МЕТОДОЛОГИЯ

Ясно поэтому, что в экономическом йсследовании нужно отправляться от индивидуума, непосредственно про­тивостоящего природе, от индивидуальной психи- кии исходить из индивидуального хозяйства, как основной клеточки общественного организма.

Бем-Баверк даже уличает Маркса в отступлении от об’ •

ективного метода, так как Маркс-де не мог избежать ссылки па мотивы действующих лиц, например, в вопросе о конку­ренции. Но эта вылазка против Маркса обнаруживает пора­зительную ограниченность такого столпа экономической нау­ки, как Бем-Баверк, лишь только он выходит за пределы от­межеванной области.

В самом деле, по Бему выходит, что разграничение об’­єктивного и суб’єктивного методов состоит в том, что пер­вый ссылается на внешнюю об’єктивную зависимость, второй же дает понимание внутренней связи явлений *). Это пре­красно видно из его иллюстраций. Так, например, он при­знается, что в экономическом исследовании не приходится игнорировать показания статистики в роде, скажем, зависи­мости числа браков от урожая или увеличения самоубийств, выпадающего на определенный промежуток времени^{[135] [136] [137] [138] [139]).}

Разумеется, что при такой трактовке об’єктивний метод должен играть вспомогательную, служебную роль, какую ему и отводит австрийский экономист. Почтенный профессор вен­ского университета не догадывается даже, что у него речь идет не об имманентной причинности общественных явлений, а всего лишь о простом констатировании их эмпирической связи, о статистических выводах на основе закона больших чисел. Если одно явление следует за другим, то это не зна­чит, что одно — причина, другое — следствие.' Они оба могут быть следствием третьей причины. Post hoc не значит proptet hoc, что впрочем, в другом месте (в полемике с Дитцелем) признает и сам Бем-Баверк. Какой же тут об’єктивний метод исследования общественных явлений," когда все сводится к описанию явления вместо его объяснения⁸). Это—ста­тистический метод Струве, но отнюдь не Маркса. Еще неле­пее видеть грехопадение Маркса в ссылке на мотивы действую­щих лиц. Он нигде не отвергал её необходимость, но различие между ним и австрийским экономистом 'в том, что Маркс

всегда искал й находил в обективной действительности их об’яснение.

Защищаемый Бем-Ба-верком и всей психологической шко­лой суб’єктивний метод находится в гармонии с их предста­влением об обществе. Воспитанный на конкурентной борьбе буржуазный теоретик рассматривает капиталистическое об­щество не как общественно-производственную кооперацию, но как конгломерат независимых произво­дителей, как совокупность индивидуально-по­требительских хозяйств, поэтому, центр его внима­ния перенесен с общества на индивидуум и его потребности.

О этой точки зрения человеческая воля определяет об­щественные отношения, а не общественные отношения обусло­вливают, детерминируют человеческую волю, дают ей напра­вление и содержание. Иначе говоря, здесь декретируется пер­венство суб’ективно-психологического метода исследования явлений в противовес об’ективно-социальному.

Непосредственный переход от индивидуального к социаль­ному австрийцы считают вполне мыслимым, ибо они придер­живаются взгляда вульгарных экономистов, что общая форма законов политической экономии одинакова для индивидуумов и наций¹). «Робинзон, пишет австрийский экономист Закс, — и государство со 100 милл. жителей в их хозяйствен­ной деятельности следуют одному и тому же закону цен­ности» ^{[140] [141])....}

Что хозяйственные явления представляют собой явления общественной жизни, и что они поэтому не могут быть выво­димы из суб’ективной психологии — это их нисколько не беспокоит. Забавна поэтому, следующая тирада причисляю­щего себя к математическому направлению Билимовича, кото­рый выдвигает методологическое значение изучения расценки в изолированном хозяйстве, для познания менового общества. «О. Kraus, — простодушно заявляет он,—правильно замечает,

что .итти таким путем, значит, следуя указанию Descartes’a, итти от простейшего к более сложному» ¹). «При таком пони­мании изолированного хозяйства, рассматриваемого не как историческое хозяйство, — тут же заключает наш «матема­тик»,—а как искусственно-построенный для целей абстракт­ного исследования простейший теоретический случай, падают все многочисленные упреки в оперировании с «робинзона­дами» и в «неисторичности» последних»^{[142] [143]). Здесь математик забывает, что .он должен быть немного экономистом и помнить, что простейшее должно быть также и типичным и- соответ­ствовать об’єкту исследования, ибо явление искусственно изолируется с тем, чтобы полупіть его в чистом виде.}

На методологический грех суб’ективной школы давно указал ни кто иной, как Штаммлер, в своей ненависти к мар­ксизму не уступающий Бем-Баверку.

«Рассмотрение изолированного человека и социальной жизни безусловно недопустимы; нельзя одновременно иметь в виду и то и другое; нельзя создать общие для обоих ви­дов исследования положения». «Кто желает проследить и уяснить процесс изменений социальной жизни в ее единстве, тот должен исходить из рассмотрения этого своего особого об’єкта и имеет своим назначением принципиально отвлечься от побуждений совершенно изолированного индивидуума»^[144]).

В самом деле, суб’єктивная школа утверждает, что конеч­ная цель всякого производства сводится к удовлетворению непосредственных потребностей человека, не взирйя на фор­мы производства и независимо от того, распоряжается ли хо­зяйствующий суб’єкт непосредственно хозяйственными бла­гами для удовлетворения своих потребностей или находится в экономической зависимости от владельца средств производ­ства, т.-е. безотносительно к тому, является ли об’єктом иссле­дования капиталистическое или изолированное хозяйство. Меж тем совершенно ясно, что хозяйственная деятельность определяется иначе, когда хозяйствующий суб’єкт является собственником условий труда, т.-е. сам владеет производи­тельными средствами, и иначе, когда они противополагаются

ему, как обособленная сила, для об’единения с которой он должен продавать свою рабочую силу на основе «свободного» соглашения с капиталистом.

Не напоминает ли, однако, постановка вопроса у ав­стрийцев взгляд просветителей XVIII века, обменявших исто­рию человечества природой человека, а последнюю ходом истории, взгляд, приводивший их к таким же неизбежным по­рочным кругам, как и наших экономистов, и -представляющий, как в свое время отметил Плеханов, профессиональную болезнь метафизиков всех времен.

Весьма характерно, что эта болезнь захватила, за исклю­чением Кенэ, и физиократов, тогдашних экономистов, стояв­ших в одних рядах с философами просветительной эпохи. Вместе с «просветителями» они видели в обществе только разрозненных товаро-производителей, раз’единенных частной собственностью, не замечая, что разделение труда превращает общество в единый трудовой коллектив. По существу, они, а за ними и австрийцы, переносят на общество точку зрения естествоиспытателя, рассматривая его (общество), как меха­ническое взаимодействие индвидуумов, из совокупности кото­рых складывается их orcle naturel.

С изложенным интересно сопоставить следующие слова Бем-Баверка, сказанные им в рецензии на книгу Менгера «Последования и т. д.»: «Задача новой школы (суб’ективной есть смещение исторического и органического методов, как господствующих методов теоретического исследования в соци­альных науках... и... восстановление точного атомистическо­го направления ¹). Что это, как не возврат к давно уже пре­взойденной стадии развития общественных учений, рассмат­ривавших человеческое общество, как союз автономных лич­ностей, основанный на добровольном соглашении. Прав, таким образом, Зомбарт, указавший, что исторические зачатки суб’єктивного направления коренятся в естественно-правовом учении¹ о меновом обществе^{[145] [146]).}

Здесь кстати будет заметить, что взгляд на общество, как на простой аггрегат индивидуумов, породил другую ветвь пси­

дологического направления—математическую ' школу, наивно расчитывающую математическими формулами заполнить не­достаточность логических предпосылок и тем избежать необхо­димость экономического анализа изучаемых явлений. Теоре­тики этого течения не могут понять, что с помощью одной только формальной логики немыслимо охватить динамику общественного процесса, который вообще не укладывается в строгие математические законы. В общественных науках обычно речь идет не о точных законах, а о тенденциях, вскры­ваемых с помощью абстрактно-аналитическою метода; метод же «математиков» имеет ограниченное значение при исследо­вании социальных явлений, так как «их формулы суть про­стое повторение на языке цифр известных тенденций, обна­руживаемых обыкновенным абстрактным анализом» *). Эту слепую веру в магическую силу формул мы видим у Шапош­никова, русского представителя математической школы, когда на поставленный австрийцам упрек в неизбежности пороч­ных кругов в их учении, он отвечает снова указанием на воз­можность логического решения при отправлении от индиви­дуального к социальному, стоит только... применить доста­точное число уравнений^{[147] [148]). Впрочем, действительная ценность этой школы определяется уже одним тем, что она умудряется примирить применение математических формул с суб’єктив­ними оценками и мотивами, что тем не менее не мешает тому же Шапошникову уверять, что только «математики» явля­ются истинными маргиналистами [149]).}

Сравнение австрийцев с теоретиками, «века разума» можно продолжить и в другом отношении.

«Просветители» в своих построениях отправлялись от аб­страктного человека, человека вне времени и пространства, и, поэтому, имели пристрастие к робинзонадам. При вниматель­ном же рассмотрении оказывалось, что их гипотетический Ро­бинзон обладал всеми качествами представителя тогдашнего третьего сословия, собиравшегося ликвидировать историческое наследие в лице стеснявших его развитие исторических пере­житков. «Это—робинзонады, пишет о них Маркс, которые от-

нходь не являются, как воображают историки культуры, только реакцией против чрезмерной утонченности и возвратом к яко­бы согласной с природой жизни... Все это видимость и только эстетическая видимость больших и малых робинзонад. Здесь мы видим скорее предвосхищение буржуазного общества, которое зародилось в XVI в. и в XVIII приблизилось гигант­скими шагами к своей зрелости... Это не исторический ре­зультат, а исходный пункт истории¹).

Австрийцы целиком сохранили точку зрения абстрактно­го индивида, «человеческой природы вообще» или иначе — homo oekonomicus, вместе с приверженностью к робинзонадам с тем только отличием, что их Робинзон, по меткому замеча­нию Каутсюого, не трудится и предметы своего потребления на­ходит, подобно древним израильтянам, упавшими с неба.

Маркс едко высмеял склонность экономистов к робинзо­надам, отнеся ее к безвкусным выдумкам XVIII в.^{[150] [151]).- «Чело­век есть в буквальном смысле zoon politicon, пишет он, не только общительное животное, но и до такой степени животное общественное, что только в обществе и может обособляться, как самостоятельная единица. Производство обособленных личностей вне общества, как редкая возможность для циви­лизованного человека, случайно заброшенного в необитаемую местность и динамически уже в себе самом носящего обще­ственные силы—такая же бессмыслица, как развитие языка вне совместно (курсив Маркса) живущих друг с другом говорящих индивидов» [152]).}

В действительности, изолированные люди—нелепая химе­ра: всегда человек жил не только среди природы, но и при­надлежал к определенной социальной среде—орде, семье, ро­ду, общине и т. и., через посредство которых он воздействовал на природу. Живя в обществе, личность развивается в непре­рывном взаимодействии с общественной средой и подчиняется ее законам. «Общественные отношения господствуют над людь­ми, хотя являются одновременно продуктами людей, как холст, сукно и пр.» ^[153]).

Теоретики суб’ективной школы, в соответствии со своими

метафизическими взглядами, противоставлягот развитие ин­дивида развитию общества. Они не видят, что история совер­шается не помимо людей, а через людей, сознание которых определяется их общественным положением; сами австрийцы дают тому немало доказательств.

Вот первый случайно попавшийся пример. «Зачастую че­ловек. пишет Бем-Баверк, отправляющийся утром на биржу с целью продать акции, при внезапном повышении курса, мигом превращается в покупателя этих вещей»¹). Возь­мем другое доказательство из нашей современной экономиче­ской действительности. Суб’ективно-психологический метод совершенно бессилен об’яснить переживаемый нами этап эко­номической политики, сводящейся к воздействию на рыноч­ные отношения на почве рынка и средствами рынка. Как раз постигший наше хозяйство осенний и зимний кризис 1923—24 г. и трудности борьбы с ним наглядно показывают, какие препятствия стихийно-развивающаяся экономическая жизнь воздвигает сознательному ее регулированию даже со стороны государства, обладающего основными элементами про­изводства, не говоря уже об отдельном индивиде, на котором «суб’ективисты» строят свою теорию.

Суб’ективные оценки индивидов не могут выйти из об'єк­тивних рамок общественных условий. Капиталистический строй, несмотря на расцвет в нем индивидуализма, также не может избежать действия этого закона. Каждый капиталист стремится, по крайней мере, к средней норме прибыли, каж­дый рабочий добивается заработной платы не ниже своего це­ха, каждый агент менового общества руководствуется в сво­их расчетах рыночной ценой. Углубление процессов обобщест­вления характеризует прогрессивную роль капитализма по сравнению с предшествовавшими общественными формами. Бот что пишет об этом Гильфердинг: «Капиталистический спо­соб производства—и в этом его историческое значение, кото­рое позволяет видеть в нем преддверие социалистического об­щества,—более чем какой-либо из прежних способов произ­водства, делает человека общественным существом, т.-е. он ставит его индивидуальное существование в зависимость от общественных условий, в которых человек находится. Он де-

!) Б.-Баверк,—«Основы теория ценности хозяйствен, "благ», пер. Санина, стр. 76. Курсив Бема.

лает это в антагонистичной форме, создавая два больших клас­са, при чем общественный труд становится функцией одного, а пользование продуктами труда—функцией другого класса¹'',. Точно также правильна мысль Другого немецкого экономи­ста, что «ценность... действует на хозяйствующего суб’єкта, как освобожденное от индивидуального сознания отношение между людьми и вещами и диктует ему с силой, которой он не может противостать, хозяйственное поведение. Область, где человек прибегает к суб’ективным оценкам, не рынок»²).

Ставя во главу угла независимую личность, представите­ли психологической теории провозглашают свободную от об­щественного процесса волю хозяйствующего суб’єкта, повто­ряя заблуждение тех, кто рассматривает человека только как причину, но никогда как следствие; про них и их человека можно сказать словами Гете: «ег meint zu schieben und 1st geschoben».

Происхождение этой методологической ошибки прекрасно выяснено у Плеханова,: «Когда людям кажется, что данные общественные отношения созданы их свободной волей, то тут повторяется та вечная иллюзия, благодаря которой «люди не сознают себя как следствие». «Всякая данная система отно­шений создана волею людей, но воля людей направляется на создание этой системы, по причинам от людей независящим. Прежде чем стать причиной, воля является следствием и за­дача социологии, как. науки, заключается в том, чтобы по­нять как следствие ту волю общественного человека, ко­торая направляется на создание данной системы обществен­ных. отношений» ³).

В силу этого психологическому учению свойственно за­блуждение, которое в логике называется методом об’яснения

idem per idem⁴). Беря за отправную точку, при анализе

___________ ; ' '*| ~ •! ’ ■’тя;

^х) Гилвфердинг,—-«Бем.-Баверк, как. критик Маркса», Гооиад. 1920 г., стр. 65. В стремлении совреміенного хозяйствующего суб’єкта—(капитали­ста—'вырваться из сферы действия экономических законов как раз и

заложен® причина кризисов в капиталистическом обществе.

²) Perlmutter-Menger и. die oesterr. Schule der Nat.-Oek., 28.

⁸) Плеханов. «Несколько' слов в защиту эко®. маторда. «Об. за 20 лет». Курсив Плеханова.

⁴) Приведенной положение Плеханова, по-нашему, является об’ясне- ниіем ошибки, в которую впал т. Марецний, приписавший австрийцам, как снецифическую особенность их экономических категорий, телеологи-

капиталистического общества, хозяйствующего суб’єкта вне исторических условий, в противоположность Марксу, беру­щему типичное общественное отношение—связь капиталиста и рабочего на рынке в форме самостоятельных производите­лей—представители суб’ективной школы упускают из виду, что этот их тощий персонаж, абстрагированный от своих об­щественных определений и превращенный в какой-то метафи­зический абсолют на подобие «автономной» личности идеали­стов, на деле выглядит иначе. При близком рассмотрении лег­ко убедиться, что он не изолированный «атом», каким его скон­струировала их бесплодная фантазия, а член исторически определенной общественной организации, внутри которой он несет определенную социальную функцию, обусловливающую его мотивацию. В своих общественных отправлениях он вы­ступает не как человек вообще, который действует в соответ­ствии с общечеловеческими свойствами своей природы, не как бесплотный homo oekonomicus, но как человек противостоя­щий в своем общественном качестве, в свойственной ему клас­совой сущности другим людям.

Здесь теоретики предельной полезности следуют примеру классиков, в частности Рикардо, с тем отличием, что англий­ский экономист заставлял первобытных рыбаков и охотников прибегать для расценки своих орудий к расчетным таблицам, бывшим в употреблении на лондонской бирже в 1817 г.¹), тогда как австрийцы заставляют агента капиталистического обще­ства действовать подобно первобытному зверолову или ры­баку. ' ¹ •.'

Увлеченные процессом абстрагирования и изолирования, австрийцы забывают свой собственный совет, что можно от­влечься от таких особенностей, которые несущественны для изучаемого' явления^{[154] [155] [156]), и достигают результата, прямо противо-}

положного своим ожиданиям: перед ними оказывается аб­стракция не только не существующая, но прямо-таки немысли­мая. Их обманутое воображение просто пе замечает, что оно оперирует в действительности над человеком менового обще­ства, который таит в своей подсознательной области связь с коллективом, от которого он искусственно отторгнут, и мстит за пренебрежительное отношение к его особенностям тем. что часто приводит своих творцов в логический тупик.

Впрочем, австрийская школа в лице Бема в конце кон­цов спохватилась, что их изолирующая абстракция перехва­тила через край. Бем высказал это в своем отзыве о книге Штольцмана Die soziale Kategorie: «Я так же, как и Штольц- ман, убежден в том, что фактический строй проявляющихся во вне отношений цены и дохода должен быть об’яснен сов­местными взаимно-переплетающимися влияниями чисто-хо­зяйственных и социальных факторов силы... Эта глава соци­альной экономии еще не написана удовлетворительным обра­зом. Теория (пред. пол. Л. Э.) должна быть и будет готова от­ветить на это» ¹).

Выход из логического тупика Орженцкий, приверженец предельной полезности, полагает найти в том, что он вместо изолированного суб’єкта отправным пунктом берет индивиду­ума менового общества^{[157] [158])- Ошибка русского суб’ективиста, очевидно, состоит в игнорировании общественного содержания хозяйствующего суб’єкта, что вытекает из свойственного ему и его иностранным учителям смешения частного хозяйства, как интегральной части капиталистического хозяйства, с изо­лированным. В результате, метод изучения общественных явлений путем восхождения от изолированного к обществен­ному, как у австрийских теоретиков, и от индивидуального к социа,явному, как предполагает Орженетцкий, приводит сто­ронников суб’єктивного направления к жалким результатам. Отсюда сам собою напрашивается вывод, что суб’єктом эконо- • мического исследования, как того требует Маркс, должно быть общество, конкретное, современное буржуазное обще­}

ство, а не автономный хозяйствующий индивид с его инди­видуальными оценками¹).

Подведем словами т. Бухарина итог проанализированно­му нами различию двух методов изучения экономической жиз­ни. «Маркс исследует закономерность результатов инди­видуальных воль, не занимаясь исследованием их самих; он исследует закономерность общественных явлений безотносительно к их связи с явлениями из области индивидуального сознания». И далее. «Суб’ективизм австрийской школы, намеренное изолирование хозяйствующего суб’єкта, абстракция от социальных связей с неизбежностью приводят к логическому краху всей системы; последняя оказывается столь же мало удовлетворительной, как старая теория издержек производства, беспомощно верте­вшаяся в заколдованном кругу^{[159] [160]).}

Отвергнув общественные условия, как об’єктивную грани­цу человеческой деятельности, австрийцы, однако, не провоз­глашают свободной воли хозяйствующего суб’єкта вообще и указывают несколько простейших естественных категорий или сил, по терминологии Бем-Баверка, определяющих поведение индивида. Одна из них выражена в соблазнительном по про­стоте основном положении, возвещенном тем же Б.-Баверком. «Самым могущественным мотивом — и, пожалуй, единствен­ным, действие которого обладает такой степенью всеобщности и силы, что в результатете его, наперекор всем противодей­ствующим, получаются вполне ясные законы,—является забо­та о благополучии нашем собственном, отчасти же о благопо­лучии других лиц, с которым нас связывают хозяйственные узы» ^[161]). Здесь субъективный теоретик совсем не замечает, что он, в сущности, говорит о физиологических явлениях, которые интересны для естествоиспытателя и мало должны занимать экономиста. В порыве безудержного генерализирования и уп­рощения ои нашел простейшую категорию, из которой, по его мнению, развивается вся общественная ткань. Беда только в

том, что с таким трудом найденный основной принцип обще­ственного развития, в силу своей всеобщности, отказывается служить при исследовании истор и чес к и-опреде леп­ной общественной формации.

Та же судьба постигает и другую вечную категорию.'Как известно, Б.-Баверк вводит в политическую экономию еще одну всеобщую категорию — время, действие которой создает раз­личную оценку настоящих и будущих благ, при чем усердие апологета заходит так далеко, что даже естественный бег вре­мени монополизируется исключительно в пользу капиталиста. В соответствии с этим, капитал—не общественное отношение, выражаемое в вещи, а «совокупность продуктов, которые служат как. средство добывания благ» Щ свойство, присущее вещам как таковым.

Оценку подобного способа «об’яснения» экономических категорий мы находим у Маркса. «Капитал есть накопленный труд, служащий средством для нового производства. Так гово­рят экономисты. Что такое чернокожий раб?—Человек черной расы. Одно об’яснение стоит другого. Негр есть негр. Только при определенных отношениях он становится рабом. Бумаго­прядильная машина есть машина- для прядения из хлопка. Только при определенных отношениях она становится капи­талом ^{[162] [163]).}

Несмотря на- это, Бем-Баверк не перестает твердить, что политическая экономия должна служить об’яснению явлений капиталистической действительности. Критикуя Маркса, ин требует от его теории трудовой стоимости полного соответствия даже отдельной меновой сделке. В полемике с Дитцелем он указывает, что в споре о правильности той или другой теории ценности «res nosta agitur»; «от науки требуют, чтобы она представила нам истинное зеркало действительности, и это мы, теоретики предельной полезности, всегда стремились сделать... Настоящее место действия нашей теории—вся социальная эко­номическая действительность. Наша теория ценности не стои­ла бы ни гроша, если бы не была в состоянии показать, что она отвечает целиком живой действительности» ^[164]).

Рядом с этим насмешкой над собственными взглядами яв­ляется уверение, что его теория прибыли приложима и к со­циалистическому строю, где он, вполне последовательно со своей точки зрения, ожидает прибыли на, капитал.

Таким же характером отличается утверждение Визера, что хозяйственная ценность, под которой он понимает суб’єктив­ную оценку благ, присуща не только меновому хозяйству, но равно домашнему хозяйству вполне изолированного индивиду­ума, как и социалистическому строю. Поэтому, он говорит не о ценности, а о естественной ценности, naturlicher Wert^J). Точно так же поступают «суб’ективисты» и с рентой, припи­сывая ее происхождение естественным, а не общественным ус­ловиям; словом, почти все важнейшие категории капиталисти­ческого хозяйства оказываются в их представлении действи­тельными для всех исторических периодов. Совершенно есте­ственным, поэтому, является следующий общий вывод Менге­ра: «Экономический характер благ, категорически утверждает он, ни в коем случае не предполагает человеческого хозяйства в его общественной форме. Если надобность в благе изолиро- ванно-хозяйствующего суб’єкта превышает доступное его рас­поряжению количество, то подобные блага будут для него экономическими благами» ²).

С указанной точки зрения характерен подход суб’ектив­ной школы к анализу меновых отношений. Беря обмен, не как явление, в котором получает свое выражение определенная исторически-преходящая форма распределения, соответствую­щая данным отношениям производства и характеризующая об­щественный строй, но как изолированный акт, она тем самым отрезает себе путь к открытию законов общественного разви­тия. Количественные отношения меновых пропорций она вы­водит из качественного различия душевных элементов участ­ников меновой сделки. Ясно, что добраться до общественных законов тут совершенно немыслимо, к тому же здесь легко впасть в отмеченный нами выше логический круг, так как психологический «материал», над которым орудуют австрийцы есть материал менового' 'Общества.³). С другой стороны, теоре-

*) Ом. Wieser-Grundriss der Social-Oekonomie.

«) Основы полит, окон., общая яасть, 60, дер. с нам. О. Тиктииа, и И. Абесгауза, под іред. Орженцкого.

•’) Ом. Богданов,—-«Обмен и- технква». Об. Оч. реал, мшровоззір.

тики суб’ективной школы, в соответствии со своими частно­хозяйственными воззрениями, по существу индивидуализиру­ют меновые операции. С их точки зрения каждая меновая сделка, в силу своего индивидуального характера, есть непо­вторяемый случай, частный акт, ничего общего не имеющий с такими же явлениями во всем меновом обществе. Поэтому, для них представляет познавательную ценность обмен, продик­тованный актами великодушия¹), меновая сделка, об’єктом которой является золотой самородок, и т. п.^{[165] [166]). Больше того. Законы, которые управляют подобными сделками, выдвигают­ся ими в опровержение трудовой теории.}

Маркс, напротив, игнорирует подобные случаи, мало об­щего имеющие с общественным процессом производства и обра­щения. Для него—частный акт обмена есть форма обществен­ной связи. Поэтому, «закон ценности у него указывает не только труд, который при данных технических условиях сле­дует затратить на производство данной товарной единицы, по он характеризует вместе с тем и общественную структуру^[167]).

Маркс исходит из сходства, типичности меновых яв­лений, благодаря чему доходит до обнаружения общественного закона, управляющего капиталистическими отношениями, на основе которого он об’ясняет отдельные явления на поверхно­сти хозяйственной жизни; австрийцы—из ^различия этих явлений, рассчитывая из анализа индивидуального обмена вывести законы капиталистического хозяйства, на деле же достигают, в лучшем случае, понимания отдельных «казусов». В итоге выходит, что австрийцы забывают свой собственный со­вет, который гласит так: «Это смертный методологический грех, если кто в научном исследовании игнорирует именно то, что следует об’яснить» ^[168]). Именно в этот грех и впадают австрий­цы, так как с помощью выдвинутых ими неизменных естествен­ных категорий им никогда не удастся понять differentia speci- fica капиталистического хозяйства. Ведь, если Менгер раз’яс- няет, что «сущность точного направления в области этических (социальных) явлений, состоит в том, что мы сводим челове­ческие феномены к их первоначальным и простейшим консти-

тутивоим признакам¹), то все-таки не следует абстрагиро­ваться до бесчувствия и помнить, что абстракция должна служить для «мысленного воспроизводства конкретного».

Из описанного подхода к экономической действительно­сти вытекает для теоретиков суб’єктивного учения весьма не­ожиданный вывод. Несмотря на то, что они любят всячески толковать о «нашей науке» и даже ополчились против «исто­риков» за их пренебрежительное отношение к политической экономии, как теоретической дисциплине, они сами не подня­ли ее на высоту науки. Больше того. Своими основными по­сылками они в корне отрицают ее.

С одной стороны, поставив в центре своего исследования различные оценки хозяйствующих суб’ектов, подчиненных своим частным индивидуальным законам, они устранили для политической экономии, как науки, всякую опору, ибо суб’ек- тивные оценки в духе психологической школы исключают за­кономерность, а без закономерности существование науки не­возможно. С другой, базирование на естественных категориях и на психологических расчетах изолированного индивида от­няло у экономической науки ее исторический и общественный характер. Но политическая экономия является наукой о со­циальной структуре, достигшей определенной исторической ступени, о производственных отношениях буржуазного обще­ства, которые реализуются посредством движения хозяйствен­ных благ²). В организованном обществе — первобытном или коммунистическом,—внутренние связи ясны и прозрачны и легко регулируются общественной властью. Здесь нет типич­ного раздвоения, свойственного товарному производству, и по­тому тут нет почвы и нет нужды в специфической науке—по­литической экономии. Это как раз и есть тот случай, о котором Маркс говорит, что наука бывает излишня, если форма про­явления и сущность вещей совпадают.

Что же мы видим у австрийцев? О одной стороны, самое

усердное генерализирование, в котором исчезает сама действи­тельность; е другой, — главнейшие проблемы экономической науки сводятся в их трактовке к вечным экономическим ка­тегориям, свойственным всем осуществленным и будущим фор­мам хозяйства. Политическая экономия изображается, как на­ука об измерении человеческой потребности, и ее главнейшая задача сводится к обнаружению, как меновая ценность изме­ряет эту потребность¹). Этим путем стираются различия ме­жду разными эпохами и «исподтишка подсовываются буржу­азные отношения в качестве непреложных естественных зако­нов общества in abstracts» ^{[169] [170]).}

В результате, политическая экономия трактуется преиму­щественно еж наука об обмене—каталактика^[171]). Это—обмен, который, как некий талисман, гарантирует всем его участни­кам, по уверению Бема и др., приятный выигрыш. Как не вспомнить при этом поверхностного гармонизатора Бастиа, который провозглашал в своих Harmonies economiques, что «обмен — это политическая экономия». Недаром Плеханов где-то назвал Бем-Баверка современным Бастиа!

Забота хозяйствующего суб'єкта о своем благополучии ставит во главу угла потребление. Отправляясь от него, авст­рийцы не сворачивают со своего методологического пути. По­требление, как это понимается психологической школой, есть акт чисто-индивидуальный, суб’єктивний. Потребитель имеет дело с продуктом, а не товаром, представляющим обществен­ную категорию. Таким путем теоретики предельной полезно­сти, с другого конца, абстрагируются от общественных отно­шений.

Значение потребления и его место в теоретической кон­цепции психологической школы подробно обосновано Менге- ром. Хозяйством он называет деятельность людей, направлен­ную к применению наиболее целесообразным образом для удо­влетворения потребностей как количества предметов потребле-

пия, таї; и количества средств' производства, доступных распо­ряжению хозяйствующего суб'єкта^х). Вообще «в практической жизни,—авторитетно заявляет он дальше,—-.никто не задается вопросом, какова история происхождения блага, но при. об­суждении его ценности каждый имеет в виду лишь те услуги, которые оно окажет и которых нужно было бы лишиться при отсутствии -его в распоряжении» -’). Крупнейший теоретик пси­хологической школы странным образом ые замечает, что кон­струируемое им «хозяйствование» an und fur sich лежит за пределами политической экономии.

То же самое мы находим в известном произведении Бем- Баверка — «Основы теории ценности хозяйственных благ». Главнейшие события разыгрываются здесь в области потре­бления, именно сюда сходятся все нити сложной, запутанной капиталистической действительности. За тонкими расчетами действующих лиц, оперирующих над грудами «хозяйственных благ», не видно действительного фактора происхождения этих благ — общественного труда — производительной деятельности людей. В другом месте («Капитал и прибыль», I ч., 554—5) Бем дает образную картину взаимоотношения различных мо­ментов хозяйственного процесса — производства, обмена, рас­пределения и потребления, — весьма характерную для эконо­мических взглядов австрийцев. «Поток благ, — живописует венский профессор, — имеет своим источником производство благ, устье — окончательное распределение дохода, предназна­ченное для удовлетворения потребностей; среднее же течение этого потока представляет собою ту промежуточную стадию между появлением и окончательным распределением благ, в которой они в хозяйственном обмене переходят из рук в руки и, благодаря оценке людей, приобретают ценность».

Визер, в свою очередь, отправлятся от презумпции, что «запасы имеются налицо без производства», что, однако, не мешает ему в другом месте опереться на прямо противопо­ложное допущение. Можно подумать, что перед нами не ки­пучая жизнь капиталистического общества с его непотухаю­щими фабричными трубами, а библейские времена $ их ман­ной небесной.

И у наших отечественных суб’ективистов та же картина. «Возникновение продукта и возникновение его свойства цен­ности суть два следствия двух различных причин... Труд — причина появления продукта. Но ценность возникает лЬшь в силу того,' что продукт поставлен в посредственное и непо­средственное отношение к потребителю¹).

После указаний критики (например, Дитцеля) Бем-Ба­верк, хотя и раз’яснил, что теоретики предельной полезности учитывают труд, как технический фактор, независимо от его общественной формы, тем не менее для нас существенным остается то обстоятельство, что теория могла быть развита, и обоснована вне отношения к производству. Впрочем, это совершенно естественно для идеологов деградирующих клас­сов и выразителей интересов социальных слоев, об'єктивним ходом исторического процесса все больше выталкиваемых за пределы производственной жизни. Экономическая функция буржуазии, сводящаяся не к «производству ценностей», а к их распределению определяет «мотивацию» ее теоретических представителей.

В связи с точкой зрения австрийцев на потребление уже на данной стадии нашего исследования возникают сомнения. Как правильно утверждает теория предельной полезности, блага служат для потребления и вызывают, благодаря этому, интерес со¹ сторны хозяйствующего суб’єкта.. Но потребность имеет свойство возобновляться после своего удовлетворения, а блага свойством саморазмножения не обладают. Поэтому, чтобы удовлетворение потребностей не остановилось, общество должно озаботиться возобновлением запаса, что не может быть достигнуто обменом, а лишь производством. Если же взять общество в какой-нибудь определенный момент, при данном запасе благ, как это любят делать австрийцы, то распределение благ будет обусловлено общественными отно­шениями, при которых избытку на одном полюсе соответ­ствует недостаток на другом, а сами общественные отношения изменяются с изменением производительных сил. В силу этих соображений, основное положение всей теории о зависимости суб’єкта и его потребностей от наличного запаса благ оказы­вается производным явлением.

Маркс, в полном согласии со своими историческими взглядами, исходит, в противоположность австрийской школе, из труда, как основного фактора общественной жизни, сле­довательно, из примата производства над потреблением.

«Первая теоретическая разработка современного способа производства — меркантильная система, — пишет он, — необ­ходимо исходила из поверхностных явлений процесса обраще­ния... Действительная наука современной экономии начи­нается лишь с того времени, когда теоретическое исследова­ние переходит от процесса обращения к процессу произ­водства» ¹).

Во «Введении», представляющем собой руководство по марксистской методологии, он говорит: «Предмет настоящего исследования—это прежде всего материальное производство... Производство является, таким образом, исходной точкой, по­требление — конечной». Подвергши глубокому диалектиче­скому анализу зависимость между различными сторонами хозяйственного процесса, он продолжает: «Результат, к кото­рому мы пришли, заключается не в том, что производство, распределение, обмен и потребление—одно и то же, но что все они образуют собой части целого, различия внутри единства». И далее. «Определенная форма производства обусловливает собой, таким образом, определенные формы потребления, рас­пределения и обмена и определенные отношения этих различ­ных моментов друг к другу».

От правильного решения вопроса о взаимоотношении про­изводства и потребления зависит, что будет положено в основу ценности: труд или потребность. Это вскрывает вместе с тем происхождение австрийской внепроизводственной тео­рии ценности.

Мы находим немало исторических иллюстраций к при­веденным здесь мыслям. Приведем несколько примеров в под­тверждение справедливости высказанных соображений. Раз­витие производительных сил порождает новые потребности. «Разве потребность в нотариусах не предполагает собою та­кого гражданского права, в котором выражается лишь опре­деленное развитие собственности, т.-е. производства»^{[172] [173]). Про­}

ведение железных дорог создало потребность в езде по же­лезным дорогам, до этого конечно, неизвестную. Электрифи­кация, в свою очередь, изгонит из употребления лучину и керосин.

С другой стороны, новая потребность развивается и упро­чивается, когда уже созрели материальные условия ее раз­решения. История человеческого гения насчитывает множе­ство открытий и изобретений, оказавшихся преждевремен­ными, даже стоивших жизни нетерпеливым изобретателям только потому, что развитие производительных сил внутри существующей общественной формации еще не достигло тою уровня, при котором эти открытия и изобретения могли бы осуществиться.

Таким образом, Маркс придает огромное значение раз­витию производства, росту производительных сил. Как раз в этом — самое уязвимое место теории предельной полез­ности, базирующейся на отношении суб’єкта к наличному запасу, происхождение которого не интересует суб’єктивного теоретика. Поэтому, австрийцы беспомощны пред лицом д и и а м и к и, т. - е. там, где речь идет об общественных процессах¹).

Такие признания раздаются со стороны самих предста­вителей психологической школы. Так, Шумпетер с порази­тельной беззаботностью признается: «Наша теория, поскольку она прочно обоснована, не об’ясняет важнейших явлений со­временной хозяйственной жизни... К сожалению, мы не можем обнадеживать читателя относительно будущего развития на­шей науки в этом направлении»^{[174] [175]). В согласии с этим заявлением Шумпетер развивает в той же книге мысль о необходимости двух принципиально различных теорий для статики и динамики, для периода хозяйственного равнове­сия и периода хозяйственного развития, не замечая, что такое деление единой экономической науки искусственно, ибо ста­тика лишь отправный пункт, мысленный факт, конетруи-}

руемын для целей научного познания динамических процес­сов ¹).

Теперь демаркационная линия между двумя интересую­щими нас мирами для нас совершенно ясна. Один мир— мир труда и неустанного развития. Другой — мир застоя и опасливой оглядки на будущее. Здесь труд — есть беспокой­ство и заботы, вытекающие из пользования благами жизни.

Ясно вместе с тем, что теория предельной полезности с ее поисками окончательного разрешения экономических про­цессов в переживаниях потребителя слишком ненадежна, что­бы вести нас по лабиринту капиталистической действитель­ности. Нельзя даже признать справедливой претензию рассма­тривать ее, как психологический ключ к поведению агентов рынка, ибо, смешав психологию с политической экономией, она не могла не притти к поверхностным рассуждениям в области обоих наук.