13. Свобода собственности (18.5.1993)

155 «Я хочу вступить во владение этой материей, этим целым, по­этому она не остается бесхозной, своей собственной» (§ 52, с. 110). Моя воля так смела не попусту. Она не знает вне себя такой интим­ности овладения, такого вникания в собственно своё земли; она не верит, что вне ее что-то способно так прильнуть к земле, к вещи, к телу, так упиваться породнением с тем, что становится своим.

В юридической терминологии выражение «физический за­хват» имеет свой формальный смысл, но если ему в гегелевском немецком языке соответствуют слова die korperliche Ergreifung, то можно быть уверенным, что он думает тут не о переводе латинско­го термина, а слышит телесный захват. Ясна размытость, теку­честь такого захвата, его плавный переход во что-то другое. Я за­хватил вещь рукой, но если краешек схваченного высовывается из ладони, не вся булка уместилась в кулаке, то выступающий конец принадлежит уже не мне, и сосед по хлебной очереди уже имеет право его спокойно отломить? Наверное нет. Если хлеб в сумке, т. е. вне руки, то всё равно я его телесно имею или это уже не теле­сное владение? «Я совершаю вступление во владение рукой, но ее охват может быть расширен... То, что я беру ею, может само стать средством, которое позволит мне брать и дальше», welter greifen (112). Ни в существе воли, ни в существе мира нет ничего такого, что проложило бы отчетливую границу между ними. Рука сама собой тянется к миру. Не у кого-то одного «загребущие руки», а рука вообще такая, распущенная, не знающая удержу, пока нет этого удержу. Откуда он придет, вот в чем вопрос. Где источник

ограничения.

Попробуем думать так. Выйдем за страницы «Философии права», но если кто-то скажет — за край гегелевской мысли, то

156

В. В. БИБИХИН

можно будет спорить. У этой мысли, как у всякой настоящей мыс­ли, нет запретов на развертывание, есть только недосказанности.

Река времен в своем теченьи Уносит все дела людей И топит в пропасти забвенья Народы, царства и царей77*.

Безусловная скованность воли присутствием мира имеет дру­гой характер, чем обреченность на это присутствие. Условия, в которых находит себя воля, условны, но безусловен характер эк­замена, лежащий на этих условиях, когда не безразлично, а может быть единственно важно, как будет пройдена проверка воли этими условиями. Расхоложенность, к которой располагает переменчи­вость условий, обманчива особенно из-за краткости времени, от­пущенного на экзамен. От достаточности времени зависит, успеет ли воля прийти к решению или нет. Но эта зависимость не такая, что решение вырабатывается со временем. Никакого времени не хватит для решения, если нет решимости на принятие — безуслов­ное — условий экзамена. Кроме того, решение, если оно приходит, появляется всегда вдруг, «сразу». Решение не функция времени. Вместе с тем время, не будучи достаточным условием, в каком-то смысле оказывается безусловно необходимым в отличие от других условий, которые заменимы, не необходимы в такой же мере, как и не достаточны.

Когда решение задачи найдено, экзаменующийся спокойно кладет свои записи на стол и выходит из помещения. Он знает те-

77* Неточное цитирование из последнего стихотворения Г.

13. СВОБОДА СОБСТВЕННОСТИ

157

перь, что все условия и обстоятельства экзамена, включая степень его подготовленности, были только условиями, по отношению к которым решение, условиями не созданное, а пришедшее само, с самого начала, когда еще оно не было «найдено», было един­ственным необходимым, достаточным и безусловным условием. Пока решение еще не найдено, примат решения еще не ясен, всё в неизвестности и все условия имеют смысл помощи, которая никогда не достаточна, и помехи, которая всегда может оказаться достаточной для срыва решения. Сама помощь (как подсказка на экзамене) может оказаться фатальной помехой. Помеха в свою очередь может оказаться помощью. Всё спутано в неисправимой неопределенности не чем другим, как пока-еще-отсутствием ре­шения. Нет смысла поэтому искать последние причины запрета внутри самого запрета и последние причины зла внутри самого зла. Как ни будет казаться, что мы сейчас уловим источник по­мехи, запрета, зла, их суть не прояснится иначе как в свете реше­ния, имеющего такой независимый и безусловный характер, как сказано выше. Между условиями воли и ее решением проходит обрыв, к которому сводится весь интерес воли, перепад между решающим и не решающим для нее. Раньше чем мы имеем дело с помощью и помехой, добром и злом, мы захвачены различием, к которому сходится весь интерес, между тем что оказывается ре­шающим для искомого решения, и тем что не решающее для него. Таким образом, мы вынуждены решать с самого начала, задолго или во всяком случае до того, как решение пришло (решать, что в условиях существенно и что нет, с чего начать и в чем допустимо изменить условия).

Аристотель: первое по существу дела для нас как раз никогда не открывается при первом приближении. Гегель: «Человек в сво­ей непосредственной экзистенции... есть нечто чуждое своему по­нятию», читай — схватыванию (Begriff) собственно своего в себе (§ 57, начало). Чуждое, или в переводе 1990 г. внешнее, сказано в оригинале тем же словом в другой форме, что отчуждение.

158

В. В. БИБИХИН

дать себе экзистенцию как лишь свою, как свободную экзистен­цию» (там же78*). В своем немецком языке Гегель синтаксически («... свою, свободную...») восстанавливает связь, которая встроена в историю нашего языка, ведущего свободу от своего. Человек призван вывести своё понятие в действительность, в энергию, в полноту дела или работы, проработки (эргон). Пока этого нет, для Гегеля нет речи о преодолении отчуждения. Оно преодолева­ется здесь; и вырождение попыток его преодоления на путях по­литики и экономики в демагогию и тиранию было медлительным и тягостным доказательством гегелевского раннего тезиса.

Гегель один безусловно прав против миллионов (я не преуве­личиваю) демагогов, и на Гегеля же они указывают пальцем: он допускает рабство. Да, он допускает рабство, при том что говорит, что человек не предопределен к рабству. Мало ли что заложено в понятии человека. Всё это до проработки понятия остается «голым долженствовованием», ein bloBes Sollen, из тех, которые составляют идеологию и полностью исключены в философии (философское абсолютное надо всегда уже осуществилось). «То, что кто-то раб, лежит в его собственной воле, как в воле народа лежит, если он под ярмом» (§ 57, Прибавление). Несправедливое рабство тут на своем месте79.

Мы видели, как Гегель опровергает реализм, веру в вещи как они сами по себе стоят, ожидая познающего исследователя, который будет извлекать из них их законы. Научный реализм опровергается коровой, которая приходит и съедает траву вместо признания за травой самостоятельности. «Лишенная самости» вещь открывается (Offenbarung, откровение вещи) «через измене­ние, уничтожение, пожирание вещи» и «вещь так выполняет свое назначение» (§ 59). Но обязательно ли идеализм ведет к уничтоже­нию вещи? В «воле собственника», присваивающего вещь по пра­ву при-своения ее ей же самой, вещь уже опережающим образом достигла своего назначения. Только если мы промахнулись мимо двоякости при-своения вещи, мы вступаем на путь истрепывания, пожирания, уничтожения вещи, в котором ее суть всё-таки не бу-

78* Ср.: «Философия права»..., с. 114.

79 Явлинский прав, когда иронизирует над интеллигентами, дожидающи­мися волеизъявления народа. Когда он после этого призывает интеллигентов «рожать власть», то сомнительно, что предстоящие человеку роды должны быть действительно родами власти. Нельзя надеяться на прояснение современных отношений между властью и народом, пока не было еще основательных разрабо­ток, хотя бы издалека равноценных гегелевским. Ср. мой текст «Власть России» («Новая юность», 1994, 1).

13. СВОБОДА СОБСТВЕННОСТИ

159

дет до конца достигнута именно потому, что мы упустили самое начало отношения к ней, отдание ее самой себе. Растрачивание вещи — не суть собственности.

Основание собственности (своего) — в возвращении вещи ее собственности (своему). Растрачивание (утилизация) вещи плохо и само по себе, и главное потому, что оно, возможно, мешает про­ступить в вещи свободе своего. Нелепо приписывать присвоению уничтожение и пожирание как окончательные формы; на то и сво­бода, чтобы оставаться свободной. Она даст о себе знать, как ее свободной воле будет угодно; ее пути ей не предписаны и не свободе проверять себя, действительно ли ею выполнены увечные критерии собственности, «изменение, уничтожение, пожирание», потребление. Свобода не спросит, считать ли ее собственность собственностью. Если кто-то знает о собственности из первых рук, то свобода (!).

Применение вещи к полноте ее осуществления дает право владеть ею. Поле есть поле лишь постольку, поскольку оно дает урожай (§ 61). Как разумная воля знает в себе и для себя, что ей делать с полем, так она знает, что ей делать с миром. У Андрея Битова есть персонаж, на редкость чуткий и одновременно чужой себе, потерявший себя. Он оказывается в Переделкине, и посе­лок, лесок, пригорок, постройки, дорога видятся ему «траченны­ми» как молью, изъеденными до трухи, до рассыпающейся пыли взглядом поэта, Бориса Пастернака. В переделкинском пейзаже не осталось ничего живого, всё существенное уже взято, вынуто тем взглядом. Одного взгляда поэта достало, чтобы взять весь урожай целого места и не оставить ничего другим. На этом месте теперь возможна лишь иллюзия собственности владения — или требуется снова то, чего у Монахова, персонажа Битова, как раз нет: своеобычной свободы, способной вернуть собственность всему пейзажу. — Поселок взят во владение, потреблен до дна, уничтожен, съеден взглядом без покупки, без порубки вишневых садов, без перестройки, без порубания топором. Как такое стало возможным? Только разумная свободная воля знает сама в себе, как она овладеет вещью.

«Кто поэтому тратит поле, тот собственник его целиком, и пу­стая абстракция — признавать еще какую-то другую собствен­ность на этот предмет сам по себе» (§61, конец). Если «весь объем употребления» мой, то и «вещь как моя полностью проникнута моей волей», и после этого пуста заявка, что в каком-то другом смысле, скажем по юридическим документам, вещь принадлежит другому. «Собственность, всегда и полностью лишенная пользова-

160

В. В. БИБИХИН

ния, была бы не только бесполезна, но уже и не была бы собствен­ностью» (§ 62). В нашем примере из А. Битова собственность на что бы то ни было в Переделкине стала невозможной, но не столь­ко потому, что всё здесь уже растрачено Борисом Пастернаком, а потому, что новый житель поселка, Монахов, оказался уже не­способен после поэта увидеть место своими глазами.

Широко понимая допущение юстиниановского имуществен­ного права, что практическое пользование может превращаться в юридическое владение, Гегель решительно вводит свободу соб­ственности, Freiheit des Eigentums, как норму для будущего. Когда Маркс объявил, что орудия производства, включая землю, принад­лежат тем, кто ими пользуется, завод рабочему, поле крестьянину, то это и было своеобразной попыткой исполнения гегелевского пророчества из § 62 «Философии права»: «Около полутора тысяч лет назад благодаря христианству начала утверждаться свобода лица и сделалась, хотя и у незначительной части человеческого рода, всеобщим принципом. Что же касается свободы собствен­ности, то она, можно сказать, лишь со вчерашнего дня получила кое-где признание в качестве принципа. Это может служить при­мером из всемирной истории, который свидетельствует о том, какой длительный срок нужен духу, чтобы продвинуться в своем самосознании, и который может быть противопоставлен нетерпе­нию мнения» (118). Юридический владелец без освоения владе­ния «пустой господин», leerer Herr, а настоящий собственник по праву свободы собственности тот, кто делает из нее употребление. У Маркса простая ясность этого принципа затемнена и спутана введением общественной собственности, т. е. нового правово­го и властного механизма. Не нагруженная техникой внедрения в жизнь, не смятая нетерпением, гегелевская мысль готова ждать, пока не победит сама ее манящая прозрачность (как Аристотель ждет, что победит дружба, а не механизмы социальные). Кто спо­собен вернуть вещи ее саму, — поднять поле, взять всё от орудия труда, сыграть на скрипке, — тот пусть будет ее собственник, а всякому, кто путается под ногами, выставляя права другого рода, место на свалке истории.

Переведем теперь Гегеля буквально. «Вот уже близко к полу­тора тысячелетиям, как свобода лица начала расцветать через хри­стианство и стала общим принципом среди, впрочем, малой части человеческого рода. А свобода собственности со вчерашнего дня, можно сказать, здесь и там была признана как принцип. — Пример из мировой истории о долготе времени, какое нужно духу, чтобы шагнуть вперед в своем самосознании, — и против нетерпения

13. СВОБОДА СОБСТВЕННОСТИ

161

мнения». Случайно ли энергичная гегелевская краткость так раз­мазана в русском идеологизированном переводе. Не вина ли марк­систов в том, что они так и не осмелились настоять на старатель­ном прочтении Маркса, не говоря уже о Гегеле, социалистическим правительством и народом. Сейчас из-за дискредитации упро­щенной марксистской философии страна метнулась в обратную сторону от направления, к которому по Гегелю движется челове­чество, — в сторону от свободы собственности, к закреплению формальной собственности за «пустыми господами». Впрочем, и нам, сегодняшним, Гегель советует не спешить и набраться терпения; «мировой дух» работает медленно и верно, его сроки это тысячелетия. Тем хуже для мнения, если оно спешит и пута­ется. Если в чем-то и можно быть уверенным, так это в свободе. «Перед лицом свободы ничто не имеет значения, она есть всеоб­щее, которое должно [философское должно с обоими смыслами, долженствования и неизбежности] достигнуть утверждающего наличного бытия (Dasein), нет ничего, что могло бы быть для нее границей, отрицанием»; «В мире нет ничего выше права, основа его — пребывание божественного у самого себя, свобода; всё, что есть, есть осуществление существования божественного, самосо­знание духа у себя, это наличное бытие божественно, оно самое священное» (к §§ 29, 30, с. 394)

Самое трудное в разделе о собственности «Философии пра­ва» — § 65, где вводится тема отчуждения, овнешнения (Entaus-serung). Мы помним, что о главной собственности, о «внутрен­ней собственности духа» Гегель говорить не хочет. И только по поводу отчуждения и в связи с ним Гегель всё же заговаривает о «собственности духа». Мы вроде бы уже подготовлены к тому, что с собственностью будут неожиданности. Мы понимаем, что «право собственности — высокое право, оно священно, но при этом остается очень подчиненным, оно может и должно нарушать­ся» (394). Но всё-таки слишком неожиданно прочесть в коротком § 65 сразу вслед за определением «настоящего отчуждения» — оно есть «объявление воли, что я уже не буду больше рассматривать вещь как мою, — следующее: «настоящее отчуждение... есть на­стоящее вступление во владение вещью», или лучше перевести буквально: «отчуждение есть истинный захват владения», die Entausscrung eine wahre Besitzergreifung ist. Мы отчасти подготов­лены тем, что только что читали о свободе собственности. Вещь принадлежит тому, кто ей возвращает ее саму, обращается с ней по ее истине. Это значит, что вещь имеет право быть благодаря мне свободной и от меня, насколько она самостоятельна от меня.

11 В. В.Бибихин

162

В. В. БИБИХИН

Делая ее своей, при-сваивая ее, я для себя даю ей свободу от себя. Перед такой собственностью всякая другая тускнеет.

Длинное прибавление к этому § 65, запись слушателя (с. 404-406 русского перевода 1990 г.), тоже требует разбора. Здесь мы читаем сначала то, что хорошо знаем по Марксову изложению в «Капитале»: вещи превращаются соразмерно своей ценности в товар и тогда всё особенное, индивидуальное в них оценивается одной мерой, деньгами. Дальше то, что у Маркса уже затемнено. В способности так свести вещь к простоте ее всеобщей ценно­сти — огромное достижение духа. Деньги — «самое осмысленное владение, достойное идеи человека. [...] Чтобы у какого-то народа были деньги, он должен достичь высокого уровня образования» (405). Деньги более умная форма собственности чем товар. В про­стых деньгах товара нет — и он в них есть, да еще какой: любой. Деньгами вдруг отперт целый мир товаров. Горстка монет в руке, и как я свободен, как мне открыты все пути. В такой-то сумме денег может быть выражено всё богатство страны. Вместо того чтобы приклеиться как улитка к листу к этому куску земли и стать его придатком, насколько выше свобода владения ценностью просто, способной измерить что угодно. Деньги — отчуждение, овнешнение, Entausserung, мое расставание с натурой, но такое отчуждение более истинно — свободно, духовно, разумно, изобре­тательно, — чем взятие в обладание, захват. В меру отчуждения (овнешнения) через деньги я вступаю в более чистое обладание настоящим.

Благодаря деньгам я встаю вне миллиона вещей, моя веще­ственная собственность тем самым очищается. Следующим ша­гом на этом пути я отчуждаюсь также и от денег, отделываюсь от них, как отделался через них от натуры. Какая собственность остается моей после этого второго отчуждения? Я оказываюсь чистым собственником моих «неотчуждаемых субстанциальных определений», возвращаюсь путем отчуждения к моей внутренней собственности духа, к личности, в конечном счете — к собствен­но мне самому. Гегель предлагает неожиданный и действенный критерий для радикального отличения любой собственности от собственности духа (свободы воли, нравственности, религии): не­уничтожения давностью. Приведу свой пример. Было бы нелепо мне пойти сейчас требовать от внука Алексея Пешкова, чтобы он отдал мне 20 копеек, которые его дед взял взаймы у моей ба­бушки, Аграфены Брянчаниновой, когда он катал ее в Нижнем на санках, а потом забыл отдать. По праву давности те денежки моей бабушки для меня пропали. Но совсем другое дело мои права на

13. СВОБОДА СОБСТВЕННОСТИ

163

слово. Если я долго, очень долго, десятилетиями не мог говорить свободно, у меня было взято взаймы знание себя, которое взвалили на себя другие, то это не значит, что если еще, скажем, десять лет мне не дадут говорить свободно, то мне по-честному придется признать, что это мое право по другому праву, праву давности лет, от меня навсегда ушло. Или если народ был несвободен двести лет, то еще через, скажем, сто лет несвободы он по праву давно­сти теряет претензии на свободу. Свобода, речь, слово — это мое, субстанциальное, собственно собственное; здесь право давности не работает и отчуждения стало быть нет. Или всё-таки есть?

Забыто авторство, например, гомеровских поэм. За давностью тысячелетий забыты достижения древней генетики, неизвестно, кто и как вывел домашних животных, — подвиг, о повторении которого современная генная инженерия может только отдаленно мечтать. Забыто, кто и как создал мир и кому мы должны быть постоянно благодарны за сохранение чуда существования.

Таким образом, похоже, что отчуждено может быть в конеч­ном счете всё. Критерий давности тоже оказывается относитель­ным, хотя и очень полезным в своем диапазоне. Отчуждается мысль. Личность-воля отдает себя своему (род-ному), которое присутствует в ней через нее; не имея права увести себя из жизни, она признает за государством право жертвовать ею, брать ее всю целиком себе. Государство как идея (род) — «действительная сила» личности, которая в сердцевине личности отчуждает лич­ность от нее самой (§ 70).

Стало быть, «внутренняя собственность духа» в конечном сче­те не моя? Собственно собственность не моя? Нет, не моя, говорит Гегель; государство в его идее имеет на нее больше прав чем я. Здесь открывается новая тема. Что такое гегелевское государство, мы не знаем; его связь с идеей и родом (на-родом) пока только тема для разбора. Что такое «нравственная идея» мы тоже пока не знаем. Собственность как чья тает, остается только собственность как суть, как рождение рода.

75 лет марксистского государства в России остаются памят­ником уникального опыта, попыткой осуществления «свободы собственности» и отчуждения собственности вплоть до такой пол­ноты, когда никакого «кто» при собственности не остается. Этот опыт пошел вкривь и вкось. Мы на 75 лет или больше опоздали читать Гегеля и вдумываться в его мысль. С нами произошло то, от чего предостерегал Плотин: когда душа в «психастении» слабеет для видения, она падает в тень видения, практику, и обречена там безысходно искать то, что не умела найти в себе.

164

В. В. БИБИХИН

Тоска по тому, что Гегель называет нравственностью, в чьем пространстве мы находим государство и народ, делает так, что только через безусловное отчуждение человек приходит к полно­те свободы. Именно в меру возвращения индивида к себе в нем растет родное, «тяга к такой объективности, когда человек лучше унизит себя до раба и до полной зависимости, лишь бы только уйти от мучения пустоты и отрицательности». Пустота и отри­цательность— свойства субъективности (§ 141). В § 328 Гегель определяет воинское мужество на службе государству: «Отдание личной действительности... само отчуждение как экзистенция свободы... высшая самостоятельность для-себя-бытия... пол­нейшее послушание и отбрасывание собственного мнения и рас­суждения, т. е. отсутствие собственного духа и интенсивнейшее и охватывающее ежемгновенное присутствие духа и решимость, самые враждебнейшие и притом личные действия против индиви­дов при полностью беспристрастной, даже доброй настроенности к ним как индивидам».

«До раба и до полной зависимости, лишь бы только уйти от мучений пустоты и негативности». Право и право собственности «личности» само для себя не существует. Как виноград опадет без опоры, так право должно «обвиваться вокруг некоего в себе и для себя прочного дерева» (§ 141, конец). Действительна только бес­конечная идея. В нее уходит — личность? индивид? нет, они оста­ются в своей пустоте и негативности со своими сникающими «пра­вами». В идее спасается новое, рождающееся, то, что отчуждается последовательно от вещей и имуществ, потом от товаров, потом от денег, потом и от интеллектуальной собственности тоже, от соб­ственного духа. В том, что Гегель назвал «внутренней собствен­ностью духа», вся собственность в конечном счете уходит в такую » себя, о которой бессмысленно спрашивать, чья она. Она своя. Вы хотели другого, утверждения личности в ее неотъемле­мых правах? Как, на каких основаниях? Я спрашиваю вас, что во мне, — конечно, привыкшем к себе, пристрастившемся к своим привычкам, которые я даже от себя скрываю и тем прочнее их держусь, — что во мне, если не считать скверностей, скучных и смешных тайн, гадостей, из которых часто и состоит вся моя индивидуальность, принадлежит только мне и не роду? Особенно во мне настоящем, которого я мог бы не стыдиться, как я не сты­дился бы тела, если бы тело было достойным тела, как не нужно стыдиться обнаженному Аполлону? То, чем я прикипаю к себе, скрытные мелкие слабости, на самом деле есть у всех, только все это скрывают словно сговорившись; наоборот, уникально и всего

13. СВОБОДА СОБСТВЕННОСТИ

165

реже встречается то, что составляет суть каждого и чего ни у кого нет в полноте, родное, ни в ком отдельном не вмещающееся, желанное каждому, кто хочет стать собой, и достижимое только в меру моего превращения в человека. Стань же наконец челове­ком, говорю я себе, и говорю себе то, что каждый из миллиардов говорил и говорит, и одновременно совершенно редкостное, един­ственное, не потому что я особенный и взращиваю в себе что-то небывалое, мою особую человечность, а как раз наоборот, потому что то самое общее (Гераклит), спасительное, бесконечное, в ко­тором я укроюсь, и есть настоящий я.

Здесь мы задеваем главное в философии, в мысли, во мне. Не время бросать Гегеля. Мы только прервем его чтение, но не разго­вор об идее-роде, рождении и народе, о собственности, к которой Гегель вплотную подходит в «Философии права». Попутной зада­чей остается чтение нашего Розанова в его мысли о роде и разбор свалки вокруг него. В конце пути к своему-роду будет светиться мир, неизвестный, на который загадочно указывают три значения этого русского слова. Милый мир Розанова.

О Гегеле, с которым мы временно расстаемся, Рудольф Гайм говорит в конце своей книги «Гегель и его время» (1927), что слова о Гегеле, задуманные австрийским поэтом и писателем Францем Грильпарцером (1791-1872) как иронические в 1855 году:

Was mir an deinem System am besten gefallt? Es ist so unverstandlich wie die Welt80

почти перестали звучать насмешливо через три четверти века. Теперь, через полтора века, ирония в них нам не слышится уже совсем, слышится что-то совсем другое.

Помня о равенстве идея-род-народ-государство, прочитаем на­последок отрывок начала третьего раздела («Государство») треть­ей части («Нравственность») гегелевской «Философии права»:

«Государство есть действительность нравственной идеи — нравственный дух как откровенная (offenbare) сама себе отчет­ливая субстанциальная воля, которая себя мыслит и знает и то, что она знает и поскольку это знает, исполняет» (§ 257). «Это субстанциальное единство есть абсолютная недвижимая самоцель, в которой свобода приходит к своему высшему праву, так что эта конечная цель обладает высшим (hochste, превосходная степень) правом против одиночек, чей высший долг — быть членами госу-

80 То, что мне всего больше нравится в твоей системе, — что она так же непонятна, как мир (нем.).

166

В. В. БИБИХИН

дарства» (§ 258). Пусть праволюбивая читательская личность не спешит возмущаться. Гегель сейчас отдаст ей то, чего она требует: он скажет, что в гражданском обществе, в коллективе «интерес отдельных людей как таковых высшая цель», точно как записано в нашей новой конституции, как если бы государство было то же самое что гражданское общество, коллектив. К этой разнице сво­дится всё — между коллективом, сообществом, собранием людей, договорившихся между собой и выбравших себе руководство людей, — я решениям этого сообщества обязан не подчиняться, если не хочу, — и тем, чему я принадлежу и все принадлежат, а это в тех же людях, в том же коллективе, собрании, сообществе «идея в себе и для себя», «вечное и необходимое бытие духа», «вне зависимости от того, познается она или не познается единичным человеком» (там же). На беду всякой конституции, не догадавшей­ся учесть, что обществом правит не обязательно что-то понятное людям, об этом догадаются как раз те, чьи бесчинства конституция призвана вроде бы остановить.

Идее любому коллективу, даже самому большому, не га­рантировано не изменить. Значит, настоящая работа еще только предстоит. Работа сначала черновая, разбора завалов. Но ничего страшного. Всякую свалку можно со временем разобрать, хотя всего больше грязи вокруг главного. Между своим и своим, между собственным и собственным, между родом и родом (родом как мысленным обобщением и родом как родным), между толпой и го­сударством различить в конечном счете удастся, тем более что для нас нет ничего важнее. Вещь, которую Гегель называет дух народа («государство в качестве духа народа есть вместе с тем проникаю­щий все его отношения закон, нравы и сознание его индивидов», § 274), есть, и ее надо найти, хотя для этого придется разобрать большую грязную свалку вокруг «духа народа» и потом по-новому услышать эти слова, дух как захватывающее веяние, народ как мир.

«История духа есть его дело, ибо он есть только то, что он делает, и его дело состоит в том, что он делает себя здесь — себя в качестве духа — предметом своего сознания... истолковывая себя для себя самого. Это постижение есть его бытие» (§ 343). Дело духа должно быть чем-то другим, чем выработка постановлений и выполнение планов, — может быть, чем-то похожим на согла­сие между заметной работой вспашки поля весной и невидимой работой весенней природы. Дело духа — свое, говорит Гегель. Узнай себя. Лучше слышать в этом «узнай» то, что уже еле слыш­но подсказывает язык. Он напоминает о родах. Человеческий род всегда в родах.