6. КОУЗОВСКИЙ НОРМАТИВНЫЙ подход

Хотя теорема Коуза относится к области позитивного экономического анализа, из нее следует немало важных и интересных нормативных выводов. Впрочем, для А. Олейника ее нормативные аспекты так же неприемлемы, как и позитивные.

Лейтмотивом всех его работ является мысль о том, что экономико-правовая система общества должна быть структурирована так, чтобы минимизировать трансакционные издержки, облегчая тем самым добровольное сотрудничество между людьми. В наиболее общем, социально-философском смысле расширение возможностей для такого сотрудничества можно рассматривать как нормативный идеал Р. Коуза. Здесь он занимает позицию, совпадающую с позицией Л. Мизеса, Ф. Хайека, М. Фридмена или Дж. Бьюкенена, что свидетельствует о его принадлежности к той же интеллектуальной традиции.

Очевидно, однако, что предварительное разграничение прав собственности является важнейшим условием добровольного сотрудничества между экономическими агентами. Отсюда — главное предписание, вытекающее из коузовского нормативного подхода: состоит оно в том, что зона потенциальных межличностных конфликтов, порождаемых неясностью прав собственности, должна быть сведена к возможному минимуму. С одной стороны, это предполагает, что в обществе не должно оставаться «ничьих» ресурсов (если только издержки по установлению прав собственности на них не запретительно высоки), а с другой — что государство не должно вводить искусствен-ных ограничений, препятствующих свободной передаче правомочий.

Коузовское видение проблемы означало разрыв со всеми предшествующими метаправовыми доктринами (такими как теория естественного права и др.), в центре которых традиционно находился вопрос о том, насколько законны притязания тех или иных агентов на владение теми или иными ресурсами, — вопрос о том, кто на что имеет право. С точки зрения Р. Коуза, важно не то, кому именно принадлежат права собственности, а то, чтобы они кому-нибудь, но принадлежали. Для успешного функционирования общества, основанного на сложной системе разделения труда, сам факт существования четко специфицированных прав собственности имеет гораздо большее значение, чем то, в чьих руках они находятся, или то, исходя из каких принципов осуществляется их первоначальное разграничение. Четкая спецификация открывает возможности для дальнейшей добровольной передачи прав собственности, говоря иначе — для спонтанной оптимизации структуры их распределения.

В этом отношении между судебной системой (более конкретно — системой общего права) и системой законодательного регулирования, использующей в качестве инструментов налоги, субсидии и административные запреты, имеются принципиальные различия. Если суды общего права по большей части ориентированы на создание отчуждаемых, то органы законодательного регулирования — неотчуждаемых прав собственности. Налогоплательщик, как правило, не найдет понимания у налоговой инспекции, если обратится к ней с просьбой о снижении налогов за текущий год, пообещав в следующем году выплатить в несколько раз больше. Если действует запрет на ведение торговли по выходным дням, то «выкупить» право на занятие ею в эти дни невозможно ни за какую цену. Столкнувшись с высоким законодательным минимумом заработной платы, фирмы прекращают использовать труд работников с низкой квалификацией, даже если те готовы работать за гораздо меньшее вознаграждение.

Во всех подобных случаях правомочия «собственников» (налоговых органов, местных властей, неквалифицированных рабочих) оказываются неотчуждаемыми и с ними не могут производиться никакие сделки.

Если перейти к более традиционному для метаправового анализа вопросу о том, каких именно агентов следует наделять правами собственности, то ответ, который дает на него Р. Коуз, также оказывается достаточно неожиданным — хотя бы потому, что универсального решения, пригодного для всех случаев, по его убеждению, не существует. Все зависит от величины трансакционных издержек: нормативные выводы в ситуациях, где они низки, и в ситуациях, где они высоки, могут заметно отличаться.

Согласно теореме Коуза, нулевые трансакционные издержки превращают институт собственности в полностью нейтральный фактор. Говоря более конкретно, при их отсутствии не будет иметь значения ни то, кто получает те или иные правомочия, ни то, исходя из каких принципов осуществляется их распределение, ни то, какие институциональные механизмы при этом используются (государство, обычаи, интернализованные моральные нормы, прямые двусторонние соглашения и т.д.). В ситуациях, где трансакционные издержки низки, первоначальная структура прав собственности может быть любой — способ ее установления может повлиять на распределение доходов, давая одним группам преимущества за счет других, но с точки зрения благосостояния общества это не будет иметь никаких последствий, поскольку в конечном счете правомочия все равно будут переходить к агентам, для которых они представляют наибольшую ценность.

Отсюда некоторые исследователи делают вывод, что в подобных случаях государство могло бы определять первоначальных собственников, руководствуясь исключительно распределительными соображениями. Например, С.

И только в ситуациях, где трансакционные издержки высоки, коузовский нормативный подход действительно предписывает закреплять правомочия за агентами, которые ценят их выше и способны использовать их с наибольшей отдачей. Любое другое решение будет вести к потерям в эффективности, уменьшая благосостояние общества.

То обстоятельство, что принципу максимизации богатства и анализу альтернативных институциональных структур в терминах выгод и издержек в работах Р. Коуза уделяется основное внимание, вполне объяснимо. Во-первых, было бы странно, если бы его как экономиста не интересовали возможности достижения оптимальной аллокации ресурсов. Во-вторых, благосостояние общества — достаточно серьезный аргумент, чтобы считаться с ним при принятии любых решений, в том числе — при разграничении прав собственности. В-третьих, коузовский подход позволяет увидеть, какую цену приходится платить обществу тогда, когда оно решает следовать нормативным предпочтениям, идущим вразрез с соображениями эффективности. Говоря иначе, он помогает осознать существование возможного trade-ofFa между этикой и экономикой. (Из теоремы Коуза следует, что необходимым условием возникновения такого trade-ofFa являются положительные трансакционные издержки; при нулевых трансакционных издержках его не существует.)

И все же предписание выбирать «эффективных» собственников — это для Р. Коуза не универсальный нормативный принцип, а всего лишь практический ориентир, полезное the rule of thumb, которому имеет смысл следовать при решении задач определенного класса. По его убеждению, даже в ситуациях с высокими трансакционными издержками узко понимаемые экономические интересы не должны являться единственным критерием, использующимся для разграничения прав собственности, — обществу надлежит исходить из более широкой перспективы, чем просто максимизация богатства. Как уже упоминалось в моих «Заметках», он специально подчеркивал, что «проблемы экономической теории благосостояния должны в конечном итоге вылиться в исследование эстетики и морали», и призывал к тому, «чтобы выбор между различными социальными установлениями ...велся с привлечением более широких понятий и чтобы во внимание принимался общий эффект использования этих альтернативных установлений во всех сферах жизни» {Коуз, 1993, с. 140]¹⁵⁵.

Подведем итоги. РаботаА. Олейника демонстрирует крайне избирательное прочтение почти полувековой истории разработки теоремы Коуза; его суждения о ее научном статусе методологически наивны; предложенная им «модель кооперативной квартиры» не учитывает достижений современной экономики права; его описание «стратегического торга» относится к ситуациям с положительными, а не с нулевыми трансакционными издержками; попытка атаковать теорему Коуза, используя в качестве плацдарма проблему буриданова осла, выглядит как курьез; наконец, его трактовка коузовского нормативного подхода тенденциозна и оттого неточна.

Однако учебники по институциональной экономике под редакцией и с участием А. Олейника выходят. Так что студентов действительно жаль... Приложение 1

Как было отмечено, у А. Олейника существование обязывающих контрактов ошибочно ассоциируется исключительно с кооперативными играми. И хотя это явное заблуждение (см. с. 249-250), я тем не менее попробую, встав на его позицию, показать, что при нулевых трансакционных издержках фермер и скотовод могли бы обойтись и без принятия на себя каких-либо контрактных обязательств.

В качестве примера рассмотрим сначала ситуацию с параметрами /?, = = 3 долл., Л₂ = 1 долл, и 5 = 2 долл., при которой закон возлагает на скотовода ответственность за потраву. В ней оптимальная аллокация ресурсов достигается тогда, когда используется только участок, пригодный для разведения скота, а участок, пригодный для выращивания зерна, остается невозделанным. Но, чтобы добиться этого, скотовод может и не вступать с фермером в какие-либо контрактные отношения: вполне достаточно, если он просто перечислит ему некий предварительный платеж (скажем, 1,5 долл.), ничего не требуя взамен. Все, что нужно, — это документально зафиксировать факт передачи денег в качестве «предоплаты» в счет будущей компенсации за возможную потраву с оговоркой, что перечисленная сумма не подлежит возврату, даже если никакой потравы не будет. Если фермер все же решит засеять поле, то скотовод доплатит ему недостающие 0,5 долл, компенсации, не понеся при этом никаких дополнительных потерь. Но тогда чистый доход фермера составит только 1 долл. В случае же отказа от производства зерна он окажется равен платежу, полученному от скотовода, т.е. увеличится до 1,5 долл. Очевидно, что второй вариант для фермера предпочтительнее и потому он станет действовать именно так. Следует подчеркнуть, что он откажется от возделывания своего участка не потому, что не имеет на это права по условиям контракта (никакого контракта нет), а потому, что полученные им от скотовода 1,5 долл, перестраивают систему его стимулов и выращивание зерна перестает быть для него экономически привлекательным.

Изменим исходные параметры. Пусть теперь R_t = 2 доли., Л₂ = 1 долл., а 5 = 3 долл. Может показаться, что в этой ситуации схема с предварительным платежом не работает: ведь если несмотря на «взятку», фермер все же решит засеять свой участок, то скотовод понесет чистый убыток в размере 1 долл. Однако располагая достоверной информацией о рациональности фермера, скотовод может быть абсолютно спокоен, что тот никогда не примет такого нелепого решения. А раз так, то, значит, в перечислении фермеру предварительного платежа для него нет никакого риска.

Как видим, в мире теоремы Коуза достижение оптимальной аллокации ресурсов возможно даже без заключения обязывающих контрактов. Приложение 2

Вернемся к примеру с приватизационным аукционом, который разбирался выше (с. 264-267). Для удобства изложения будем на этот раз полагать, что государство действует не так, что сначала устанавливает правовой режим (огораживания или открытых пастбищ), а затем приступает к распродаже земель, а что оно прямо выставляет спорное правомочие (т.е. право прохода скота через посевы) на аукцион. (Именно такая форма приватизационных торгов обсуждается в работе А. Олейника.) Рента от вырашивания зерна и рента от разведения скота, как предполагается, совпадают, а ущерб от потравы больше той и другой.

Рассматривая этот случай, я исходил из того, что ситуация на таком гипотетическом аукционе была бы конкурентной: существовало бы множество экономических агентов, желающих приобрести приватизируемое правомочие — не только с целью непосредственного использования, но и с целью его последующей перепродажи. Тогда бы оно уходило с торгов по своей «полной» стоимости и, значит, никакого перераспределения доходов ни в чью пользу не наблюдалось бы.

В версии А. Олейника участниками аукциона являются только двое — фермер и скотовод. (Замечу, что по отношению к миру с нулевыми трансакционны-ми издержками подобное ограничение круга возможных претендентов выглядит достаточно искусственным и, по меньшей мере, нуждается в обосновании.) Логика его дальнейших рассуждений такова.

При таком малом числе участников, утверждает он, государство было бы вынуждено продавать приватизируемое правомочие по иене, меньшей, чем его «полная» стоимость. Вместе с тем равенство рент повышало бы вероятность совпадения ценовых заявок, поступивших от фермера и скотовода. Представим, что это произошло и что они указали одинаковую цену (R — а), где R — рента, а а — некая «премия», являющаяся положительной величиной [Олейник, 2006, с. 65]¹⁵⁶\ Тогда бы государству пришлось определять победителя тем или иным «нерыночным способом» и в зависимости оттого, на кого бы падал его выбор — на фермера или скотовода, богаче на а долл, становился бы либо тот, либо другой. Отсюда делается вывод, что при равенстве рент перемены в правовых позициях могли бы — вопреки мнению Р. Коуза или Дж. Стиглера — вызывать перераспределение богатства, порождая эффект дохода.

Однако этот «антикоузовский» вывод покоится на ложной посылке. А. Олейник почему-то полагает самоочевидным, что на аукционе с двумя участниками приватизируемое правомочие было бы продано по цене, меньшей, чем его «полная» стоимость, и поэтому победитель получил бы чистый выигрыш в размере а долл. Он не считает нужным сообщить что-либо о происхождении а, механизме ее формирования или ее возможной величине. Однако его умозаключения полностью расходятся с представлениями, выработанными современной теорией аукционов (см., например, [Klemperer, 1999]).

Он не учитывает того, что в мире теоремы Коуза экономические агенты обладали бы совершенной информацией. При нулевых трансакционных издержках фермер, скотовод и аукционист достоверно бы знали, что рента от обоих видов деятельности равна R и что все остальные осведомлены об этом точно так же, как и они. И если бы, скажем, фермер решил заявить цену (R - а), то ничто не помешало бы скотоводу поднять ее до (R - а/2). Рациональным ответом со стороны фермера было бы ее повышение до (R - а/4), и т.д. В результате такой последовательности шагов цена за спорное правомочие в конце концов сходилась бы к Л, а значит, а оказывалась нулевой.

Важно отметить, что фермеру и скотоводу было бы вовсе не обязательно проделывать все это на практике. Будучи рациональными экономическими агентами, они могли бы заранее просчитать весь ход предстоящего аукциона «в уме» и сразу бы понимали, что получить приватизируемое правомочие им удастся только по цене, равной R. Государству оставалось бы только решить, кому из них передать его за «полную» стоимость. Естественно, что тот, кому оно досталось, не становился бы от этого богаче, а тот, кому оно не досталось, не становился бы от этого беднее. Эффект дохода, как и предсказывал Р. Коуз, отсутствовал бы: на чьей бы стороне ни оказался закон, структура распределения доходов оставалась бы той же самой¹⁵⁷.