однако это соотношение нужно было теперь только для ведения расчетов, при котором лира гроссов регистрировалась в записях как монета, равная 10 золотым дукатам. Это отнюдь не выражало официального соотношения, которое дало бы право обменивать по такому курсу золотую монету на серебряную, и наоборот. Фактически в Венеции, как и на всем Западе, установилась система золотого монометаллизма, ставшая тем более необходимой с первых десятилетий XV века, что открытие и интенсивная эксплуатация некоторых серебряных месторождений в Центральной Европе настолько увеличили предложение серебра, что вызвали резкое изменение соотношения между обоими металлами в пользу золота. 7. Если самим современникам было трудно заметить и объяснить колебания в соотношении между стоимостью золота и серебра, то несравненно более трудной, а, может быть, даже неразрешимой является проблема, столько раз выдвигавшаяся учеными, изучающими историю экономики: выяснить изменения в соотношении между деньгами, с одной стороны, товарами и трудом — с другой. Эта проблема сводится к воссозданию диаграммы покупательной способности денег в различные периоды и в разных местностях и сразу же наталкивается на серьезные практические затруднения: мы располагаем сравнительно достоверными данными для наших подсчетов только в том случае, если источники исчисляют цены и жалованье в полноценной монете постоянной пробы и веса, какими были, например, золотой флорин и дукат, серебряный гросс, или же в монете, на- ходившейся в твердо установленном соотношении с этими монетами, какими являлась лира в гроссах или лира во флоринах. Однако в большинстве случаев источники говорят о лирах, сольдо, денариях, не указывая, к какой монете относятся эти наименования; поэтому возникает опасность грубейших ошибок (достаточно вспомнить, что в начале XIII века гросс, то есть большой денарий, равнялся 26 малым денариям, а в 1455 году он равнялся 62 малым денариям).

Но даже в том случае, если допустить, что это практическое затруднение может быть преодолено путем элиминирования всех сведений, не являющихся вполне достоверными, остается более серьезная трудность — выбор соизмерителя, пригодного для определения изменений покупательной способности денег. В течение долгого времени считали, что лучшим соизмерителем является зерно — товар самого широкого потребления.

Исследователи, начиная с Чибрарио, составляли длинные списки цен на зерно в различных областях Италии. Однако именно зерно является тем продуктом, цены на который в прошлом еще в большей степени, чем в настоящее время, подвергались крайне резким колебаниям, причем это колебание определялось не только изменением покупательной способности монеты, но в гораздо большей степени климатическими условиями, убылью населения в результате болезней и эпидемий, а также политическими факторами, войнами.

В таблицах, составленных Чибрарио, мы, например, видим, что в одной и той же местности на протяжении одного года (с 1302 по 1303) цена стайо зерна поднялась с 3 до 7 венских солидов, в 1307 году она упала до 5 со- лидов ив 1316 году вновь поднялась до 9 солидов 6 денариев. В Турине цена стайо зерна в 1345 году равнялась 8 сольдо 9 денариям, в 1346 году—13 сольдо и в 1347 году —27 сольдо. Во Флоренции с мая 1292 года по октябрь 1293 года цена стайо пшеницы упала с И до 5 сольдо.

С другой стороны, попытка (сопряженная со значительными трудностями в силу многих причин) применить к средним векам наиболее совершенные методы современной статистики — составление ряда индексов, исчисленных на основании данных о средних ценах на товары и о средней оплате труда лиц разных профессий, — очень мало приближает нас к намеченной цели: ведь именно удельный вес каждого отдельного расхода в бюджете средневекового человека заметно отличается от удельного веса того же расхода в бюджете современного человека (ведь даже в наши дни этот бюджет заметно меняется в зависимости от климата, образа жизни и социального положения данного лица).

Итак, приходится отказаться от попыток выяснить соотношение между покупательной способностью средневековых и современных денег. Однако сведя воедино большое число данных — цены на товары первой необходимости, плату за наем помещений и заработную плату, — относящихся к одному городу или ограниченному району на протяжении небольшого промежутка времени, можно определить, какова была в данной местности и в данное время средняя стоимость жизни различных слоев населения. Таким образом мы получаем твердую базу для того, чтобы установить реальные размеры номинальной оплаты труда, а также доходов и имущества.

К сожалению, эта область до сих пор очень мало исследована на основе научного критического метода. Достаточно, однако, привести всего лишь несколько примеров. Нам известно, что во Флоренции, например, содержание двух мальчиков-сирот из семьи Амманати, которым отец оставил незначительное по своим размерам имущество, в течение 13 месяцев — с июля 1290 по август 1291 года — стоило их опекуну 21 фунт 12 сольдо во флоринах; таким образом, на каждого из мальчиков в год приходилось съестных припасов на 10 лир во флоринах (1 флорин равнялся 29 сольдо). Сорок лет спустя содержание двух девочек-сирот, принадлежавших к гораздо более высокому социальному кругу — из семьи Барди, — стоило 40—50 лир малых денариев, то есть 20—25 лир на каждую девочку (не считая обуви и одежды). Если учесть, что в ту эпоху малый денарий настолько обесценился, что 1 золотой флорин был эквивалентен 62 сольдо малых денариев, стоимость содержания двух сирот из семьи Барди составляла примерно 10 лир во флоринах, то есть равнялась стоимости содержания двух сирот из семьи Амманати.

Если исходить из этих цифр, то жалованье Служащих той же компании Барди, — которое колебалось в среднем

27 Зак 1587 Дж. Луццатто 417

между 80 и 150 лирами во флоринах в год, нередко поднималось выше 200 лир во флоринах, а в отдельных исключительных случаях — даже выше 400, — следует признать высоким.

Соотношение заметно изменяется, если сравнить размеры этого жалованья с уровнем квартирной платы. Размер квартирной платы, как это показал Сапори, в 30-х и 40-х годах XIV века не претерпел резких изменений, но, очевидно, заметно повысился в предшествовавшие годы — годы быстрого роста населения и экономического подъема — и был, по крайней мере в конце XIII века, сравнительно высоким: в двух случаях плата за скромную квартиру была выше 25 и 31 лиры во флоринах, то есть почти в 3 раза превышала сумму издержек на содержание мальчика из зажиточной семьи.

Цены на предметы одежды также были довольно высокими по сравнению с ценами на съестные припасы. Опекун Барди платит 4 лиры за ткань (вероятно, не самого высокого качества) на юбку одной из девочек и 5 сольдо за шитье, в целом почти половину того, что он истратил на ее питание в течение года.

Уровень заработной платы был самым различным. Крайне низким был заработок школьного учителя, который получал за частные уроки IV2 сольдо в месяц, а также прачки, получавшей 5 денариев за стирку двух простынь. Гораздо более высоким было жалованье врачей: врачи, нанятые флорентийской коммуной для обслуживания городских кварталов, получали от 50 до 120 лир малых денариев в год, а в некоторых случаях и значительно больше. Несравненно выше был гонорар извест* ных врачей, занимавшихся частной практикой: один из таких врачей взял однажды 16 золотых флоринов за проведенный им курс лечения.

Более интересным было бы сравнить цены с заработной платой рабочих. Однако в то время как в цеховых статутах содержатся многочисленные сведения о заработной плате и часто фиксируется ее максимум, значительно более достоверные данные, встречающиеся в исследованных до сих пор контрактах и различного рода счетных записях, к сожалению, очень скудны.

Тем не менее можно утверждать, что реальная заработная плата квалифицированных рабочих была сравнительно высокой, но реальная заработная плата подеи- щиков и чернорабочих, выполнявших наиболее тяжелую работу, была крайне низкой.

В Венеции и Флоренции в середине XIV века покупательная способность денег была приблизительно одинаковой. В Венеции расходы на содержание (питание и мелкие расходы) взрослого человека, занимавшего сравнительно высокое социальное положение, оценивались судом в сумме от 15 до 20 золотых дукатов в год. Эта сумма была, несомненно, близка к действительной. В самом деле, счета, составленные при реализации условий завещания некоего патриция, показывают, что в 1344— 1345 годах содержание в течение 15 месяцев четырех братьев из патрицианского рода (причем один из них был женат) в общей сложности стоило 87У2 дукатов, иначе говоря, содержание одного человека (если приравнять несовершеннолетних к совершеннолетним) в течение года стоило в среднем несколько менее 15 дукатов.

И в Венеции существовала резкая разница между ценой на съестные припасы и ценой на предметы одежды. На один гросс (V24 золотого дуката) можно было купить почти три фунта говядины, или гуся, или два фунта соленого сыра, один литр оливкового масла, более пяти литров вина или двадцать яиц (в апреле), тогда как в то же время один локоть сукна стоил 15 гроссов; таким образом, на одно лишь сукно, необходимое для того, чтобы одеть трех мальчиков, было израсходовано 15 золотых дукатов. Кожаная шляпа стоила несколько меньше 4 гроссов. Арендная плата за дом, занимаемый врачом, в тот же период достигала 30 дукатов.

419

27* Этой разнице в ценах на товары соответствовало столь же значительное различие в оплате труда. Бедный венецианский учитель несмотря на то, что ему было поручено воспитание трех мальчиков из патрицианской семьи, жил отнюдь не в довольстве: получая в месяц 6 гроссов, он мог кое-как прокормиться, но уже не имел никакой возможности купить себе новое платье, равно как не мог позволить себе роскошь снимать приличную квартиру. Учителя, преподававшие в городской школе, жили в несколько лучших условиях, поскольку взимали с каждого учащегося по 18 гроссов в год. Однако их положение, быть может, было немногим лучше положения служанки, кроме питания и помещения получавшей 6 гроссов в месяц, и уж, во всяком случае, хуже положения кормилицы, которая жила на всем готовом и, кроме того, получала 1 дукат в месяц. Положение учителя нельзя сравнить с положением врача: один врач, например, в течение девяти дней лечивший богатого патриция, получил дезягь золотых дукатов.

Чтобы дать представление об уровне заработной платы, ограничимся одним примером: несколько десятилетий спустя конопатчики, работающие в арсенале, получали 4 гросса 40 малых денариев летом и 3 гросса 30 малых денариев зимой, а конопатчики, работавшие в доках частных лиц, получали летом 6 гроссов 12 малых денариев и зимой 4 гросса 12 малых денариев; во всех случаях они получали заработную плату, которая колебалась приблизительно между 50 и 75 золотыми дукатами в год, а следовательно, в два или три раза превышала сумму, необходимую для содержания (без квартиры) взрослого человека из зажиточной семьи.

8. Сложность денежной системы периода городских коммун объясняется не только множеством монетных дворов и разнообразием выпускаемых ими монет, она была результатом также того обстоятельства, что применявшаяся в контрактах и в бухгалтерских книгах условная монета, являвшаяся счетным наименованием определенного количества золота или серебра, лишь редко соответствовала монетам, фактически находившимся в обращении, а последние подвергались частым изменениям и порче. Поэтому в период, когда размах торговых операций быстро увеличивался, возникла необходимость упростить платежи, совершавшиеся на месте покупки или продажи, а также облегчить перевод денег в далекие страны. Первая цель была достигнута созданием жиробанков, вторая — появлением переводного векселя.

В крупных торговых городах Италии, как и на больших французских и фландрских ярмарках, • где банковские операции осуществлялись истальянцами, функции банкира носили общественный характер: он регистрировал в своих книгах суммы, которые со счета одного купца переводились на счет другого. В Венеции, где эта система платежей достигла наибольшего развития, платежи при посредничестве банков («scrivere е girare in banco») остались и впоследствии самой излюбленной формой расчетов, и именно благодаря этой своей

функции банки получили характерное название «banchi de scripta».

Крупная венецианская торговля фактически протекала на маленькой площади св Джакомо в Риальто. Все венецианские и чужеземные купцы, имевшие открытый счет в нескольких банках, встречались в одни и те же часы около столов банкиров и могли производить довольно крупные денежные выплаты посредством устного распоряжения. Таким образом, простой расчет, произве- , денный при помощи банка, породил довольно значительное безналичное обращение, которое обладало двойным преимуществом по сравнению с обращением наличных денег: можно было обходиться без подсчета, оценки и перевоза огромных количеств самых разнообразных монет, была также создана условная единица для расчетов (позднее получившая название «банковой монеты» — moneta di banco), эквивалентная самым полновесным монетам, как правило, лире гроссов. Широкое применение этой условной монеты не означало, что она действительно циркулировала в форме чека или в какой-либо иной материальной форме. Правда, банкиры часто вручали своим клиентам маленькие записки, удостоверявшие, что эти клиенты пользуются кредитом в их банке, но нет никаких данных полагать, что в Венеции эти записки применялись в качестве платежного средства, как это делалось позднее в сицилийских банках.

Согласно действовавшим тогда нормам, банкир должен был по распоряжению владельца текущего счета производить выплату в данном банке до тех пор, пока его счет не будет исчерпан; но часто случалось, что банкиры, стремясь оказать услугу отдельным клиентам, а главным образом (по крайней мере, в XV веке) удовлетворить настойчивые требования государства о предоставлении ему кредита, отступали от этих мудрых ограничений; таким образом, создавалось настоящее кредитное обращение без закрытия счета.

Еще большее распространение, особенно в международной торговле, получил переводной вексель (lettera di cambio), или, точнее, тратта. Мы считаем неуместным здесь вступать в еще не закончившуюся дискуссию о происхождении этого института. Нельзя полностью исключить предположение, что переводной вексель существовал уже у тех народов (византийцев, арабов, евреев),

которые вели наиболее оживленную торговлю по берегам Средиземного моря и повсюду имели колонии, фактории и своих корреспондентов. Возможно также, что он представлял собой видоизменение более ранней ссуды в форме морского перевода, то есть той формы морской ссуды, когда лицо, получившее в кредит определенную сумму в каком-либо месте в одной валюте, давало обязательство возвратить эквивалентную сумму в другой валюте по прибытии к месту своего назначения. Не подлежит сомнению, что, по крайней мере на данной стадии исследования, когда круг источников расширился, сообщения об этом институте, которые сохранились в регистрах ге- нуезских нотариусов и восходят к 1155 году, являются первыми сообщениями; однако по характеру сохранившихся документов видно, что ни один из них не представляет собой настоящего переводного векселя. В них только содержалось обязательство уплатить определенную сумму «по причине перевода» — «ех causa cambii», оформленное нотариусом. Это был нотариальный акт, на основании которого, например, Тицио, получивший в Генуе у Кайо определенную сумму в генуезских лирах, давал обязательство, что он «сам или через своего представителя» («per se vel per suum certum missum») возвратит в Монпелье ту же сумму в турских ливрах Кайо «или его представителю» («vel suo certo misso»).

Согласно гипотезе Гольдшмидта, которую не удалось опровергнуть ни одному из более поздних исследователей, дебитор одновременно с нотариально оформленным обязательством уплатить взятую им сумму посылал своему корреспонденту в Монпелье письмо (настоящий переводной вексель или тратта, часто носивший характерное название «seconda di cambio») с приказанием уплатить долг по предъявлению данного письма, или в сроки, установленные местным обычаем (Пеголотти сообщает длинный перечень таких сроков), или же в срок, фиксированный обеими сторонами. Самый ранний образец такого письма (которое вручалось получателю-ремитенту и представлялось им или его представителем плательщику по векселю — трассату для уплаты указанной суммы) относится также к Генуе и восходит к 1248 году. Однако это объясняется причинами чисто случайными: как правило, частные документы, не заверенные нотариусом, сохранились в несравненно меньшем количестве.

Тратта, получившая с XIII века очень широкое распространение в международной торговле, не могла еще обращаться с той легкостью, как это было с конца XVI или начала XVII веков в результате введения индоссамента — передаточной надписи на обороте векселя. До этого при передаче векселя третьему лицу требовалась формальная доверенность. Однако, несмотря на это затруднение, переводной вексель превратился в один из самых важных документов, заменявших деньги, стал эквивалентом определенной стоимости, ибо он предполагал кредит, являвшийся следствием того, что товары продавали в одном месте, а платили за них в другом, или — что, может быть, случалось чаще — следствием предоставления ссуды, которую надлежало возвратить в другом месте. Даже если оставить в стороне случаи (сравнительно частые с начала XIV века), когда договор о переводе денег скрывал ссудно-ростовщические операции, которые были запрещены церковным правом, часто случалось (как это видно из деловой корреспонденции того времени) даже в период, когда вексель еще сохранял свой первоначальный характер переводного документа, что торговый дом, коммуна или государь, не имея возможности обеспечить своего поверенного денежной суммой, в которой он нуждался для проведения порученных ему операций, разрешали ему взять эту сумму по векселю в том городе, где он находился, обязуясь оплатить позднее тратту в своем собственном городе.

Во всяком случае, каковы бы ни были причины выпуска векселей, они породили кредитное обращение, которое не только существовало наряду с обращением наличных денег, но в крупных торговых городах значительно превосходило его, поскольку при посредстве векселя можно было производить платежи, не прибегая к помощи денег, и расплачиваться наличными только в тех случаях, когда суммы, подлежавшие уплате, были невелики.

9. В связи с важной ролью денег и других платежных средств, возникла особая категория лиц, особая профессия. Ее представители, повидимому, всегда существовали в таких, например, городах, как Рим, где было множество чужеземцев, однако лишь с начала XII века эта профессия начала играть значительно большую роль. Единственной категорией лиц, которые посвятили себя

Целиком денежным операциям и довольно рано объединились в особый цех, были менялы (campsores или саш- biatores), занимавшиеся непосредственно обменом денег. Однако не исключена возможность, что в тех городах, где вексельные операции и система платежей через посредство банка приобрели уже известное значение, менялы, по крайней мере во многих случаях, служили посредниками при вексельных сделках, а также производили за своих клиентов платежи путем простых переносов (giri) в своих регистрах данной суммы со счета одного лица на счет другого. О том, что обмен денег и упомянутые выше банковские операции часто сосредоточивались в руках одних и тех же лиц, свидетельствует также тот факт, что в крупных городах оба названия — меняла (campsor) и банкир (bancherius) — употреблялись попеременно для обозначения лиц одной и той же профессии.

Однако банковская деятельность по вексельным операциям и по безналичным расчетам, находившаяся под жестким контролем государственных органов, была резко отграничена от ссудно-ростовщической деятельности. Случалось, правда, что «банкиры», в строгом смысле этого слова, занимались ссудными операциями, предоставляя займы государям, коммунам и частным лицам, но эти занятия всегда рассматривались как опасное отклонение от их нормальной деятельности. Чтобы избежать в дальнейшем подобного рода злоупотреблений, предпринимались довольно суровые меры, самой радикальной из них была замена частных банков единым государственным банком, — это мероприятие Венеция намеревалась провести уже в XIV веке, но осуществила лишь в конце XVI века.

Как правило, деньги под проценты ссужали не менялы, а купцы. Это первоначально дополнительное занятие нередко становилось в конце концов основным, в особенности у купцов, принадлежавших к трем национальным группам: это были евреи; «кагорцы» (caorsini) (жители города Кагора в Гиени), под которыми подразумевались не только банкиры Южной Франции, но сравнительно часто и итальянцы; «ломбардцы» (lom- bardi) или «тосканцы» (toscani) (итальянцы вообще, преимущественно пьемонтцы из Асти и Кьери, горожане Пьяченцы и тосканцы из Сиены, Флоренции и Пистойи). Эти купцы стали, собственно говоря, монополистами в области кредитных операций на всем Западе. Роль евреев в средневековых денежных операциях обычно сильно преувеличивают В эпоху варварских государств и развития феодальных отношений евреи извлекли выгоду из своих оживленных сношений с Византией и арабами и оказались в числе наиболее деятельных посредников в торговле между Востоком и Западом. Некоторые из них были странствующими купцами, другие избрали своим постоянным местом жительства Южную Францию, Иберийский полуостров, юг Италии, где они занимались не только торговлей, но также ремеслом и сельским хозяйством. Однако еще до начала религиозных преследований в экономическом положении евреев произошли глубокие изменения, вызванные расцветом городского хозяйства. В эпоху коммун право заниматься ремеслом и торговлей принадлежало членам цехов; в цех могли вступать только христиане, евреям это было запрещено. В течение известного времени еврейские купцы еще могли участвовать в крупной международной торговле, которая долгое время не замыкалась в узкие рамки цехового строя. Мало-помалу, однако, им был закрыт доступ и к этой сфере деятельности, они были вынуждены ограничиться торговлей поношенными вещами и заняться главным образом денежными операциями. Лишь в тех областях Италии, где ремесленные цехи не получили развития, евреи могли попрежнему заниматься некоторыми видами ремесла. Так, Фридрих II Гогенштауфен предоставил им монополию на производство и окраску шелковых тканей во всем Сицилийском королевстве; даже два столетия спустя окраска шелка в Апулии все еще почти целиком находилась в их руках. Однако в большинстве западноевропейских стран, если не считать Испании, им пришлось изъять капиталы, вложенные в землю и в промышленность, и превратиться в мелких странствующих торговцев, в ростовщиков и старьевщиков.

Их ссудно-ростовщической деятельности благоприятствовало наличие свободных капиталов, солидарность, существовавшая в мелких еврейских общинах, объединенных узами общего языка, религии и взаимной защиты, а часто также родственными связями; частично, но как мы вскоре увидим, в сравнительно небольшой степени этой деятельности благоприятствовало и каноническое право, целью которого было отстранить христиан от занятий ростовщичеством. С другой стороны, однако, евреи не могли заниматься настоящей банковской деятельностью в больших масштабах вследствие шаткости своего положения, постоянно нависшей над ними угрозе, и той враждебности, с которой к ним нередко относилось местное население, — все это препятствовало приему депозитов и заставляло их пускать в оборот только свои собственные капиталы.

Из числа тех занятий, которыми было разрешено заниматься евреям, по крайней мере в Италии, главным занятием было предоставление мелких ссуд на необходимые повседневные нужды, большей частью под залог имущества. Их часто призывали для этого государи и коммуны, особенно в те страны, где сильнее ощущался недостаток в капитале, находящемся в обращении, где тосканцы не успели еще создать своих банков или где государство стремилось лишить тосканцев их монопольного положения. Те государи и коммуны, которые регулировали права и обязанности евреев определенными постановлениями (всегда на ограниченное время), извлекали из этого непосредственную выгоду, так как евреи давали им займы и одновременно удовлетворяли потребность населения в мелком кредите, который практиковался на строго определенных условиях и находился под контролем государства.

В сходном, но зачастую гораздо более привилегированном положении находились тосканцы, которые с начала XIII века во множестве встречались в многочисленных мелких центрах Южной Италии, папского государства, Венето, в то время как «кагорцы», и «ломбардцы» встречались в городах Франции, Нидерландов и Англии. Они также занимались банковской деятельностью в сравнительно скромных масштабах, преимущественно мелким кредитом на повседневные нужды. Однако они обладали значительным преимуществом по сравнению с евреями: находясь в зависимости от какой-либо крупной торговой компании, они пользовались ее поддержкой, брали от ее имени на откуп сбор таможенных пошлин или других фискальных поборов и вели торговлю. Кроме того, они знали, что, если это понадобится, государство, гражданами которого они являются, и организация, объединявшая всех находившихся за границей купцов (принадлежавших к какой-либо одной области или, в отдельных случаях, к разным областям Италии) сумеют их защитить.

Эти мелкие ростовщики резко отличались от крупных купцов, членов торговых компаний, центральная резиденция которых находилась в Риме, Сиене, Флоренции, Пья- ченце, а филиалы — в главных городах Италии, других западноевропейских стран и Востока.

Некоторые из этих компаний, очевидно, специализировались на кредитных операциях (как, например, компания «Большого стола» Буонсиньори в Сиене в XIII веке), но большая часть их совмещала банковскую деятельность с торговлей и с участием в промышленном производстве. Во Флоренции, являвшейся в XIV—XV веках крупнейшим капиталистическим центром Италии, большие компании, занимавшиеся в самых широких масштабах бан- ковско-ростовщическими операциями, принадлежали не к цеху менял (Камбио), а к цеху Калимала, члены которого (первоначально все, а позднее в своей основной массе) занимались ввозом из-за Альп сукна, его окончательной обработкой и продажей его оптом и в розницу.

Посещая шампанские ярмарки в качестве купцов или выступая в качестве сборщиков церковных поборов для папской курии, представители крупных итальянских компаний в странах Западной Европы вскоре расширили круг своих ссудно-ростовщических операций, предоставляя кредит государям, крупным светским и церковным сеньерам, а иногда даже и городам. Крупные ссуды государям, которые впоследствии послужили причиной краха многих из этих компаний, на первых порах благоприятствовали им в их деятельности, в особенности в экспорте английской шерсти, фландрских и французских сукон.

Их операции приняли настолько широкий размах, что капитала компаний, зачастую весьма значительного, уже нехватало, приходилось вкладывать дополнительный капитал, принадлежавший отдельным членам компаний (которые получали в виде вознаграждения не долю прибыли, а определенный процент), но в большей степени приходилось прибегать к депозитам, внесенным жителями того же города в основную контору компании, а иногда даже чужестранцами, вносившими депозиты в ее филиалы.

Депозиты, хранившиеся в банковских домах, четко делились на две категории, имевшие различный характер и разные функции. Депозиты, которые вносились, как мы сказали бы сейчас, на текущий счет, большей частью вкладывались купцами в банк, где они пользовались кредитом, для того чтобы в случае надобности располагать капиталом и иметь возможность осуществить платеж посредством простого переноса требуемой суммы с одного счета на другой. Эти депозиты не приносили вкладчикам процентов; более того, вполне вероятно, что купец должен был уплатить банкиру небольшое вознаграждение за выполненные им операции. Если банкир использовал эти лежащие на текущем счету депозиты для кредитных операций и спекуляции товарами, такая практика всегда осуждалась и запрещалась как серьезное злоупотребление.

Совершенно иным было положение тех вкладчиков, которые, доверяя компании купцов-банкиров свои капиталы, договаривались о вознаграждении в виде сравнительно высокого процента, показывая тем самым, что они знали о будущем использовании их денег в прибыльных, но рискованных предприятиях.

Во время банкротства Буонсиньори именно то обстоятельство, что вкладчики знали о риске, которому они подвергались, было приведено в качестве убедительного аргумента против их требований вернуть им целиком внесенные в депозит суммы.

Самыми прибыльными, хотя и не всегда самыми многочисленными из операций, которыми занимались эти крупные компании, была ссуда под проценты. В течение всего рассматриваемого нами периода этико-религиозные принципы, рано получившие оформление в законах канонического права, запрещавших ростовщичество, находились в резком противоречии со все более возраставшей и повсеместно ощущавшейся потребностью в кредите, хотя бы и за уплату непомерно высоких процентов. Эта потребность была столь настоятельной, что даже сторонники церковной доктрины принуждены были отказаться от своих позиций непримиримой вражды к ростовщичеству и разрешить взимание процентов в том случае, если заимодавец, ссужая деньги, подвергался риску или же когда ссуда не могла быть возвращена в срок, установленный соглашением. Подобного рода уступки, несомненно, допускали самое широкое толкование, поскольку любая ссуда, а не только морская, как это первоначально полагали, была фактически связана с риском, и поскольку проценты, уплачиваемые за отсрочку, можно было без труда превратить в обычные проценты путем предоставления ссуды на очень короткий срок. Далее, часто различали ссуду, приносившую доход, то есть полученную лицом, извлекающим прибыль из одолженной суммы денег, и ссуду, предоставлявшуюся на повседневные нужды, которая фактически разоряла должника. Допускалось, что в первом случае заимодавец может взимать умеренный процент, но во втором случае запрет оставался в полной силе.

Во всяком случае, моральные и религиозные принципы и нормы способствовали тому, что вокруг заимодавцев по профессии и в особенности вокруг настоящих ростовщиков создавалась атмосфера враждебности. Эти люди взимали высокие проценты и часто действовали как подлинные ростовщики, заставляя тех, кто имел несчастье прибегнуть к их услугам, брать товары вместо денег (причем при окончательных расчетах эти товары расценивались по крайне низким ценам), а также, увеличивая в течение нескольких лет долг до размеров, в три или четыре раза превышающих фактически ссуженную сумму, путем взимания процентов за отсрочку платежа, штрафов, процентов на проценты.

Помимо такого ростовщичества (в самом узком смысле этого слова), которое всегда осуждалось не только церковными, но и гражданскими законами, ссуды денег под проценты продолжали существовать; более того, ссудные операции нередко открыто оговаривались в контрактах.

Не всегда можно говорить о законном взимании процента, но все же он зачастую был официально признан, причем размер его подвергался колебаниям в связи с изменением курса денег на рынке. Коммуны бывали вынуждены обратиться к своим и чужеземным капиталистам с целью размещения своего неконсолидированного долга, а иногда и с целью получения краткосрочных займов. Советы коммун решали доставать необходимые суммы на условиях выплаты процента, колебавшегося в зависимости от изменений рыночного курса; в среднем уровень процента в XIII—XIV веках равнялся 7—8 процентам, но иногда он поднимался до 12 и даже 15 процентов.

При принудительных займах доход кредиторов обычно составлял 5 процентов; в периоды серьезных финансовых затруднений процент значительно понижался и заем стремились превратить в налог. Но в действительности лица, приобретавшие облигации такого займа, вместо официально признанных 3—4 процентов от номинальной стоимости бумаг получали процент, колебавшийся между 10 и 15 от фактически вложенного ими капитала, так как они могли приобретать в периоды кризиса облигации займа по гораздо более выгодной цене, иногда снижавшейся до четвертой или пятой части их номинальной цены.

Если государственный долг давал спекулянтам возможность вкладывать капитал на столь прибыльных условиях, то естественно, что ссуды частным лицам, несмотря на то, что при таких ссудах почти всегда требовали гарантию в виде залога движимого и недвижимого имущества, а кроме того, еще и поручителей, давались, как правило, под более высокие проценты.

В венецианских торговых документах XII века ссуда без процентов лишь в редких случаях предоставлялась на годичный, а чаще на гораздо более короткий срок (даже на месяц); по истечении этого срока она начинала приносить 20 процентов годовых, которые в течение длительного периода времени фигурировали как законный процент и даже в большей части ссуд исчислялись начиная с первого дня предоставления денег в долг. В формуле, часто встречающейся в контрактах о ссуде, 20 процентов годовых (prode de quinque sex per rationem anni) объявляются соответствующими обычаю Венеции (usum patriae nostrae); штраф, который взыскивался в случае неуплаты долга в установленный срок, всегда равнялся удвоенному размеру ссуды їй процентов. Это не было простой формулой; так, например, в 1167 году должник, не погасивший в установленный контрактом тридцатидневный срок предоставленной ему ссуды в размере 50 веронских лир, отдал кредитору в полную собственность за ссуженный ему капитал и в качестве штрафа, равного удвоенному капиталу, земельный участок и дом (переданные ранее в качестве залога).

В тот же период в контрактах о морской ссуде фиксировался процент, который колебался между 20 и 25 процентами; но он не устанавливался на годичный срок и не был процентом, взимаемым за год, а взимался за время плавания и в известных нам случаях ввиду большего риска достигал 33, 40 и даже 50 процентов.

Во Флоренции в начале XIV века (в период, когда заметно увеличилось количество денег, находившихся в обращении, и законы против ростовщичества стали более суровыми) процент по ссудам обычного типа, который можно, например, точно установить по бухгалтерским книгам одной компании, входившей в цех Калимала, колебался от 10 до 15. В конце столетия, то есть в период, когда в других городах Тосканы максимальный процент, указанный в контрактах, поднимался даже до 40 процентов годовых, во Флоренции (в банках, которым было разрешено предоставлять мелкий кредит под залог имущества или на основании надлежащим образом оформленных долговых обязательств) он удерживался на уровне 20—30 процентов и даже имел тенденцию понижаться до 15 процентов, если ведение банковских операций предоставлялось евреям.

Следовательно, в эти столетия ссудно-ростовщические операции представляли собой, особенно для купцов-банкиров, расширивших сферу своей деятельности за пределы родного города и проникших во многие чужеземные государства, чрезвычайно прибыльное предприятие, которое зачастую создавало возможности быстрого и значительного накопления капитала. Однако эти операции были связаны с очень серьезным риском, в первую очередь для крупных банковских домов, которые давали взаймы большие суммы денег суверенам тех государств, где они находили приют, и связывали, таким образом, свою собственную судьбу с их политическими и военными успехами и неудачами. Это было для них тем более опасно, что государям часто удавалось избежать краха, которым грозило им какое- либо неудачное предприятие, в то время как их банкиры в результате понесенных убытков, вызванных мораторием долгов или окончательным отказом царственных должников платить по своим обязательствам, терпели полный крах. Именно благодаря тем опасностям, с какими было связано предоставление займов государям, объясняется тот факт, что крупнейшие банкирские компании, как правило, существовали, очень недолго. Так, например, Буонсиньори из Сиены, игравшие некоторое время ведущую роль в кредитном обращении, обанкротились в конце XIII века вследствие того, что поместили значительную часть своего капитала в ссудные и депозитные операции и не имели достаточных сумм наличными. Крупные флорентийские компании, занявшие их место и превратившиеся в начале XIV века в своего рода капиталистические державы, были сметены кризисом, разразившимся в 40-х годах XIV века, который начался банкротством Барди и Перуцци. Он был вызван не только неплатежеспособностью английского короля, но также политическим и экономическим кризисом, обрушившимся на Флоренцию и Неаполитанское королевство периода Анжуйской династии. Крупному флорентийскому банку удалось возродиться в конце XIV века, однако уже в лице других банкирских домов. В течение всего XV века длился расцвет крупных банкирских домов Медичи, Пацци, Питти и Строцци, однако столетие спустя им пришлось уступить место генуэзцам — последним представителям могущественного банковского капитала Италии.

С начала XVI века крупные итальянские банкирские дома, если не считать генуэзских, стали клониться к упадку. Роль этих домов постепенно переходит к государственным банкам, сначала Сицилии, где государственный банк был создан по образцу каталонского, а позднее и в материковой части Италии — в Неаполе, Риме, Генуе, Милане и Венеции. В то же время борьба против мелкого ростовщичества и евреев, которая возобновилась с удвоенной энергией, привела к учреждению в различных городах Умбрии и Марке, а мало-помалу и во всей Италии ломбардов (Monti di Pieta). По замыслу инициаторов, ломбарды должны были заниматься своего рода благотворительностью, предоставляя мелкий кредит под залог имущества.