1. ИНСТИТУЦИОНАЛЬНАЯ ПРИРОДА ПЕРЕХОДНЫХ ЭКОНОМИК

В какой момент экономика, вошедшая в полосу глубинного реформирования, перестает быть переходной? Ответ, который можно встретить в некоторых зарубежных транзитологических исследованиях, достаточно прост: когда ею будет превзойден дореформенный уровень ВВП (или — промышленного производства).

Современная институциональная теория исходит из иной перспективы. Экономика перестает рассматриваться как переходная, когда в общих чертах завершается формирование ее нового институционального фундамента. Одна из первых попыток применения такого критерия к оценке степени завершенности процесса перехода предпринята А. Нестеренко, нарисовавшим впечатляющую картину законодательного прогресса в посткоммунистической России [Нестеренко, 2000]. По его мнению, к концу 1990-х годов в основных сегментах российской экономики утвердились новые «правила игры»; отсюда делается вывод — ее следует считать уже выбывшей из числа экономик переходного типа.

К сожалению, этот обязывающий вывод формулируется безотносительно к тому, как на деле работают вновь введенные политические, экономические и правовые институты. Уязвимость позиции А. Нестеренко — в чрезмерном «юридизме»: неявно она предполагает, что всякий институт превращается в действующий тотчас, как только состоялось его формальное учреждение. Не случайно, что про механизмы enforcement’a, призванные защищать законы и контракты от возможных нарушений, в его работе упоминается мимоходом и лишь однажды.

Наверное, здесь будет уместно напомнить, что под институтами современный институциональный анализ понимает: а) общие «правила игры» (как формальные, так и неформальные), которые структурируют пространство социальных и экономических взаимодействий; б) инстанции и процедуры, обеспечивающие соблюдение (в том числе — принудительное) этих правил¹⁸⁶.

Воспользуемся аналогией со спортивной игрой, например, с футболом. Правила, предусматривающие, что матч состоит из двух таймов по сорок пять минут, что вратарю разрешается играть руками только в пределах штрафной площади, что во время встречи тренер не вправе выходить за пределы строго ограниченного сектора и т.д. — все это институты. Но и судьи, следящие за выполнением правил и налагающие наказания за их нарушение, также выступают в качестве института особого рода. Что же касается футбольных команд, то их можно считать аналогом организаций (фирм, политических партий, клубов, церквей и т.п.), т.е. коллективных участников социальных и экономических «игр». Наконец, базовой единицей анализа в институциональной теории признаются сделки, контракты, трансакции. Им в приведенном примере соответствуют сами матчи¹⁸⁷.

Попробуем непредвзято взглянуть на сегодняшнее институциональное обрамление российской экономики. По всеобщему признанию, она все еще лишена ясных и надежно защищенных «правил игры», упорядочивающих поведение рыночных агентов и делающих его предсказуемым. Институциональная матрица как была, так и остается крайне несовершенной. В некоторых ключевых областях общие правила до сих пор не выработаны (наиболее известный пример — неурегулированность проблем купли-продажи земли); в других параллельно сосуществуют нормы, находящиеся друг с другом в явном противоречии, что открывает простор для их произвольного толкования и применения (по остроумной формулировке В. Гутника, в основе российской правовой системы лежит принцип: «все, что не запрещено, разрешено — если иное не предусмотрено законом»); кроме того, «хорошие» на первый взгляд законы не работают, потому что никто и ничто не заставляет с ними считаться.

Конечно, все это не подразумевает буквального отсутствия каких бы то ни было общепризнанных норм и процедур¹⁸⁸. Можно говорить лишь о непропорционально большом весе неформальных отношений и институтов по сравнению с формальными отношениями и институтами. На мой взгляд, этот момент — центральный для понимания институциональной природы российской переходной экономики (и шире — российского переходного общества).

Во всех звеньях хозяйственного механизма — на рынке капитала, на рынке труда, в отношениях между предприятиями, между предприятиями и государством, между различными ветвями и уровнями власти — неписаные правила и договоренности имеют перевес перед требованиями закона, условиями контрактов и другими формальными ограничениями. Даже те договоры, которые заключаются с соблюдением всех формальностей, воспринимаются участниками как некая условность и исполняются «по обстоятельствам». В терминах О. Уильямсона дело обстоит так, как если бы основные ресурсы, которыми располагает российская экономика, относились к разряду «специфических», и для трансакций с ними требовались исключительно «отношенческие» контракты [Уильямсон, 1997]. Это создает питательную среду для развития разнообразных «нестандартных» форм адаптации — неплатежей, бартера, нецелевого использования бюджетных средств, торговли налоговыми освобождениями, задержек заработной платы, неоплачиваемых административных отпусков, вторичной занятости, скрытой оплаты труда и т.д., которые оказываются вписаны в сложные неформальные отношенческие сети и не могли бы существовать вне их.

Исторический опыт свидетельствует, что достаточно большие по численности группы неспособны поддерживать свое существование без хотя бы минимального набора формализованных «правил игры». Общества, которые принято называть «западными», на определенном этапе развития открыли, что лучшие результаты дают базовые принципы: а) максимально широкие по охвату (в пределе — универсальные) и б) максимально бедные по содержанию (т.е.

Небольшое отступление в сторону. В последние годы многие с тревогой отмечали растущую «криминализацию» русского языка, но было бы наивно сводить все к некоему общему упадку морали и культуры. Даже лидеры мнений — высшие должностные лица государства, виднейшие политики, крупнейшие бизнесмены, именитые писатели и популярные актеры — уже не могут обходиться без всех этих «мочить», «кидать», «наезжать», «откатов», «крыш», «разборок» и т.п. И дело, по-видимому, не только в резком взлете преступности в пореформенный период и том влиянии, которое это оказало на состояние умов. На мой взгляд, есть причина более общая и более фундаментальная. Мир профессиональной преступности — это парадигмальный случай достаточно представительного сообщества, существующего исключительно по неписаным законам и не использующего публичные механизмы инфорсмента. Его притягательность связана прежде всего с тем, что он предлагает готовый язык для описания жизненного уклада с бездействующими формальными институтами и подходящие схемы для его осмысления.

В известном смысле подобное положение дел можно считать естественным и неизбежным для всякого переходного общества. Социальные системы, переживающие глубинную трансформацию, являются деинституцио-нализированными как бы по определению: их прежний институциональный каркас уже сломан, а новый еще не отстроен, ибо это всегда нелегкий и затяжной процесс с негарантированными результатами. В первом приближении общества переходного типа можно было бы охарактеризовать как общества с отключенными или разрушенными формальными регуляторами¹⁹⁰.

Мне кажется, достаточно ненадолго очутиться в любой из западных стран, чтобы почувствовать разницу между «переходным» и «непереходным» укладом жизни на самом элементарном, бытовом уровне. Очень быстро убеждаешься: чтобы успешно функционировать «там», самое главное — знать правила, тогда как для того, чтобы успешно функционировать «здесь», самое главное — знать тех, кто отвечает за принятие решений, т.е. уметь войти с ними в персональный контакт.

Естественно, что динамика переходного процесса во многом задается размерами исходных институциональных обрушений. Чаще всего они затрагивают не более одного-двух ключевых сегментов общественного организма; тотальные институциональные кризисы случаются лишь при наложении множества экстраординарных событий. К сожалению, российское общество оказалось в опасной близости именно к такому экстремальному случаю. Несмотря на всю грандиозность задач, решавшихся другими постсоциалистическими странами, институциональная ломка протекала в них менее болезненно и драматично.

Во-первых, для России расставание с коммунизмом означало не только переход от одного политического строя к другому (от коммунистической идеократии к современной демократии) и от одного типа хозяйства к другому (от плановой системы к рыночному порядку), но также распад прежнего государства (СССР) и образование нового (Российская Федерация)¹⁹¹.

Во-вторых, хотя во всех бывших социалистических странах базовые государственные институты были накрепко сцеплены с партийной машиной, по-видимому, в России их взаимное «врастание» зашло особенно далеко. Демонтаж коммунистического режима сопровождался не только отказом от выработанных им репрессивных механизмов, но также развалом и исчезновением многих регулирующих структур, выполнявших «стандартные» государственные функции.

В-третьих, из-за особенностей административного устройства СССР в России отсутствовали многие важные атрибуты государственности, которыми, например, обладали страны Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ)¹⁹². В результате возникшие в ней институциональные пустоты оказались масштабнее и глубже, чем в большинстве других переходных экономик. По удачному определению политолога А. Зудина, на протяжении всех 1990-х годов российское общество оставалось «в слабо государственном состоянии». Если принять во внимание количество отключенных формальных регуляторов, то его было бы правомерно квалифицировать как «суперпереходное».

Однако сложно организованные социальные системы неспособны существовать в абсолютном институциональном вакууме. Образовавшиеся пустоты сразу же и на высокой скорости стали заполняться неформальными институтами, неявными контрактами и теневыми практиками. В известном смысле это было ответом общества на освобождение от бремени зарегулиро-ванности, налагавшегося прежней системой. Выход из сверхжесткого административного «корсета» раскрепощал личную инициативу, подталкивал к поиску нестандартных решений, расчищал поле для процессов спонтанной самоорганизации. Неформальные модели взаимодействия оказались важнейшим адаптационным ресурсом, позволявшим смягчать стартовые издержки переходного кризиса и с меньшими потерями приспосабливаться к новым, изменившимся условиям. Именно они помогали амортизировать многочисленные шоки, сопровождавшие процесс системной трансформации.

Здесь и далее термины «неформальные отношения», «теневые практики» и т.п. употребляются как нейтральные, без какой-либо оценочной нагрузки. К сожалению, у большинства отечественных дискуссий о «скрытых», «латентных», «теневых» процессах в экономике отчетливо просматривается фискальный подтекст: по сути, все сводится к проблеме ухода от налогов. Такое «фискальное» прочтение молчаливо подразумевает, что само государство находится вне зоны неформальных договоренностей и теневых сделок, тогда как на деле оно очень часто выступает их инициатором и активным участником. С теоретической точки зрения вопрос о том, как при отключенных или полувключенных формальных регуляторах строится взаимодействие между участниками рынка, является более общим и фундаментальным, чем вопрос о том, как в этих условиях строится их взаимодействие с агентами государства.

Таким образом, характеристика переходных обществ как пребывающих в деинституционализированном состоянии (см. выше) является недостаточной и односторонней. Точнее было бы говорить о деформализации институционального пространства переходных обществ, поскольку формальные «правила игры» отходят здесь на второй план, уступая место неформальным отношенческим сетям. В конечном счете этот сдвиг — от формальных институтов к неформальным, от явных контрактов к неявным, от стандартных трансакций к персонализированным сделкам — и определяет их институциональную природу.

Все реформируемые экономики оказались захвачены этим процессом. Но в России его темпы были, похоже, выше, масштаб — шире, а изобретаемые «серые» схемы поражали сложностью и разнообразием. Здесь нужно принять во внимание несколько обстоятельств. Во-первых, как хорошо известно, плановая система не смогла избежать формирования в ее недрах разветвленной сети неформальных связей. Судя по всему, в Советском Союзе внутренняя эрозия официальной экономики успела зайти особенно далеко (ограничусь отсылкой к многократно обсуждавшейся концепции административного рынка). Во-вторых, как свидетельствует мировой опыт, при наступлении природных или социальных катаклизмов формальные институты всегда отступают перед неформальными. В критических ситуациях жесткость, присущая законам и другим видам формальных регуляторов, становится препятствием на пути выживания общества и может провоцировать дополнительную социальную напряженность. На передний план выходят тогда неформальные институты — нормы солидарности, личной поддержки и т.д. По глубине и продолжительности переходного кризиса Россия намного превзошла большинство стран ЦВЕ. Соответственно «спрос» на разнообразные модели неформального или полуформального взаимодействия был в ней несравненно сильнее¹⁹³.

Но одновременно с заполнением институциональных пустот неформализованными схемами и практиками повсеместно стал разворачиваться другой процесс — началось массированное внедрение и освоение новых формальных институтов (политических, экономических и правовых) по образцу тех, что действуют в развитых обществах с устойчивой демократией и эффективной рыночной экономикой. В конечном счете смысл системной трансформации заключается именно в этом —- в обновлении формальных «правил игры», регулирующих различные сферы жизнедеятельности общества. Ускоренное внедрение новых институтов обеспечивалось огромными масштабами их «импорта», без которого переходный процесс неизбежно растянулся бы на более длительный период либо вообще был бы парализован.

Хотелось бы особо подчеркнуть, что в импорте институтов нет ничего необычного. Как свидетельствует история, без него не обходится ни одно динамично развивающееся общество. В сфере институционального строительства стратегия «опоры на собственные силы» чревата неоправданными издержками. Неизвестно, на какой стадии развития находилось бы человечество, если бы менее успешные группы не перенимали «правил игры», выработанных более успешными группами.

Другое дело, какие именно формальные институты заимствовали переходные общества и насколько эффективно осуществлялась их «подгонка» к местным условиям. Похоже, что как в одном, так и в другом странам ЦВЕ удавалось действовать более рационально и продуктивно. Но хотя в России активность по конструированию и отладке новой системы формальных регуляторов была, по-видимому, ниже и отличалась меньшей эффективностью, тем не менее контраст между ее институциональной оснасткой в начале и в конце 1990-годов разителен (см. развернутое описание у А. Нестеренко).

Таким образом, с институциональной точки зрения системная трансформация предстает как совокупность нескольких параллельных и разнонаправленных процессов. В общих чертах логику «транзита» можно обрисовать следующим образом: исходный пункт — слом «старого» институционального каркаса; защитная реакция общества — заполнение институционального вакуума разнообразными моделями неформального взаимодействия; главное содержание перемен — выработка и утверждение новых формальных «правил игры», а также механизмов, обеспечивающих их соблюдение; финальная точка — «нормализация» институционального пространства, нахождение нового устойчивого баланса между формальными и неформальными регуляторами. Предложенная схема обладает достаточно высокой степенью общности, чтобы быть применимой к противоположным случаям «транзита», будь то движение от рыночного порядка к плановой системе или, напротив, возврат от централизованной экономики к рынку.

Важно оговориться, что окончание процесса системной трансформации и успех в ее осуществлении — это не одно и то же. История дает множество примеров, когда реконструированная система формальных институтов оказывалась хуже прежней, обрекая общество на стагнацию и регресс. Вопрос об эффективности институциональной перестройки не нужно смешивать с вопросом о границах переходного процесса. В терминах Д. Норта, переходные общества — это общества, находящиеся в состоянии институционального неравновесия [Норт, 1997]; отыскание новой равновесной точки в «-мерном институциональном пространстве означает завершение «транзита».